Непреложная клятва

Он устроился на диване, слишком длинный для этого старого мебельного монстра. Ноги свешиваются с подлокотника, одна рука закинута за голову, другая лежит на груди. Он спит в той же одежде, что и вчера, только скинул обувь. Свитер задрался, открывая полоску кожи на животе, и я смотрю на эту полоску и не могу отвести взгляд.

Дышит он ровно, глубоко. Во сне лицо теряет остроту, становится почти мальчишеским. Темные ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. И вдруг мне приходит в голову мысль, что он красивый. Опасной, дикой красотой, от которой у людей сносит крышу.

Я делаю шаг назад, чтобы уйти на кухню, и в этот момент он открывает глаза.

Серые, почти прозрачные на утреннем свету, они смотрят прямо на меня. Без смущения, без неловкости. Как будто он знал, что я здесь, и ждал.

— Доброе утро, — говорит он хрипло со сна.

— Доброе, — отвечаю я и почти бегу на кухню.

Сердце колотится как бешеное. Я прислоняюсь к стене, пытаюсь отдышаться. Глупо. Что со мной происходит? Он просто брат Влада. Просто оборотень. Я видела оборотней, живу с одним три года. Почему от этого у меня подкашиваются ноги?

На кухне стоит Влад. Он уже одет, на столе остывший кофе и пустая тарелка из-под мяса.

— Проснулась, — он подходит, целует в лоб. — Как спалось?

— Нормально.

— Ты какая-то бледная.

— Всё хорошо. — Я отворачиваюсь к плите, чтобы налить себе кофе. — Ты рано встал.

— Дела, — голос Влада звучит напряженно. Я чувствую это спиной. — Ксена, мне нужно поговорить с тобой.

Я замираю с чашкой в руках. Медленно поворачиваюсь.

— Что случилось?

Влад стоит у окна, и свет из-за туч делает его лицо жестким, почти чужим. Он молчит несколько секунд, потом говорит:

— Мне нужно уехать. Сегодня.

— Ты же вчера вернулся...

— Знаю. Но дела в городе не ждут. Я и так потерял день.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри разрастается пустота. Он уезжает. Оставляет меня здесь. С ним.

— А Азар? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Останется. Пока я не вернусь.

Глава 5.

Ксена

— Влад...

— Ксена, — он подходит ближе, берет мое лицо в ладони. — Я не хочу оставлять тебя одну, когда в лесу чужой запах. Азар — мой брат. Он защитит, если что.

— От кого защитит? Ты же говорил, он и есть тот чужой.

Влад криво усмехается.

— Он чужой для этих мест. Но не для меня. Я ему доверяю. И ты можешь доверять.

Я хочу сказать, что не могу. Что от одного взгляда Азара у меня мурашки по коже. Что вчерашний разговор про истинные пары заставил меня дрожать всю ночь. Но я молчу. Потому что не знаю, как объяснить то, чего сама не понимаю.

— Сколько тебя не будет?

— Дня три. Максимум четыре. Постараюсь управиться быстрее.

Я киваю. Три-четыре дня. Я справлюсь. Просто буду держаться подальше от гостя.

Влад целует меня в лоб и идет в спальню за сумкой. Я остаюсь на кухне, сжимаю горячую чашку и смотрю в одну точку. В голове пустота.

Через несколько минут я слышу шаги Азара. Он входит на кухню, взлохмаченный, с сонными глазами, и сразу направляется к плите.

— Кофе есть? — спрашивает буднично, как будто мы сто лет живем вместе.

— В турке, — отвечаю я, кивая на плиту.

Он наливает себе, садится напротив. Я чувствую его взгляд, даже когда смотрю в окно.

— Влад сказал, уезжает, — говорит он. — Остаемся вдвоем.

— Да.

— Боишься?

Я поднимаю глаза. Он смотрит спокойно, без насмешки. Просто спрашивает.

— Нет, — вру я.

— Врешь. — Он улыбается уголками губ. — Но это нормально. Все люди боятся оборотней поначалу.

— Я не боюсь оборотней. Я три года живу с твоим братом.

— С Владом? — Азар склоняет голову, разглядывая меня как диковинного зверька. — Влад особенный. Он приручил своего зверя. А я... я пока нет.

