Сказка о ведьме, укравшей Изумрудное сердце

Застоявшаяся вода. Я сморщила нос, но желание смыть с себя хотя бы часть происходящего никуда не ушло. Покрутилась, ища, над чем умыться. Дважды расплескала воду, бродя туда-сюда с несчастным черпаком, будто это могло что-то решить. Вытащила старый медный таз, полила на каждую руку по очереди, остатками умылась и прополоскала рот.

И тут я осознала, насколько сильно я хочу пить. В горле пересохло и сдавило. Следующий черпак опустошила быстро, жадно, торопясь, чувствуя, как прохладная и не самая приятная влага раскатывается по горлу, гася вспыхнувшую жажду.

Вытерла губы рукавом. Я посмотрела на дверь — тонкую доску, что отделяла меня от всего этого мира. Вздохнула глубоко и сделала шаг. Замерла перед самым выходом.

Внутри опять все задрожало. Было страшно. Очень страшно. Так страшно, что хотелось сесть обратно в сено и притвориться, что ничего не происходит, что стоит закрыть глаза и все вернется. Но страх, что бездействие убьет меня быстрее любого чужого приговора, был сильнее.

— Давай, Адель, ты справишься, — втянула воздух, задержала в легких. — Как говорил Адриан, нужно начать с малого. Так давай попробуем починить эту кузницу.

Выдохнула. Посмотрела на дверь и, не давая страху шанса вернуться, дернула ее на себя.

Свет ослепил резко, но недолго. Покосившиеся пороги, поломанный забор, завядшие кусты, разбитый фонарь. Вот и все мое имущество. Глаза защипало, и я не сразу поняла почему.

Глава 6

Чем дальше я отходила от леса, тем светлее и радостнее становился мир вокруг. Мрачные ели и темные вековые деревья сменились дикими плодовыми: яблонями с мелкими, еще зелеными плодами и разросшимся терновником. Появилось пение птиц, шелест, гудение пчел в высокой траве. Вскоре деревья и вовсе расступились, открыв вид на раскинувшиеся поля, где выращивали подсолнухи и что-то похожее на пшеницу. Тяжелые желтые головы стояли ровными рядами, все до единой повернутые в одну сторону, и от этого поле казалось живым и внимательным. А затем показались и первые дома.

Деревня выглядела на удивление светлой и аккуратной — полной противоположностью той, что описывалась в сказке. Солнечный свет заливал серый камень, которым были уложены импровизированные дорожки. Дома аккуратные, не особняки, но достаточно комфортные для жилья. Где-то победнее, из сруба, как и моя хижина, где-то подороже, из камня, с крышами, крытыми свежей соломой. Ровные, не покосившиеся заборы сменялись друг за другом, а за ними тянулись грядки, ухоженные и выполотые до последнего сорняка. Где-то кричали гуси, кудахтали куры. Вдали послышалось мычание коров. Но людей — никого.

Тихая деревенька убаюкивала, смывая страх. Впервые я почувствовала себя спокойно. Даже позволила себе остановиться на мгновение, прикрыть глаза и вдохнуть аромат свежескошенной травы, теплой пыли и чего-то сладкого, медового. На мгновение мне показалось, что не было никакой хижины, не было никакого Бриджтауна с его высотками. Никакого переезда в Бриджуотер тоже. И снова я дома, в Сент-Этель, смотрю, как отец косит траву, пока мать готовит нам блинчики. И на душе сразу так хорошо.

— Чегой встала!

Тяжелый резкий толчок в плечо вырвал меня из ностальгии, и я едва успела сменить позу, чтобы не упасть. Мимо шла старуха неприятной, скверной наружности, ведя за собой корову. Она не смотрела на меня — прошла мимо с премерзкой, злорадной усмешкой.

— Аккуратнее! — фыркнула я, но та лишь цокнула в ответ и пошла дальше, увлеченная своим самомнением и своей коровой. Открыла калитку, впустила корову во двор, оглядела меня так, словно я была куском грязи, а не человеком, и громко хлопнула калиткой.

— Вот сука старая, — прошептала я себе под нос, сжимая плечо. — Чтоб тебе пусто было.

Я замерла, осознавая, что только что сказала. Это точно была я? Я, которая могла часами объяснять старушкам по телефону, как перезагрузить роутер и на какую кнопку на пульте нажать, только что произнесла такое? Внутри все смешалось — от стыда до дикого страха. Потребовалось время, чтобы взять себя в руки и пойти дальше, не срываясь в самобичевание.

