Костяной Сад. Книга 1. Танцующие в костях

Плечо было холодным. Слишком холодным.

– Я разговаривала с девочкой, – ответила Лиандра, не оборачиваясь. – Она сидит на подоконнике. Говорит, что её зовут Агнесс и что она утонула в реке сто лет назад.

Сирена посмотрела на подоконник. Там никого не было. Только серая ткань шторы, колышущаяся от сквозняка.

– Лиа…

– Я знаю, что ты её не видишь. – Лиандра наконец повернулась. Её глаза – небесно-голубые, почти прозрачные, как и кожа – смотрели на сестру с терпеливой грустью. – Ты никогда не видишь. Только слышишь живых. А я слышу мёртвых. Мы дополняем друг друга, да?

Сирена присела на подлокотник кресла, обняла сестру за плечи. Та прижалась к ней – доверчиво, по-детски, хотя уже давно не ребёнок.

– Малеус приехал, – тихо сказала Сирена.

Лиандра вздрогнула.

– Ты выйдешь за него?

– Не знаю. Мать решит.

– А ты? Ты чего хочешь?

Сирена молчала. Она боялась этого вопроса больше всего на свете. Потому что честный ответ звучал бы так: «Я хочу сбежать. Я хочу уехать туда, где никто не знает моего имени и моего голоса. Я хочу быть просто женщиной, а не инструментом».

Но она не могла сказать этого. Не могла бросить Лиандру. Не могла бросить ту, кого медленно убивала магия, пока Совет Домов делал вид, что это просто «несчастный случай».

– Я хочу, чтобы ты выздоровела, – сказала Сирена вместо ответа.

Лиандра посмотрела на неё с той особенной пронзительностью, которая бывает только у очень больных или очень мудрых.

– Ты не сможешь спасти меня, если сломаешь себя, сестра.

Сирена поцеловала её в прозрачный лоб.

– Я постараюсь не ломаться.

Врать сестре было труднее всего.

Леди Морвен Соловей ждала в малой гостиной.

Она сидела в кресле с высокой спинкой, идеально прямая, как статуя. Чёрное платье, седые волосы, уложенные в сложную причёску, тонкие пальцы, унизанные перстнями с камнями цвета запёкшейся крови. Ей было за пятьдесят, но выглядела она на сорок – магия Дома Соловьёв умела не только управлять другими, но и сохранять собственное тело.

Рядом с ней стоял Малеус.

Сирена вошла и сразу почувствовала его взгляд – тяжёлый, липкий, собственнический. Он смотрел на неё так, как смотрят на дорогую вещь, которую собираются купить. С холодным одобрением и расчётом.

– Дочь, – сказала Морвен тоном, не терпящим возражений. – Подойди. Лорд Малеус сделал нам честь.

Сирена подошла. Остановилась в двух шагах, не приближаясь. Малеус шагнул к ней сам – высокий, широкоплечий, в тёмно-сером плаще с гербом Дома Цепей (скованные руки на фоне пламени). Лицо красивое, но какое-то… мёртвое. Глаза – стальные, без тепла. Губы – тонкие, всегда чуть поджатые, словно он постоянно что-то оценивает.

– Леди Сирена, – его голос был низким, ровным, без единой эмоции. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Лорд Малеус, – ответила она так же ровно. – Чем обязана?

– Делами, достойными нашего внимания, – вмешалась мать. – Лорд Малеус просит твоей руки. Совет одобряет этот союз. Дом Цепей и Дом Соловьёв станут одной силой. Это укрепит наши позиции перед лицом надвигающейся угрозы.

– Угрозы? – переспросила Сирена.

Малеус и Морвен переглянулись.

– Ты ещё не знаешь, – сказала мать. – Сегодня ночью убили Элинор.

Сирена замерла. Элинор. Кузина. Тихая, безумная, безобидная Элинор, которая всегда пряталась по углам и шепталась с тенями.

– Кто?

– Это выясняют. Совет прислал… человека. Из Костяного сада. Могильщика, который слышит мёртвых.

– Могильщика? – Сирена не смогла скрыть удивления. – Почему не инквизиторов?

– Инквизиторы тоже будут, – ответил Малеус. – Но Дом Соловьёв хочет независимого расследования. Элинор была вашей кровью. Вы имеете право знать правду.

Он говорил это так, словно цитировал устав. Ни капли сочувствия. Ни капли тепла.

– Этот могильщик… – начала Сирена.

– Скоро будет здесь, – перебила мать. – Ты встретишь его. Покажешь комнату Элинор. Ответишь на вопросы.