— И что это значит?

— Это значит, что я опаснее.

Он говорит это таким тоном, будничным, почти скучающим, что мне становится холодно. Я отворачиваюсь к окну и вижу Влада, который выходит из дома с сумкой.

— Он уезжает, — говорю я и встаю.

Выскакиваю в прихожую, накидываю куртку прямо на халат и выбегаю на крыльцо. Влад уже у калитки, открывает машину. На улице льет дождь.

— Влад, постой!

Он оборачивается. Я подбегаю и застываю, не зная, что сказать. Не могу же я попросить: «Не уезжай, я боюсь твоего брата». Это глупо. По-детски глупо.

— Береги себя, — говорю я вместо этого.

Он смотрит на меня долго, пристально. Потом подходит, обнимает крепко, до хруста. Я зарываюсь лицом в его куртку, вдыхаю знакомый запах и молюсь, чтобы он остался. Хотя знаю, что не останется.

— Я скоро, — шепчет он в мои волосы. — Азар приглядит за тобой.

Он отпускает меня, садится в машину. Я стою под дождем и смотрю, как фары освещают кусты у калитки. И тут слышу шаги за спиной.

Азар выходит на крыльцо, останавливается рядом. Мы оба смотрим на машину Влада.

— Он переживает за тебя, — говорит Азар тихо. — Сильно. Я чувствую.

Я молчу. Машина Влада трогается, но вдруг останавливается в нескольких метрах от калитки. Влад выходит. Идет обратно. Я не понимаю, что происходит, но ноги прирастают к земле.

Влад подходит к Азару. Они смотрят друг на друга — два высоких оборотня, братья. Похожи по крови, два зверя, и в чем-то еще, что мне не дано понять.

— Азар, — голос Влада низкий, с рычащими нотками. — Проводи меня до машины.

Это странно. Машина в пяти метрах. Но Азар кивает и идет с ним. Я остаюсь на крыльце, под холодным дождем, и ветер доносит до меня их разговор. Оборотни думают, что люди не слышат на таком расстоянии. Но ветер сегодня играет на моей стороне.

— Ты чувствуешь, да? — это голос Влада.

— Да.

— И что?

Молчание. Я вижу, как Азар пожимает плечами.

— Ничего. Я ничего не могу с этим сделать.

— Можешь, — голос Влада становится жестче. — Ты можешь держать себя в руках. Она моя, Азар. Связана клятвой.

— Я знаю.

— Я прошу тебя. Не трогай её. Даже не смотри на неё так.

— Как?

— Ты знаешь как. Я вижу. И она видит, хоть не понимает. Не надо.

Азар молчит долго. Потом говорит тихо, почти неслышно:

— А если не получится? Если это сильнее меня?

— Сделай так, чтобы получилось, — Влад хлопает его по плечу. Жест братский, но в нём чувствуется сталь. — Ради меня. Ради неё. И ради себя, брат. Ты не захочешь жить с тем, что случится, если ты её тронешь.

Они прощаются. Влад садится в машину и уезжает. Азар стоит под дождём, смотрит вслед, потом медленно поворачивается и идёт обратно к дому.

Я застыла на крыльце. Дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то горячим, что вдруг потекло из глаз. Я плачу. Сама не знаю почему.

Азар подходит, останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз, и в его глазах — боль. Настоящая, живая, незащищённая. Такая, которую оборотни не показывают людям.

— Ты слышала, — говорит он. Не спрашивает — утверждает.

Я киваю.

— И что ты поняла?

— Ничего, — я вытираю щёки ладонями. — Я ничего не понимаю. Почему он просил тебя не трогать меня? Что ты чувствуешь?

Азар смотрит долго. Потом отводит взгляд.

— Заходи в дом. Простынешь.

— Ответь мне.

— Не могу, — в его голосе столько горечи, что мне хочется зажать уши. — Не могу, Ксена. Не сейчас. Иди в дом.

Он уходит первым, оставляя меня под дождём. А я стою и смотрю на пустую дорогу, по которой уехал Влад. И чувствую, как внутри разрастается что-то страшное. То, что я пыталась не замечать с первой секунды, как увидела серые глаза.

То, что разорвёт мне сердце, если я позволю.

