Сказка о ведьме, укравшей Изумрудное сердце

Тогда я сделала то, что делают все нормальные люди в кошмаре: с силой ущипнула себя за предплечье. Кожа тут же отозвалась болью, на ней остался красный полумесяц от ногтей. Я ущипнула ещё раз, сильнее, до слёз.

— Твою ж мать… — выдохнула я и тут же зачем-то прижала ладонь ко рту. Хотя, если честно, происходящее заслуживало выражений и покрепче.

Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна.

Память подбросила последний кадр до того как я погрузилась в сон: жёлтое пятно торшера, расползающиеся перед глазами буквы, холод пола… Я упала в обморок. Точно. Я упала в обморок, и меня… что? Куда-то увезли? Но это не больница. В больницах пахнет хлоркой и лекарствами, а не травой и дымом. В больницах белые потолки и капельницы, хотя увидев такое, стены должны быть мягкими, а руки связаны, однозначно.

«Меня похитили», — мелькнула мысль, и от неё стало почти легче. Похищение — это страшно, но это хотя бы объяснимо. Про такое пишут в новостях, про такое снимают сериалы. Я села, и солома подо мной зашуршала. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле и мешало дышать.

И тут я посмотрела на свои руки.

Это были мои руки. Длинные пальцы, знакомая форма ногтей. Но в то же время — чужие. Кожа казалась смуглее, чем моя, а под ней угадывалась сила, которой никогда не было в моих руках, привыкших только к клавиатуре и кружке кофе. Я повернула правую ладонь. На костяшке указательного пальца всегда был быть крошечный шрам — я в детстве упала с велосипеда, содрала кожу до крови, и мама заклеивала ранку пластырем с утятами. Этот шрам был со мной двадцать лет. Я знала его наизусть.

Шрама не было.

Зато на пальцах темнели кольца — старое серебро, мутные непрозрачные камни. Я никогда не носила колец. Я даже не смогла бы сказать какой у меня размер.

— Так, — произнесла я как можно спокойнее, хотя голос предательски дрожал. — Так. Спокойно. Этому есть объяснение. Всему всегда есть объяснение.

Объяснения не было.

Я попыталась дышать по квадрату, как учили на корпоративном тренинге по стрессоустойчивости: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре. На втором «квадрате» я сбилась и поняла, что просто судорожно хватаю воздух ртом. Паника подступала, сжимала грудную клетку, и никакие трюки с дыханием против неё не работали.

Мне нужно было увидеть себя. Немедленно.

Я вскочила на ноги — слишком резко, качнулась, ухватилась за край стола — и заозиралась в поисках зеркала. Его не было. Хижина оказалась проста до аскетизма: стол, пара табуретов, печь, лавка у стены, сундук в углу, охапки трав под потолком. Ни зеркала, ни хотя бы начищенного металла. У стены стояла большая деревянная бочка, до половины наполненная водой. Единственное, что могло показать мне моё лицо.

Медленно, оттягивая момент, я подошла и заглянула в тёмную, неподвижную воду.

Из глубины на меня смотрело моё лицо. И не моё.

Овал тот же. Нос тот же. Но пропали следы усталости, вечные тени под глазами, которые не брали даже самые дорогие консилеры. Кожа была гладкой, с лёгким румянцем на высоких скулах. А глаза… Мои глаза всегда были просто тёмно-карими. Теперь они были чёрными. По-настоящему чёрными, без различимого зрачка, глубокими и пронзительными. Это был взгляд человека, который знает то, чего знать не положено.

Я отшатнулась. Отражение качнулось на потревоженной воде и распалось.

— Это не я, — прошептала я. — Это не я, это не я, это не…

Рука сама потянулась к волосам — и замерла на полпути. Волосы, которые я всю сознательную жизнь стягивала в тугой пучок на затылке, свободно падали на плечи густой тяжёлой волной. Часть их была заплетена в небрежную косу, и в неё кто-то вплёл тонкие кожаные шнурки и крошечные серебряные бубенчики. Я осторожно качнула головой — бубенчики отозвались тихим мелодичным звоном. От этого невинного звука меня передёрнуло. Кто-то заплетал эти волосы. Кто-то вплетал эти бубенчики. И этот кто-то была не я.

Только теперь я разглядела одежду. Длинное, почти до земли платье из плотного тяжёлого бархата — в тусклом свете не разобрать, то ли глубокого винного цвета, то ли тёмно-зелёного. Ткань старая, но добротная, местами вытертая на локтях. Я провела по ней ладонями — и пальцы наткнулись на множество потайных карманов и петелек, скрытых в складках. Я начала проверять их один за другим. В первом лежал пучок сушёной травы. Во втором — гладкий речной камень с дырочкой посередине. В третьем — маленький холщовый мешочек, туго перевязанный ниткой; развязывать его я не решилась. Широкий кожаный пояс охватывал талию, и на нём тоже висели мешочки и связки чего-то сухого и шуршащего.