– Я?

– Ты хозяйка этого дома после меня. Или ты забыла?

Сирена сжала зубы. Не забыла. Ничего не забыла.

– Хорошо, – сказала она. – Я встречу.

Малеус смотрел на неё с тем же оценивающим выражением. Потом чуть наклонил голову:

– Вы смелая, леди Сирена. Не каждая согласится говорить с тем, кто проводит время среди мертвецов.

– Я провожу время среди живых, – ответила Сирена холодно. – И часто нахожу их страшнее любых мертвецов.

Малеус улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.

– Мы поладим, леди. Я уверен.

Он протянул руку, чтобы коснуться её пальцев. Сирена позволила – коротко, сухо, едва терпя прикосновение. Его ладонь была горячей и грубой, с мозолями от меча и цепей.

– До скорой встречи, – сказал Малеус и вышел, сопровождаемый Морвен.

Сирена осталась одна в гостиной. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу – как утром, как всегда. Дождь всё лил. Где-то там, в тумане, шёл к особняку человек, который разговаривал с мёртвыми.

Она вдруг поймала себя на странном чувстве. Почти надежде.

Мёртвые хотя бы не лгут.

Сирена ждала в малой гостиной, когда слуга доложил о прибытии.

– Тот… человек из Костяного сада, госпожа.

– Пусть войдёт.

Дверь открылась – и вошёл ОН.

Сирена ожидала увидеть кого-то… ну, соответствующего. Грязного, согбенного, с бегающими глазами. Могильщики в её представлении были полулюдьми-полутенями, вечно пьяными от дешёвого пойла, которым глушат страх.

Этот был другим.

Высокий. Худой, но не истощённый – скорее жилистый, как человек, привыкший к физической работе. Тёмные волосы, мокрые от дождя, падали на лоб. Одежда – дешёвая, мешковатая, вся в пятнах – но на нём сидела как-то… естественно, что ли. Будто он родился в этой одежде и умрёт в ней.

Но главное – глаза.

Тёмно-серые, почти чёрные. Смотрели прямо, без тени подобострастия или страха. Смотрели так, словно оценивали её, но не как вещь (как Малеус), а как… как равную. Как человека.

Сирена почувствовала, как внутри шевельнулось что-то странное. Она не могла определить это чувство – то ли раздражение, то ли интерес.

– Вы тот, кто копает могилы? – спросила она, и голос прозвучал холоднее, чем хотелось.

Он усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, почти горькой.

– Я тот, кто разговаривает с мёртвыми, – ответил он. – Копать приходится заодно.

Голос низкий, чуть хриплый. Будто он мало говорит или много кричит. Сирена не могла понять.

– Меня зовут Сирена. Элинор была моей кузиной.

– Соболезную.

Она ждала продолжения – стандартных фраз, лицемерных утешений. Но он просто замолчал, глядя на неё всё с тем же странным выражением.

– Мы не были близки, – почему-то добавила она. – Но она была единственной, кто…

Сирена осеклась. Зачем она это говорит? Ему-то какое дело?

– Кто? – спросил он тихо.

– Неважно. Вы можете узнать, кто это сделал?

– Уже пробовал. Она молчит.

– Молчит? Мёртвые разве могут молчать?

– Обычно нет. Обычно они только и делают, что болтают. Жалуются. Просят. Проклинают. – Он помолчал. – Ваша кузина – пустота. Будто кто-то стёр её целиком. Я такого раньше не видел.

Сирена подошла ближе. Почему-то ей было важно смотреть ему в глаза, когда он говорит. Искать там ложь. Но лжи не было. Была усталость. И что-то ещё. Боль? Потеря?

– Что это значит? – спросила она.

– Не знаю. Но узнаю.

– Почему вы согласились помочь? Вы же не стражник, не сыщик. Просто…

– Просто могильщик? – закончил он за неё.

Она не смутилась. Кивнула.

– Просто человек, который хоронит чужих мертвецов. Какое вам дело до моей кузины?

Он смотрел на неё долго. Так долго, что Сирена почувствовала, как под этим взглядом её кожа начинает гореть. Странно. С ней такого давно не было.

– Потому что она заслуживает, чтобы её услышали, – сказал он наконец. – Даже если она молчит.

И в этот момент что-то щёлкнуло у Сирены внутри.

Он говорил об Элинор. Но ей показалось – на одно безумное мгновение – что он говорит о ней.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Хорошо, – сказала она деловито. – Что вам нужно?