Я запрещаю себе думать об этом. Разворачиваюсь и захожу в дом. Азара не видно в гостиной. Я проскальзываю в спальню, переодеваюсь из мокрого халата в сухую одежду и сижу на кровати, глядя в стену.

И что мне теперь делать?

Глава 6.

Ксена

Я сижу в спальне, прижав колени к груди, и смотрю на дверь.

Глупо. Я взрослая женщина, я не должна бояться выйти из собственной комнаты в собственном доме. Но страх липкий, противный, сидит под ложечкой и не отпускает. Я прислушиваюсь к звукам за дверью — в доме тихо. Азар, наверное, тоже сидит в своей комнате. Или ушел в лес. Или...

Я тру виски. Голова раскалывается. Мысли путаются, и в центре каждой — серые глаза и тот разговор под дождем.

«Ты чувствуешь, да?»

«Да».

Что они чувствуют? О чем говорили? Почему Влад просил не трогать меня? Как будто я вещь, как будто Азар может захотеть...

Я зажмуриваюсь. Нет. Я не буду об этом думать.

Проходит час. Два. Желудок сводит от голода — я не ела со вчерашнего вечера, только кофе пила. А еще организм настойчиво напоминает, что долго сидеть в комнате безвыходно не получится по физиологическим причинам.

Взрослая женщина, которая боится выйти в туалет в собственном доме. Смешно. Жалко.

Я встаю, поправляю джинсы и свитер, смотрю на себя в зеркало — бледная, под глазами тени, волосы растрепались. Причесываюсь дрожащими пальцами и открываю дверь.

В коридоре пусто. Я выдыхаю и быстрым шагом иду в туалет. Закрываюсь, прислоняюсь лбом к прохладной двери. Сердце колотится так, будто я пробежала километр. Это просто вода. Это просто туалет. Я справлюсь.

Вода в унитазе шумит, заглушая шаги. Поэтому когда я выхожу, я не слышу его приближения.

Мы сталкиваемся лицом к лицу.

Азар стоит в двух шагах. Мокрые волосы зачесаны назад, с них капает вода на голые плечи. На бедрах — только полотенце, белое, пушистое, и от этого контраста — мокрой кожи, гладких мышц, острого лица — у меня перехватывает дыхание.

Он замирает. Смотрит на меня.

Я должна пройти. Должна сказать что-то и проскользнуть мимо, в свою спальню. Должна закрыть дверь и не выходить до самого вечера.

Но я не могу двинуться с места.

Воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Я чувствую запах его кожи — влажной, горячей после душа. И тот самый горьковатый, пряный аромат, от которого у меня подкашиваются колени.

Азар делает шаг вперед.

Я вижу, как расширяются его зрачки. Как ноздри трепещут, втягивая воздух. Он тянет носом, явно, почти зверино, и я понимаю, что он делает — он нюхает меня. Вбирает мой запах.

— Ксена, — выдыхает он, и в этом выдохе столько всего, что мне становится страшно.

— Отойди, — шепчу я. Голос не слушается. — Пропусти меня.

Но он не отходит. Делает еще шаг, и теперь между нами сантиметры. Я чувствую жар его тела, даже не касаясь. Вижу, как пульсирует жилка на его шее.

— Ты чувствуешь? — спрашивает он хрипло. — Скажи мне, ты чувствуешь?

Я мотаю головой, хотя внутри все кричит «да». Чувствую. Чувствую так сильно, что тело перестает подчиняться.

Азар поднимает руку. Медленно, очень медленно его пальцы касаются моего лица — легко, почти невесомо, и от этого прикосновения по коже рассыпаются искры.

— Прости меня, — шепчет он.

И в следующую секунду прижимает меня к стене.

Спиной врезаюсь в холодные обои, но я не чувствую боли. Потому что он утыкается лицом в мою шею, вдыхает, трется носом о кожу, и это ощущение — дикое, первобытное, невозможное — взрывает мозг.

Я должна сопротивляться. Должна кричать, бить его, отталкивать. Я пытаюсь — упираюсь ладонями в его грудь, толкаю. Но грудь как каменная, он даже не двигается. А его губы уже касаются моей шеи, и я слышу, как он рычит. Низко, гортанно, довольно.