На шее что-то холодило кожу. Я опустила взгляд: несколько амулетов на кожаных шнурках — почерневшее серебро, вороньи перья, переплетённые корешки какого-то растения. Я взялась за шнурки, чтобы сорвать всё это с себя, — и не смогла. Пальцы не слушались. Что-то внутри — новое, чужое, не моё — точно знало, что этого делать нельзя. Знание было твёрдым и бесспорным, как таблица умножения. Я разжала пальцы и опустила руку.

Ноги подкосились, и я села прямо на деревянный пол, привалившись спиной к бочке.

— Думай, — приказала я себе. — Думай, ты же умная. Ты по типу личности аналитик. Ты решаешь проблемы. Разложи по пунктам.

Я стала перебирать варианты — методично, по порядку.

Сон — отклонено. Боль настоящая, запахи настоящие, во сне не бывает столько подробностей, и во сне нельзя дважды ущипнуть себя до синяка.

Кома и галлюцинации — возможно, но сомнительно. Откуда моему мозгу знать, как пахнет все это вперемешку с печной глиной? Я эту траву, название которой даже не знала, в жизни не нюхала.

Похищение — отклонено. Никакие похитители не смогли бы стереть двадцатилетний шрам с моей руки, перекрасить мне глаза и удлинить волосы за одну ночь.

Сумасшествие — на этом пункте я задержалась дольше всего. Оно почти утешало. Сумасшедших лечат. К сумасшедшим приезжают врачи. У сумасшествия есть диагноз, протокол и прогноз.

Где-то снаружи закричал петух — хрипло, буднично. От этой обыденности стало только страшнее. Мир за стенами хижины жил своей жизнью. Настоящей. Плотной. Он никуда не собирался исчезать и не интересовался моим мнением на этот счёт.

Я снова ущипнула себя — уже без надежды, просто по инерции. Потом ещё раз. Рука выше локтя горела и наверняка покроется синяками. Если в этом теле вообще бывают синяки.

И тогда, в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечи, память сделала то, чего я так боялась. Она начала осторожно подсовывать мне картинки: старая книга в потёртом переплёте, купленная на развале за смешные деньги двадцать лет назад. Сказка, которую я читала перед тем, как потерять сознание. Мрачная история о рыцаре, что спас деревню на краю проклятого леса. О дочери фаворитки короля, что выкинули жить на отшибе. О том, чем всё для неё закончилось…

— Нет, — оборвала я себя вслух. — Даже не начинай. Это бред. Люди не попадают в…

Договорить я не успела.

В дверь ударили — резко, тяжело, так, что дрогнуло пламя свечи и с балок посыпалась труха. Я подскочила на месте. Удар повторился. Потом ещё один, и ещё — настойчивые, злые, кулаком или даже ногой.

— Эй! — раздался снаружи звонкий раздражённый женский голос. — Отворяй давай! Оглохла, что ль?! Я знаю, что ты там!

Я вжалась спиной в бочку, боясь пошевелиться. Бубенчики в волосах тихонько, предательски звякнули.

— Отворяй, юродивая! — стук стал совсем яростным, дверь ходила ходуном на петлях. — До сумрака мне тут околачиваться?! Отворяй, кому говорю, ведьма!

Ведьма.

Слово упало в тишину хижины и осталось в ней. Оно было адресовано мне. И самое страшное — какая-то часть меня уже знала, что это правда.

Глава 4

— Ада! Ада, чтоб тебя!

Ада. Так меня звали, и в голове перещелкнуло. Теперь или всегда?

Я выдохнула и нашла в себе сделать пару шагов в сторону двери — медленно, цепляясь за стену, потому что ноги держали примерно так же надёжно, как лапша быстрого приготовления. Бубенчики в волосах звякнули. Дверь дрожала в петлях.

— Иду, — прохрипела я, и собственный голос снова оцарапал слух. Низкий, с хрипотцой, мой и одновременно чужой.

Я отодвинула засов. Солнечный свет слепяще ударил в глаза и я прищурилась стараясь разглядеть мою агрессивную гостью.

На пороге стояла женщина. Красивая, лет тридцати-тридцати пяти, с русой косой, перекинутой через плечо, и очень ясными голубыми глазами. Вот только под глазами залегли глубокие темные круги, словно немые свидетели бессонницы, а в углах сжатых губ затаилось раздражение — то самое, застарелое, которое накапливают неделями и вываливают сразу.

Она не стала ждать приглашения. Шагнула внутрь, задев меня плечом, поставила на стол глиняный кувшин, пахнущий парным молоком, и плетёную корзинку с крупными куриными яйцами. Оглядела меня с ног до головы.

— Ты чегой это? — она нахмурилась. — Как собака побитая. Опять всю ночь шаталась ?

Я прикрыла дверь не выдерживая яркости солнечного света и зашла в тень стараясь сохранить хоть немного уверенности. Только какой? Ее у меня не было даже в студенческие годы, когда мы с Эларой распивали эль в «Котле».

— Н-не выспалась. .

— Шаталась всеж. Еще и заикаться начала? Диавола поди встретила наконец то?

В висках вновь запульсировало. Я нахмурилась стараясь стерпеть боль и понять странную речь этой громкой женщины. Кажется, стоило ей открыть рот как голова вновь начинала болеть.