– Доступ в её комнату. Вещи. Всё, что может рассказать о ней. И чтобы никто не мешал.

– Я провожу.

Она направилась к двери. У выхода остановилась, обернулась.

– Вы знаете, кто я? – спросила она.

– Наследница Дома Соловьёв. Сирена.

– А вы знаете, что мой Дом умеет делать?

– Кровавая Песнь. Управление эмоциями через голос.

– И вы не боитесь оставаться со мной наедине?

Он усмехнулся. Впервые за весь разговор – почти искренне.

– Леди, я каждую ночь слушаю хор мертвецов. Ваша магия меня вряд ли удивит.

Сирена не улыбнулась в ответ, но что-то в груди дрогнуло. Тепло. Маленькое, запретное.

– Идёмте, – сказала она и открыла дверь.

Они шли по длинному коридору мимо портретов предков. Сирена чувствовала его взгляд на своей спине – и это было странно. Не так, как взгляд Малеуса (собственнический, оценивающий). Не так, как взгляд матери (контролирующий, холодный). Этот взгляд был… внимательным. Будто он действительно видел её, а не должность, не титул, не функцию.

– Вы всегда живёте в таком холоде? – спросил он вдруг.

– Что?

– В доме холодно. Даже дышать трудно.

Сирена оглянулась. Он шёл чуть позади, но смотрел не на картины – на неё.

– Это не холод, – ответила она. – Это Дом Соловьёв. Мы не любим лишнего тепла.

– А вы?

– Что – я?

– Вы любите тепло?

Она остановилась. Повернулась к нему. Он тоже остановился, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые всего шагом.

– Вы всегда задаёте такие личные вопросы, господин могильщик? – спросила она с вызовом.

– Только когда чувствую, что человек замерзает, – ответил он спокойно.

Сирена открыла рот, чтобы ответить резкостью, но не нашла слов. Вместо этого она вдруг заметила, какие у него руки. Грубые, в мозолях, с чёрными пятнами под ногтями, которые не отмыть. И в то же время – сильные. Надёжные. Такими руками можно обнимать. Или копать могилы. Или защищать.

Она отвернулась резко, почти грубо.

– Комната Элинор в конце коридора. Идёмте.

Она пошла быстрее, чтобы он не видел её лица.

Потому что впервые за долгое время ей захотелось, чтобы кто-то её обнял.

В комнате Элинор было темно и пыльно. Сирена отдёрнула шторы, впуская серый свет. Он стоял у двери, не входя, оглядывая пространство с какой-то профессиональной сосредоточенностью.

– Здесь было… – начал он.

– …что-то не так? – закончила Сирена. – Да. Я тоже чувствую.

Она сама не понимала, что имеет в виду. Просто воздух здесь был другим. Тяжёлым. Будто кто-то невидимый всё ещё находился в комнате и дышал тебе в затылок.

Он медленно обошёл комнату. Прикасался к вещам кончиками пальцев, но не брал в руки. Сирена смотрела, как двигаются его руки – осторожно, почти нежно. Странно было видеть такую нежность в том, кто проводит жизнь среди смерти.

– Расскажите о ней, – попросил он. – Всё, что знаете.

Сирена прислонилась к стене. Скрестила руки на груди – защитный жест, который она носила как доспехи.

– Элинор была младшей дочерью моего дяди. Её мать умерла при родах, отец спился и утонул в реке год назад. Она жила здесь из милости. Все считали её… ну, не совсем полноценной.

– Почему?

– Она слышала то, чего нет. Видела то, чего нет. Говорила, что с ней разговаривают тени. Дар у неё был слабый, почти незаметный, но она всё равно сходила с ума. Как часто бывает со слабыми.

Он кивнул, словно это объясняло всё.

– Кому могло понадобиться её убивать?

– Никому. Она была безобидной. Ни на что не претендовала, никому не мешала. Просто тихая сумасшедшая девушка, которую терпели из жалости.

– Значит, дело не в ней самой. А в том, что она знала или видела.

Он подошёл к кровати, присел на корточки, заглянул под неё. Сирена смотрела, как напряглись мышцы на его спине под мокрой тканью рубахи. Поймала себя на том, что засмотрелась – и тут же одёрнула.

– Думаете, она что-то видела? – спросила она, чтобы отвлечься.

– Она видела тени. Говорила, что с ней разговаривают. Может, она увидела то, что не предназначалось для живых.

Он выпрямился. В руке у него был маленький тёмный лоскут. Подошёл к Сирене, протянул.

Чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью. Нить старая, потускневшая. Ткань истлевшая по краям. Символ – древний, почти стёршийся, но узнаваемый.

Сирена смотрела на него, и мир вокруг начал терять краски.

– Знаете это? – спросил он тихо.

Она кивнула. Говорить было трудно – горло сдавило.

– Герб Дома Туманов. Они… их уничтожили двести лет назад. Всех до единого. Стёрли из истории, из памяти, из мира. Их не существует.

– И всё же ваша кузина нашла этот герб.

Сирена сжала ткань в кулаке. Внутри поднималась холодная волна – страх пополам с чем-то древним, почти инстинктивным.

– Если Дом Туманов вернулся… – начала она.

– То убийство вашей кузины – только начало, – закончил он.

Они посмотрели друг на друга. В комнате стало тихо – так тихо, что Сирена услышала, как стучит сердце у него в груди. Или это было её сердце? Она не знала.

– Я пойду с вами, – сказала она.

– Куда?

– Расследовать. Искать. Вы не справитесь без меня.

– Я всегда справляюсь один.

– Не в этот раз. Если это Дом Туманов – вам понадобится кто-то, кто знает историю Домов. Кто-то с кровью, которую они хотят получить.

– Вы предлагаете себя в качестве приманки?

– Я предлагаю себя в качестве союзника. Вы умеете слушать мёртвых. Я умею слушать живых. Вместе мы узнаем больше.

Он молчал долго. Так долго, что Сирена уже решила: откажет. Пошлёт её обратно в золотую клетку.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но делайте, что я говорю. И держитесь близко. Очень близко. Если там опасно – я должен успеть вас вытащить.

Сирена кивнула.

И улыбнулась.

Впервые за долгое время – искренне.

Когда он ушёл, Сирена ещё долго стояла у окна, сжимая в руке чёрный лоскут.

Дом Туманов. Легенда. Сказка, которой пугали детей. И вдруг – реальность.

Страшно? Да.

Но внутри, под слоями страха и долга, пульсировало что-то другое.

Жизнь.

Впервые за многие годы она чувствовала себя живой. Не функцией, не инструментом, не «леди-которая-не-поёт». А просто женщиной, у которой есть цель.

Она посмотрела в серое небо. Дождь всё лил. Где-то там, в Костяном саду, он сейчас шёл по мокрой земле, и его руки пахли сыростью и смертью.

И ей было всё равно.

– Лиа, – прошептала она. – Кажется, я нашла, ради чего стоит рискнуть.

В комнате никто не ответил. Только ветер шевелил шторы.

Глава 3. Та, что видит слишком много

Лиандра проснулась оттого, что кто-то дышал ей в ухо.

Она не открывала глаза. Просто лежала неподвижно, считая удары сердца. Раз, два, три, четыре… Дыхание за спиной было холодным, без запаха, без звука – только лёгкое движение воздуха, которое мог почувствовать только тот, кто уже одной ногой стоит на той стороне.

– Агнесс, – сказала Лиандра тихо, не оборачиваясь. – Ты опять здесь.

– Скучно, – ответил голос. Тонкий, детский, с присвистом, будто говорящая нахлебалась воды. – Ты долго спишь. Я жду.

Лиандра открыла глаза.

В комнате было серо – утро или вечер, она никогда не могла определить точно. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. В углу, на подоконнике, сидела девочка.

Агнесс.

Ей было лет десять на вид, но Лиандра знала, что она умерла больше ста лет назад. Утонула в реке, когда играла на берегу. Теперь она была Тенетом – призраком, привязанным к месту гибели, но почему-то забредшим сюда, в особняк Дома Соловьёв, и привязавшимся к Лиандре.

Агнесс была полупрозрачной, как и всё в мире мёртвых. Сквозь неё просвечивала стена, серая штора, дождь за окном. Но глаза у неё были настоящие – большие, тёмные, с расширенными зрачками. Глаза утопленницы.

– Ты опять не спала? – спросила Агнесс, склонив голову набок. Вода стекала с её волос на подоконник, хотя на самом деле воды не было – это только Лиандра видела.

– Спала, – ответила Лиандра, садясь в кровати. Тело слушалось плохо, как всегда по утрам. Кости казались чужими, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. – Просто ты меня разбудила.

– Ты всегда говоришь, что я тебя бужу, – надулась Агнесс. – А я просто сижу. Я тихо.

– Ты дышишь мне в ухо.

– Я не дышу. Я мёртвая.