— Азар, прекрати! — выдавливаю я.

— Не могу, — его голос вибрирует на моей коже. — Ты пахнешь... боги, как ты пахнешь...

Он подхватывает меня под бедра, и я взлетаю в воздух. Мои ноги инстинктивно обхватывают его талию, руки вцепляются в мокрые плечи. Он несет меня. В свою спальню.

— Отпусти! — я бью его кулаком по спине. Он даже не вздрагивает. Бью еще, сильнее, вкладывая всю злость и страх. — Азар, мать твою, отпусти!

Он входит в комнату, пинает дверь ногой. Подходит к кровати и опускает меня на одеяло, нависая сверху. Я задыхаюсь — от его веса, от его запаха, от того, как его глаза горят в полумраке.

— Я не сделаю тебе больно, — хрипит он. — Я никогда...

— Слезь с меня!

Я бью его по лицу. Ладонь обжигает, но он даже не моргает. Только смотрит. И в этом взгляде — голод. Чистый, звериный голод, от которого кровь стынет в жилах.

— Бей, — говорит он. — Бей сколько хочешь. Но я не уйду. Не сейчас.

Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своих губах. Зажмуриваюсь, потому что если я увижу его глаза в этот момент — пропаду. И в ужасе понимаю, что уже пропадаю. Что между страхом и желанием в моем теле сейчас нет четкой границы.

— Посмотри на меня, — просит он.

Я мотаю головой, зажмуриваясь сильнее.

— Ксена, посмотри. Я не трону тебя, пока ты не захочешь. Просто посмотри.

Я открываю глаза. Он надо мной — мокрый, дикий, и в его глазах действительно нет угрозы. Только боль. Только мольба.

— Что ты со мной делаешь? — шепчу я.

— Ничего. Это не я. Это... это сильнее нас обоих.

Он скатывается с меня, ложится рядом, но не касается. Только смотрит в потолок тяжело дыша. Я лежу, вцепившись в одеяло, и не могу пошевелиться.

— Твоя метка, — говорит он вдруг. — Она появилась?

— Какая метка?

— На запястье. Или на шее. Когда истинные встречаются, появляется метка.

Мир останавливается.

— Мы не истинные, — выдыхаю я.

— Да? — он поворачивает голову. В его усмешке столько горечи, что хочется плакать. — Тогда почему я не могу дышать, когда ты рядом? Почему зверь воет так, что ребра трещат? Почему твой запах сводит с ума сильнее любой волчьей травы?

Я молчу. Потому что знаю ответ. Потому что чувствую то же самое.

— Уходи, — говорю я. — Пожалуйста, уходи. Оставь меня одну.

Он встает. Поправляет сползшее полотенце. Смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько чувств, что физически становится больно.

— Я не трону тебя, Ксена. Даю слово. Но уйти из этого дома не могу. Влад просил присмотреть за тобой.

— Ты называешь это «присмотреть»?

— Я называю это «пытка», — он усмехается. — И я её заслужил.

Он уходит. Дверь закрывается, и я остаюсь одна на его кровати, пахнущей лесом и дождем.

Я подношу руку к лицу и вижу запястье. Там, где вчера была чистая кожа, сегодня проступает тонкий узор. Серебристый, кружевной, похожий на морозный рисунок. Он пульсирует в такт сердцу.

Метка истинной.

Я закрываю глаза и плачу. Беззвучно, в подушку, пахнущую Азаром. Потому что знаю теперь точно — моя жизнь кончена. Счастье, которое я строила три года, рассыпалось в прах за одни сутки. И впереди только боль, потому что клятву не разорвать без убийства.

А убить я не смогу никого.

Глава 7.

Азар

Я почувствовал её за двести километров до города.

Это звучит безумно, даже для оборотня. Мы чувствуем запахи на расстоянии, но не таком. Мы чувствуем эмоции, но только если они сильные, только если человек открыт. А тут было что-то другое.

Я ехал на старой раздолбанной машине, которую купил за наличные у случайного знакомого, и слушал, как двигатель чихает на подъемах. Мыслями был далеко — в том городе, который пришлось покинуть. В разговоре, который кончился плохо.