Вскоре дома у полей сменились садами, клумбами, небольшими торговыми лавками, и послышались голоса.

«Как далеко же ты живешь от людей», — подумала я, выходя на оживленную улочку.

В воздухе смешались ароматы теплой выпечки, дыма и цветов. Где-то смеялись дети, кто-то кричал через улицу, что свежий хлеб испекли, где-то играла веселая музыка. Островок идиллии, мирной человеческой жизни.

Я подошла ближе, на музыку. Мужчина играл на гиттерне, а вокруг него прыгал, будто пританцовывая, маленький, неаккуратно стриженный, но все равно очаровательный трехлапый спаниель. Он поднимался на задние лапы, крутился и снова падал на все три, будто путал собственные движения, и от этого зрелище становилось только милее. Я сама не заметила, как начала хлопать вместе со всеми, слегка покачивая головой в такт музыке. Колокольчики в волосах тихо зазвенели.

Боковым зрением я уловила, как одна женщина обернулась на меня, затем шепнула что-то другой. Они посмотрели и отошли в сторону. Когда музыка стихла, пришло осознание, что больше никто не хлопал и все смотрели на меня.

Неприязнь, ненависть, раздражение. Все это было в глазах жителей деревни. Даже мужчина-артист, завидев меня, побледнел и подхватил собаку на руки, прижав к груди, как прижимают ребенка. Сердце болезненно сжалось.

Так вот каково это — быть тобой, Ада.

— Чегой тебе надобно, юродивая? Аж из своей норы нос показала, — подбоченившись, спросила женщина, что заметила меня первой. — Стоить тут, головешкой своей качаеть.

Я замерла, пытаясь привыкнуть к говору, который был хуже, чем у той кричащей незваной гостьи.

— Я… — в горле встал ком, тело обдало холодом до кончиков пальцев. — Я…

— Чегой «я»? — разозлилась женщина. — Говори живей. А то ж гляньти на нее: проклятиями сыпать мастерица, а как поймали, так язык проглотила.

Двое мужчин злобно рассмеялись, закивав.

— Не могли бы вы подсказать, пожалуйста, — я прочистила горло, — где я могу найти жену кузнеца?

— Ишь как заговорила, поглядите, аристократка! — заметил кто-то в толпе, и все засмеялись, а я стушевалась.

— Клара? На кой тебе? — заговорила вторая женщина. — У нее девка болеет.

— Какие дела у Клары с этой еретичкой-то? — поддакнула девушка помоложе. — Шла бы ты, коль мужу ее не сказали, что колдунья женушку его ищет.

— Да-да! — согласилась первая женщина. — Верно, Марта, говоришь. Иди отсюдова, к себе на болото. А то худо будет.

— Вы не понимаете… — начала было я, но горло сжалось: один из мужчин, похожий на медведя, вышел вперед, загораживая мне остальных.

— Сказано иди отсюдова — так иди, юродивая, — прорычал он сквозь зубы. — Иль у тебя деньги появились? Ты мне да Хилде за овец должна, забыла поди, как потравила их?

Он подошел ближе, и я почувствовала запах медовухи. Прежде чем его здоровая рука коснулась моего предплечья, моя рука машинально дернулась, отбивая ее с такой силой, что послышался шлепок. Тело затопила злоба, страх вперемешку с отчаянием: как загнанный в угол зверь, я была готова растерзать того, кто мне угрожает.

— Не смей. Меня. Трогать, — прорычала я, наступая и заставляя мужчину попятиться от неожиданности. — Еще раз я учую тебя ближе чем на расстоянии руки — не только овец не досчитаешься.

Я испугалась сама — той вспышки и тех слов. Отпрянула в сторону ровно в тот момент, когда мужчина выпрямился, и если раньше в его глазах читалось насмешливое раздражение, то теперь там горела злость. Он шагнул на меня, но рядом появился невысокий мужчина в черной сутане.

— Освальд, остановитесь, — проговорил священник, поднимая руку. — Гнев есть грех.

Освальд стушевался и опустил голову. Со стороны он был похож на ребенка, которого отчитали.

— Простите, святой отец, — пробурчал он под нос.

— Бог простит, — кивнул тот. — А мы увидимся завтра на службе.