Лиандра вздохнула. Спорить с Агнесс было бесполезно – она всегда находила логику в своей нелогичности.

Она встала, накинула халат – тёплый, шерстяной, который сестра привезла откуда-то с юга, где ещё остались настоящие овцы. Подошла к окну. Агнесс подвинулась, освобождая место, но не слезла – она вообще редко слезала с подоконника, словно боялась упасть в воду, которой не было.

– Сегодня будет важный день, – сказала Агнесс таинственно.

– Почему ты так думаешь?

– Я видела. Приходил страшный дядя. От него пахнет цепями и кровью.

Лиандра нахмурилась. Малеус. Значит, он уже здесь.

– А ещё приходил другой, – продолжала Агнесс. – От него пахнет землёй. Мокрой землёй и костями. И он… он слышит нас.

Лиандра резко обернулась.

– Что?

– Ну, нас. Мёртвых. Он слышит, когда мы говорим. Не так, как ты – ты видишь. Он слышит. Это редко, да?

Лиандра смотрела на Агнесс, и внутри неё разрасталось странное чувство. Человек, который слышит мёртвых. Она знала таких только по легендам – Хранители Костяного сада, могильщики, которые принимали последние слова уходящих.

– Как его зовут? – спросила она.

– Не знаю. Но он понравился твоей сестре.

– Сирене?

– Ага. Она смотрела на него не так, как на других. Не как на вещь.

Лиандра отвернулась к окну, чтобы Агнесс не видела её лица. Она улыбалась. Впервые за долгое время – улыбалась.

Значит, сестра нашла кого-то живого. Настоящего.

– Агнесс, – сказала она тихо. – Ты можешь за ним последить?

– За тем, от которого пахнет землёй?

– Да. Если он опасен для Сирены – скажи мне.

– А что я получу?

Лиандра посмотрела на девочку. Та смотрела с хитринкой в глазах – насколько вообще может быть хитрым призрак, утонувший сто лет назад.

– Что ты хочешь?

– Спой мне, – попросила Агнесс. – Как тогда. Ту песню, без слов. Мне нравится, как звучит твой голос. Он тёплый.

Лиандра кивнула. Она не умела петь, как сёстры из Дома Соловьёв – её дар был другим, сломанным. Но иногда, когда никто не слышал, она напевала мелодии, которые приходили к ней во сне. Агнесс говорила, что они похожи на шум реки.

– Хорошо, – сказала Лиандра. – После.

Агнесс кивнула и растаяла – просто исчезла, оставив после себя только влажное пятно на подоконнике, которое тут же высохло.

Лиандра осталась одна.

Она смотрела на дождь и думала о том, что мир живых и мир мёртвых всё больше сливаются для неё в одно. И что однажды она, возможно, не захочет возвращаться обратно.

Спускаться к завтраку Лиандра не любила.

Во-первых, там всегда было много людей, а люди – шумные, пахнущие потом и духами, с их быстрыми мыслями и громкими чувствами. Для Лиандры это был какофония, от которой болела голова.

Во-вторых, там была мать.

Леди Морвен не одобряла болезнь Лиандры. Не потому что жалела дочь – а потому что это был позор для Дома. Наследница, которая видит призраков и тает на глазах. Что скажут другие Дома?

Поэтому Лиандра завтракала у себя.

Лира, служанка, приносила поднос с едой – всегда одну и ту же: овсяная каша с мёдом, яблоко, тёплое молоко. Лиандра ела без аппетита, просто чтобы поддерживать тело, которое всё равно угасало.

Сегодня поднос принесла не Лира.

В дверь постучали – коротко, уверенно. И, не дожидаясь ответа, вошла Сирена.

Лиандра улыбнулась. При виде старшей сестры внутри всегда разливалось тепло. Сирена была единственной, кто не боялся её болезни, не морщился от её разговоров с пустотой, не пытался сделать вид, что всё нормально. Она просто была рядом.

– Ты уже встала? – спросила Сирена, ставя поднос на столик у кровати. – Я думала, ты ещё спишь.

– Агнесс разбудила.

– Агнесс? – Сирена нахмурилась. Это имя она слышала уже много раз. – Опять эта девочка?

– Она хорошая. Просто одинокая.

Сирена вздохнула, села на край кровати. Взяла руку Лиандры в свою – тёплую, живую. Лиандра почувствовала, как тепло разливается по пальцам, поднимается выше. Сестра всегда была для неё как печка.

– Ты сегодня бледнее обычного, – сказала Сирена.

– Я всегда бледная.

– Нет. Сегодня особенно.