— Нет. — сказала я резко и сама удивилась. — Чего хотела?

Женщина фыркнула, словно ее не удивила моя резкость. В отличие от меня. Судорожно вспоминая сказку я не могла припомнить, кто стоял передо мной. И был ли этот упомянут персонаж в книге.

— Ты мне ту траву дай, — женщина скрестила руки на груди. — Что в прошлый раз. Люси опять не спит, кричит по ночам, вся мокрая просыпается. Три ночи уже. Три ночи, Ада!

Люси. Это имя я помню. Дочь кузнеца, чью дочь опоила ведьма в сказке. Ее отец от горя создал те самые кандалы, что отняли у ведьмы магию.

Девочка болела. А вот чем — я не знала.

Я стояла и рылась в собственной памяти, как в чужом ящике, и не находила ничего. Никакой болезни. Никакой травы. Ни одной строчки про то, что ведьма кому-то что-то давала. Этого не было в книге. Этого просто не было в книге, и от этого в затылке снова заныло — тупо, тягуче, будто кто-то медленно закручивал винты.

— Я... н-не помню, — выдавила я и еще больше сжалась услышав как заикаюсь.

— Не помнишь.

— Не помню, к-какая трава.

Лицо незванной гостьи изменилось. Не удивилось — помрачнело.

— Ах не помнишь, значит. — Она сделала шаг ко мне. — А вот я помню. Помню, как ты в три дня назад у нашего двора крутилась как вошь. Стояла у плетня и шептала. Я тебя из окна видела, юродивая, не отпирайся. Шептала, губами шевелила, а на утро Люси и слегла.

— Я не... — Я замотала головой. Бубенчики затрещали. — Я ничего не шептала, я вообще не...

Меня здесь не было. Меня здесь не было три дня назад, меня здесь не было никогда, я вообще сидела на работе и пила дешевый кофе из автомата.

— Я не была у двора, — сказала я.

— Была.

— Не была! — рявкнула я подавшись вперед. Это была не я. Снова.

— Так тебя там полдеревни видело! — Женщина всплеснула руками. — Ты за кого меня держишь? За дуру деревенскую? Наговорила девке моей чегойто, а теперь глазами как буренка на лугу хлопает — не помню, не была. Мать твоя, земля ей пухом, хоть честная ведьма была. А ты...

Винт в затылке провернулся ещё раз, и боль ударила в виски так, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Мать. Какая мать. В книге не было матери. Или была. Я не помню. Не помню!

Я прижала ладонь к виску.

— Мне надо сесть, — сказала я.

— Тебе надобно снадобье сделать, вот чего тебе надо!

— Я не знаю как. — вновь раздраженно прошипела я.

Тишина. Короткая, звенящая.

А потом она засмеялась — коротко, без всякого веселья, одним выдохом.

— Ах ты ж... — Она смотрела на меня, и в её глазах медленно поднималось что-то похуже злости. — Ах ты ж дрянь. Ребёнок мой третью ночь криком кричит, а ты спектакль играешь.

— Я не играю. Я правда не...

— Ты нарочно! — Она отступила на шаг, будто от меня чем-то пахнуло. — Знаю я вашу породу. Тебе плату мало показалось, да? Молока мало, яиц мало? Так ты ж скажи, скажи прямо, чего тебе надо, я принесу, только девку мою отпусти!

— Я никого не держу! — Голос у меня сорвался, и вышло почти визгливо. По телу пробежала дрожь. — Господи, да я даже не знаю, где я! Я не знаю, кто вы такие, я не знаю, что за деревня, я...

Я осеклась. Потому что знала. Деревня у Тёмного Леса. Название в книге было , я его читала, я его помнила, и от этого знания было только хуже — потому что оно ничего не объясняло.

Жена кузнеца смотрела на меня очень долго. Потом набрала в рот слюны и смачно плюнула на дощатый пол у моих ног.

— Слушай сюда, юродивая. — Голос у неё стал ровный, и от этой ровности мне стало холодно. — К сумраку снадобье будет у меня в руках. Не будет — пойду к старосте. И поведаю, как ты у моего двора шепталась, и как дочка моя слегла, и как ты в глаза мне хохотала. А старосте только повод дай, ты сама знаешь.

Она развернулась. Юбки взметнулись, подняв с пола пыль.

— Постойте, — я шагнула за ней. — Постойте. Скажите хоть, какая трава была, как она выглядела, я...

Она уже была в дверях. Обернулась через плечо, и в лице у неё было не удивление — а тот суеверный, брезгливый страх, каким смотрят на бешеную собаку.

— Сбрендила, — пробормотала она и перекрестилась. — Господи помилуй, совсем сбрендила.

Дверь захлопнулась с такой силой, что со свода посыпалась труха.

Я стояла посреди хижины, среди развешанных пучков неизвестных мне трав, в теле, которое мне не принадлежало, с головой, раскалывающейся от воспоминаний, которых у меня никогда не было.

На столе остывало молоко.

А я понятия не имела сколько времени осталась до сумерек. Или сумрака. Это вообще одно и то же?