После он повернулся ко мне. И я поняла, что его теплый отеческий голос — лишь обманка. Передо мной стоял мужчина средних лет, на вид около сорока. Гладкие, будто зализанные русые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. А вот глаза… Ясные, голубые, почти прозрачные, они смотрели на меня холодно и остро, оценивающе, будто он видел перед собой не человека, а что-то похуже, что уже не спасти. В чертах лица, в строгой линии губ и форме подбородка было что-то смутно знакомое, словно я уже видела его раньше.

— Аделаида, ты, как всегда, дерзишь и сеешь смуту, — его голос стал строже, чем когда он отчитывал здоровяка. — Не надумала ли еще посетить службу? Иль решила помочь добрым соседям с подготовкой к празднованию?

— Не надо нам такой помощи, отец Кларенс! — фыркнул кто-то за его спиной и тут же ретировался.

Я смотрела на то, как едва заметная злость исказила его холодное лицо, но он не обернулся, глядя прямо на меня и ожидая ответа.

— Отец Кларенс, — произнесла я, — я ищу жену кузнеца. Возможно, вы ее видели? Это очень-очень срочно. — Мой голос дрогнул.

— Клару? — священник нахмурился и посмотрел на меня так, словно я дала ему пощечину, а не попросила о помощи. — Зачем тебе она?

— Я обещала ей помочь, она приходила… — затараторила я, но остановилась, заметив, как он бледнеет, а черты лица становятся острее.

Прикусила губу. Люди разошлись, но лишь для того, чтобы наблюдать со стороны.

— Ее дочь больна, не до тебя ей, — ответил он резко. — Я провожу тебя к ее мужу.

Не сказав больше ни слова, отец Кларенс развернулся на пятке и направился вглубь деревни. Я растерянно смотрела ему вслед, слушая, как за спиной шелестят перешептывания. Внутри всё сжалось в тугой узел. Кузнец, что выковал цепи для ведьмы, сейчас окажется передо мной живым, дышащим человеком и от этого во рту становилось кисло.

— Аделаида?

Священник обернулся, и я наконец разглядела то, чего не заметила раньше: нос. Вороний, с высокой горбинкой, острый, как клюв. Стервятник. И я послушно шла за ним прямиком в логово того, кто приложит руку к моему «очищению» на костре.

— Иду.

Голос вышел тонким, чужим, и я торопливо зашагала, догоняя.

Мы шли молча вдоль лавочек и палисадников. Люди почтительно расступались перед ним, а на меня косились, и это уже даже не смущало, а забавляло то, как быстро благоговение на лице сменялось отвращением. За один вздох, за пол-шага. Напряжение в животе скручивалось всё туже, и мысль о том, что меня может прихватить где-то в кустах, в этом платье, без единого клочка бумаги, пугала больше священника. Я дитя дождя и асфальта. И об этом не хотелось даже думать.

Воздух постепенно менялся. Медовая сладость полей отступала, вытесняемая едкой горечью угля, чем-то маслянистым, тяжелым, и дымом, что оседал на языке металлическим привкусом. Когда дышать стало почти невозможно, отец Кларенс остановился перед распахнутыми настежь дверями.

Я сглотнула и подошла ближе.

Звон молота оглушал. Каждый удар прошивал воздух и отдавался у меня под ребрами. Внутри, в багровом полумраке, над наковальней трудился мужчина, больше похожий на медведя. Металл под его руками пел высоко и жалобно, и я поймала себя на том, что считаю удары, будто это могло чем-то помочь. Кларенс не окликнул его. Просто ждал, сложив руки перед собой.

Лязг оборвался. И тишина, упавшая после, оказалась такой густой, что я услышала собственное дыхание. Человек-медведь проворчал что-то, вытирая огромные руки о край фартука, и зашагал к нам.

— Чего надобно? — Голос был низким, хриплым, но не злым. Мужчина лет сорока с хвостиком, с красным от жара лицом и густыми рыжими волосами, тронутыми сединой. Рыжие брови сошлись у переносицы, серые, будто выцветшие глаза смотрели цепко. Короткая, но густая борода обрамляла лицо. — Да еще и в такой компании.

— Аделаида, — голос отца Кларенса звучал высокомерно, хотя кузнец, на две головы выше и вдвое шире, мог прихлопнуть его одним пальцем за такую дерзость. — Говорит, к ней приходила Клара. Просила о чем-то.

— Клара? — кузнец нахмурился. — Какие дела у Клары с юродивой?

Он посмотрел на меня, молча требуя ответа.

Я сжалась. Язык прилип к небу, ладони вспотели, и я чувствовала, как жар от горна печет левую щеку, пока правой касается сквозняк из-за спины. Кларенс вздохнул, не скрывая раздражения.

