Сказка о ведьме, укравшей Изумрудное сердце

— Грибы? Ягоды? Может, в лесу что-то сорвала? Она у вас одна гуляет?

— Да куда ж ей, — всплеснула руками Клара. — Третью ночь не спит! Третью! Кричит, как режут ее, глазоньки закрыть не может, а как задремлет, так сразу вскидывается. С двора ни ногой, я за ней хвостом…

«Три ночи. Не спит. Кричит. Запомнить».

Я протянула руку и коснулась лба девочки. Кожа была липкой и прохладной. Не горячей. Совсем не горячей.

И тут в голове все посыпалось, как коробки с верхней полки.

«Отравление. Съела что-то. Или выпила. Тогда что? Грибы? Нет, говорят, не ела. Ягоды? Волчьи ягоды, вороний глаз, как там еще… Не ела. Врут? Не врут. Мать бы знала. Или нет? Дети тащат в рот все подряд, мой племянник в три года съел кусок мыла…

Инфекция. Шея. Шея не гнется, голова болит, свет… Менингит? Я полгода до «Аргентум» сидела на линии записи в детскую поликлинику, там был скрипт: "Температура есть? Сыпь есть? Может ли ребенок прижать подбородок к груди?" Если нет, сразу скорая, без записи, без очереди. Подбородок к груди. Она не может. Она даже повернуть голову не может.

Но температуры нет. При менингите же температура? Должна быть. Наверное. Я не помню. Я не врач!

Бешенство? Слюна… Бред, бред, она просит пить, при бешенстве боятся воды, кажется. Кажется! У меня все "кажется"!»

Девочка снова всхлипнула, и Мэтью привычным движением вытер ей губы. Опять эта белесая, тягучая нитка. Много. Слишком много для ребенка, который жалуется, что во рту сухо.

«Сухо, а слюна течет. Как это вообще сочетается? Так не бывает. Или бывает? Запомнить. Сухо и слюна. Зрачки. Шея. Голова. Не спит. Пить хочет. Три ночи. Молоко».

Я повторяла это про себя, как когда-то повторяла номер договора, который клиент диктовал скороговоркой, пока у меня зависла программа.

А потом из-под этого списка всплыла третья мысль. Холодная и неприятная.

Зрачки.

Где-то я читала про какую-то траву, от которой расширяются зрачки. Красавка. Белладонна. «Прекрасная дама». Итальянки капали ее сок в глаза, чтобы взгляд был томным и бездонным… Бесполезный факт из бесполезной статьи, которую я пролистала в обеденный перерыв между «Десятью признаками, что вы выгорели» и рецептом пирога.

И вдруг бесполезный факт перестал быть бесполезным.

«Сам втихаря, как мышь в углу, мазь покупаешь за сало!»

Мазь. Кузнец покупал мазь. У ведьмы. У Ады.

Для кого?

У меня похолодели не только пальцы, но и затылок, и спина, до самого копчика. Я посмотрела на огромные ладони Мэтью. Обожженные, в старых белых шрамах. Может, для себя. Для ожогов. Кузнецам же нужна мазь от ожогов. Наверняка для себя.

Наверняка.

«Не спрашивай. Не сейчас. Если спросишь и он ответит "для нее", ты тут же и ляжешь. Прямо у порога».

И тогда из глубины паники вылез мой старый знакомый — тот самый едкий офисный циник, который раньше помогал выживать на сменах, а теперь решил добить меня окончательно.

«Адель, думала, всё так просто? — пропел он с издевательским смешком. — Хотя разве вытащить чужого ребёнка с того света — это работа для девочки из колл-центра?..»

«Заткнись», — подумала я.

«Вчерашний оператор колл-центра лечит ребенка в средневековой деревне. Отличный сюжет. Чем закончится, напомнить? Костер. Тебя сожгут, дорогая. Не за то, что ты ведьма, а за то, что ты не справилась. Возьми себя в руки Адель, хоть раз в жизни!».

«Заткнись. Заткнись. Заткнись».

Потому что голос был прав. В этой сказке у Ады не было счастливого финала. Ее вели по главной улице, в цепях, которые, возможно, выковал вот этот самый человек. Если девочка умрет, а я стояла рядом и смотрела ей в глаза, тогда цепи мне обеспечены. А если не умрет…

Если не умрет, то, может, у Ады впервые появится кто-то, кто закроет ее ладонью.

Надежда была такой глупой и такой отчаянной, что мне стало стыдно. И все равно я за нее ухватилась.

— Я… — голос сел. Я облизнула пересохшие губы и начала заново: — Мне нужно домой.

— Домой?! — взвилась Клара. — Ребенок кончается, а она домой!