Лиандра пожала плечами. Она не хотела говорить сестре, что этой ночью к ней приходили не только Агнесс. Были и другие. Много других. Они тянули руки, звали с собой, обещали, что там, по ту сторону, ей не будет больно.

– Как твой могильщик? – спросила Лиандра, чтобы сменить тему.

Сирена замерла. На мгновение – едва уловимое – но Лиандра заметила. Она всегда замечала.

– Он не мой, – ответила Сирена слишком быстро. – И откуда ты…

– Агнесс сказала. Она видела.

– Агнесс слишком много видит.

– Как и я.

Сирена посмотрела на неё долгим взглядом. Потом улыбнулась – устало, но тепло.

– Его зовут Элиран. Он… странный. Говорит мало, смотрит в глаза. От него пахнет землёй.

– Агнесс сказала, что он слышит мёртвых.

– Да. Он могильщик из Костяного сада.

– Он тебе нравится?

Сирена отвела взгляд. Это было красноречивее любых слов.

– Лиа, я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Малеус сделал предложение. Мать сказала, что я должна согласиться. А тут появляется этот… грязный, неотёсанный, от которого пахнет могилой. И я чувствую себя живой рядом с ним.

Лиандра сжала её руку.

– Тогда иди за ним.

– Не могу. У меня ты. У меня долг перед Домом.

– Я справлюсь.

– Ты умираешь, Лиа. Не надо врать ни мне, ни себе.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, как намокшая штора.

– Я знаю, – сказала Лиандра тихо. – И поэтому хочу, чтобы ты была счастлива. Хотя бы раз в жизни.

Сирена притянула её к себе, обняла крепко, почти больно. Лиандра чувствовала, как сестра дрожит.

– Я не оставлю тебя, – прошептала Сирена.

– Я знаю.

Они сидели так долго. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Жизнь шла своим чередом.

Агнесс сидела на подоконнике и смотрела на них. В её глазах была зависть.

После ухода Сирены Лиандра осталась одна.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь стекал по ту сторону, размывая мир. Где-то там, внизу, был город. Люди ходили по своим делам, не зная, что за ними наблюдают тысячи мёртвых глаз.

– Они всегда здесь, – раздался голос справа.

Лиандра не обернулась. Она знала этот голос. Низкий, скрипучий, как несмазанная дверь. Старик.

Он появился пару недель назад. Сидел в углу комнаты, у двери, и молчал. Просто смотрел. Лиандра сначала боялась его, потом привыкла. Старик был не злым – просто усталым.

– Кто? – спросила она.

– Мёртвые. Они всегда здесь. Просто вы, живые, не видите.

– Я вижу.

– Ты – да. Поэтому ты и умираешь.

Лиандра обернулась. Старик сидел на корточках у двери – сгорбленный, седой, с лицом, похожим на высохшую кору. Сквозь него просвечивал ковёр.

– Ты поэтому приходишь? Чтобы сказать, что я умираю?

– Я прихожу, потому что ты мне нравишься, – ответил старик. – Ты не кричишь, не плачешь, не пытаешься меня прогнать. Просто принимаешь.

– А что ещё остаётся?

– Бороться.

– Зачем? Я всё равно проиграю.

Старик поднялся – медленно, с трудом, как все старики, даже мёртвые. Подошёл ближе. Теперь он стоял прямо перед ней, и Лиандра видела каждую морщину на его лице, каждую трещину.

– Ты проиграешь, если перестанешь бороться, – сказал он. – Но если будешь бороться – выиграешь время. А время – это всё, что у нас есть.

– Для чего?

– Чтобы любить. Чтобы быть любимой. Чтобы успеть сказать важные слова.

Старик протянул руку – прозрачную, почти невидимую – и коснулся её щеки. Лиандра почувствовала холод. Не страшный, а успокаивающий, как прикосновение мокрой травы летом.

– Твоя сестра скоро уйдёт, – сказал старик. – И ты должна быть готова.

– Куда уйдёт?

– Туда, где опасно. С тем, кто пахнет землёй.

Лиандра сглотнула.

– Я не могу её остановить.

– И не надо. Ты должна быть рядом, когда она вернётся. Или… если не вернётся.

Старик отступил, таял на глазах.

– Подожди! – крикнула Лиандра. – Кто ты?

Но старик уже исчез. Только лёгкий холод остался в воздухе.

Лиандра стояла у окна и смотрела на дождь.

Внутри неё впервые за долгое время закипала злость. Не на болезнь, не на судьбу. На собственную беспомощность.