— Ну чего язык проглотила? — кузнец скрестил руки на груди.

— Она тебя боится, Мэтью, — священник одернул его, назвав по имени. И почему-то казалось, что дело было вовсе не в моей защите.

— А может, не хочет говорить при твоей богослуживой заднице, — фыркнул Мэтью, ухмыльнувшись.

Отец Кларенс уже открыл рот, но я прочистила горло и заговорила первой.

— Клара приходила утром, просила снадобье для Лю-Люси, — прошептала я на выдохе и всё равно запнулась. — Я хотела помочь, но не помню, что давала в прошлый раз. И даже если давала, возможно… нужно, — пальцы сами собой сжали рукав поношенного платья, и я смотрела только на них, на побелевшие костяшки, — нужно осмотреть Люси. Возможно, то ле-лекарство н-не помогает.

Я подняла голову только тогда, когда молчание стало невыносимым.

Оба смотрели на меня. Кларенс — с холодной, ровной ненавистью. Мэтью — так, что я невольно отступила назад.

— Как ты смеешь? — прошипел священник, но кузнец поднял руку.

— Тихо. Клара и ее честь — моя забота, не твоя, — оборвал он. — Я сам разберусь. Ступай.

— Клара мне не чужая! — воскликнул Кларенс. — Честь моей сестры — и моя честь, а не только какого-то там кузнеца!

Ой-ей-ей.

— Какого-то кузнеца?! — Мэтью побагровел. — Этот какой-то кузнец, между прочим, хотел ее в город увезти, пока ее братец твердил, что в деревне ей будет лучше!

— А что ей делать среди городских модниц? Она деревенская! — священник отступал, но огрызаться не прекращал.

— Да я бы ее в люди вывел! А не то что с бабами на лавках трындеть! — зарычал кузнец.

«Прям как чихуахуа, лающая на питбуля», — пронеслось в голове, и я еле сдержалась, чтобы не прыснуть.

Пришлось вмешаться, хотя зрелище доставляло мне странное, стыдное удовольствие. Время. У меня было время только до сумрака. Я втиснулась между ними, закрыв собой священника, растянула руки и, зажмурившись, затараторила:

— Пожалуйста, мистер кузнец, перестаньте!

Приоткрыла один глаз. Мэтью смотрел озадаченно, и краска с его лица уже сходила.

— Времени мало. Я правда хочу помочь.

— И ты позволишь?! — закричал из-за моей спины священник и дернулся, когда я резко обернулась.

— Иди отсюда. Сам с девкой разберусь, — ответил кузнец.

— Да как ты!

— Смею! Иди, давай. Помолись лучше о здравии да о чистом моем рассудке, пока я тебе чего не вышиб.

— Я расскажу всё Кларе!

— Рассказывай! И матери, и отцу, и иконам своим.

Мэтью дернулся вперед. Кларенс отпрыгнул и зашагал прочь, бурча под нос что-то про богохульство и мерзость.

Я осталась с кузнецом наедине и невольно шагнула назад, когда он повернулся.

— Не трону, не боись, — сказал он уже спокойнее. — Чего Кларе понадобилось? Зачем пришла?

— Я сказала все как было, — ответила я, разглядывая свои пальцы.

— И давно ты Люси так спаиваешь настоями своими?

— Не помню.

— Чего?

— Не помню, говорю! — рявкнула я, вскинув голову. — Головой приложилась, не помню!

— И чего орать-то, — пробурчал Мэтью, и глаза у него округлились. — Мазь у тебя хорошая. Колени быстро заживляет. Но вот так тебе на слово, чтоб Клара за помощью, да за моей спиной…

— Можешь у нее спросить, если правду скажет, — ответила я. — Она времени дала до сумрака.

Он хмыкнул, а я вдруг поняла, что с ним говорить оказалось легче, чем со всеми остальными. И не только потому, что он меня слышал. Слова у него были другие. Никаких «чегой» и «отсюдава», от которых сводило зубы.

— Спрошу. Ступай за мной.

Он стянул фартук и кинул его на ближнюю скамью.

— Эйд, присмотри за кузней, пока не вернусь.

— Будет сделано! — послышалось из глубины кузницы.

Голос был до одури знакомым. Я прищурилась, вглядываясь в багровый полумрак кузни, но там не было никого. Кузнец уже шагал впереди, и я бросилась следом, стараясь поспеть за его широкими шагами.

Примечания

1

Старинная буква «ять» читавшаяся близко к звуку [е].