— Там записи, — я поднялась так резко, что потемнело в глазах. — Там… книги. Травы. Мне нужно посмотреть. Я не могу вот так, наугад, я могу сделать хуже.

Про «хуже» я сказала честно. Честнее, чем они могли себе представить.

Потому что в травах я разбиралась примерно как свинья в апельсинах. Я знала ромашку. Ромашку продают в аптеке в пакетиках по двадцать штук. Еще я знала мяту, потому что ее кладут в мохито. И крапиву, потому что в детстве в ней валялась. На этом мои познания в фармакологии заканчивались.

Зато в доме у Ады лежала тетрадь. Толстая, потрепанная, с загнутыми уголками. Я открывала ее утром, пыталась разобрать и сдалась на пятой странице. Буквы там плясали, как пьяные на свадьбе, половина слов была без гласных, половина с ошибками, а местами хозяйка, кажется, просто рисовала листики вместо названий. Корявая, отчаянная грамота девочки, которую никто никогда не учил писать.

Но это было все, что у меня было.

— Молоко ей больше не давайте, — вырвалось у меня. Я не знала, почему это сказала. Просто это было единственным словом из списка, от которого взрослые в этом дворе вздрагивали. — Никакого. Только воду из колодца. Теплую. Пусть пьет, сколько хочет.

Мэтью смотрел на меня долго. Так долго, что я успела трижды пожалеть, что вообще открыла рот. Потом кивнул.

Я кивнула в ответ. Коротко, как солдат. И развернулась к калитке.

— Ты что ж, так ее и отпустишь?! — зашипела мне в спину Клара. — Одну, без пригляду?! А ну как сбежит, ищи ветра в поле! Или, того хуже, порчу какую наведет, пока мы тут…

— Тише, душенька моя, Эйда пошлю за ней следом, — оборвал ее кузнец. — Пущай приглядит.

Дальше я уже не слушала.

Я бежала.

Сначала по саду, мимо яблонь и падалицы, поскальзываясь на мокрых раздавленных яблоках. Потом через калитку, которую не удосужилась закрыть. Потом по главной улице, прямо посреди деревни, на виду у всех.

До дома Ады было минут тридцать неспешным шагом. Может, и больше: я шла сюда утром и еще плохо ориентировалась в этих кривых проулках. Но сейчас я не шла, а неслась, подхватив юбку обеими руками, и это тело, худое, недокормленное, не приученное к бегу, уже на первой сотне шагов начало мстить. В боку закололо так, будто туда вогнали спицу. Легкие горели. Бубенчики в волосах звенели бешено, без остановки, как колокольчик на двери магазина, в который ломится толпа в Черную пятницу.

— Ишь ты, юродивую гонят! — гоготнул кто-то у колодца.

Я не обернулась.

— Эвона! — визгливо, с каким-то даже восторгом подхватила баба с коромыслом. — Напросилась, еретичка! Бесы гонят уж!

«Бесы, — истерически хихикнула я про себя. — Если бы. С бесами хотя бы можно договориться. Я умею договариваться. Я пять лет договаривалась с людьми, которые хотели моей смерти из-за списания подписки, которую они забыли, что оформили».

Кто-то кинул мне вслед что-то: комок земли или гнилое яблоко, оно шмякнулось о дорогу рядом с пяткой. Собака увязалась следом, захлебываясь лаем, и отстала только у околицы. Какой-то старик перекрестился, прижавшись к забору, будто мимо него промчалась сама чума.

А я бежала и повторяла, как мантру, в такт шагам:

«Зрачки. Шея. Голова. Не спит. Сухо. Слюна. Пить. Три ночи. Молоко.

Зрачки. Шея. Голова…»

Я споткнулась. Чуть не упала, проехалась ладонью по земле, содрала кожу и поднялась, не отряхиваясь.

«Нет. Нет-нет-нет. Не думай. Беги».

«Ты даже не знаешь, что искать, — не унимался голос. Шептал, ласково, почти сочувственно. — Отравление? Зараза? Или то, чего ты боишься больше всего? Выбери вариант от одного до трех. Оцените качество обслуживания, Адель».

Дом Ады вынырнул из-за деревьев, покосившийся, темный, с провалившейся ступенькой, и я влетела в дверь, не сбавляя хода, плечом в косяк. В полутьме пахло сушеной травой, пылью и чем-то горьким. Я рухнула на колени перед соломенной кроватью, вырывая спрятанную тетрадь .

Она раскрылась сама, на середине, на странице, где кривой, прыгающий почерк выводил что-то, похожее на «ат бoли в галаве», и рядом был нарисован листик. Просто листик.

Я уставилась на него, хватая ртом воздух, и впервые за все это время мне по-настоящему захотелось расплакаться.

Примечания

1

Старинная буква «ять» читавшаяся близко к звуку [е].