Советник альфы. Важная шишка. Не простил мне, что я не поддержал его решение по территории. Сказал, что я молод, горяч и не уважаю старших. Альфа, старый и мудрый, попытался сгладить, но я видел — советник не отступит. Будет точить зуб, ждать момента, подставлять.

Я решил уйти сам. Не потому что испугался. Потому что устал от политики, от клановых разборок, от необходимости постоянно доказывать, что я не претендую на чужое место. Пять лет в северной стае вымотали душу. Зверь внутри скулил и просил свободы.

Я вспомнил о брате.

Влад старше на семь лет. Когда-то, в детстве, мы были близки. Потом он ушел из родительской стаи — говорят, из-за альфы, из-за самки, из-за глупостей. Я не знаю подробностей. Он редко говорил о прошлом. Но кровь — она тянет. Я поехал к нему.

За сто километров до города я выключил радио и просто вслушивался в тишину. В ней, в тишине, начал проступать звук. Нет, не звук. Пульс. Чей-то пульс, бившийся в унисон с моим сердцем.

Я подумал, что схожу с ума.

За пятьдесят километров пульс стал громче. Я остановил машину на обочине, вышел под дождь и стоял, вдыхая воздух. Мокрые сосны, прелая листва, бензин от трассы — и сквозь всё это ниточка. Тонкий аромат, который я не мог описать словами. Он не был сладким или пряным, цветочным или лесным. Он был просто... моим.

Я сел в машину и поехал дальше, сжимая руль так, что костяшки побелели.

Влад встретил меня в лесу.

Я не стал заезжать в поселок сразу — чувствовал, что сначала нужно найти брата. Оставил машину у трассы, пошел пешком, и через час мы столкнулись на старой волчьей тропе. Он был напряжен, зол, готов к драке. Когда узнал — выдохнул, но расслабляться не спешил.

— Ты как тут оказался? — спросил Влад.

— Приехал. Повидаться.

— Надолго?

— Не знаю.

Он смотрел на меня долго, оценивающе. Я видел, что брат не рад. Вернее, рад, но что-то его тревожило.

— Пойдем, — сказал он наконец. — Познакомлю с Ксеной.

Ксена.

Имя ударило под дых, хотя я еще не знал, кому оно принадлежит.

Мы подошли к дому. Обычный бревенчатый дом, каких много в этих краях. Свет горел в окнах. Я чувствовал запах еды, чистоты, и сквозь них — тот самый аромат, что преследовал меня двести километров.

Она открыла дверь.

И я перестал дышать... Мир просто перестал существовать...

Серые глаза. Нет, не серые — цвета грозового неба, с крапинками, которые засветились, когда она посмотрела на меня. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, выбившиеся пряди падают на лицо. Худые плечи под свитером, тонкие пальцы, сжимающие край двери.

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел страх. Чистый, первобытный страх жертвы перед хищником. И одновременно — что-то ещё. То, что она сама не осознавала. Тот самый пульс, который бился во мне, отозвался в ней.

Я услышал, как участилось её сердце.

Зверь внутри меня встал на дыбы. Завыл, заскребся, требуя выйти, требуя коснуться, вдохнуть ближе, утащить в лес, сделать своей. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла удержать контроль.

Влад что-то говорил, представлял меня. Я кивал, не слыша слов. Смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Внутри разворачивалась катастрофа — я понял, кто она.

Истинная...

Та, которую зверь выбирает раз и навсегда. Та, чей запах сводит с ума. Та, без которой жизнь становится пустой и бессмысленной.

И она была женой моего брата. Связана клятвой.

Я хотел засмеяться. Или завыть. Или разорвать кого-нибудь голыми руками. Судьба любит пошутить, но это было уже слишком.

Весь вечер я сидел и смотрел на неё. Не мог иначе. Каждое её движение отзывалось во мне судорогой. Как она ставит тарелки. Как поправляет волосы. Как прикусывает губу, когда волнуется. Как старается не смотреть в мою сторону.

Она чувствовала. Я видел. Её тело реагировало на меня так же, как моё на неё. Но разум сопротивлялся, цеплялся за Влада, за клятву, за правильность.

Когда она ушла спать, Влад посмотрел на меня.

— Ты чувствуешь, да?

Я не стал врать.

— Да.

Он долго молчал. Потом сказал то, что я и сам знал:

— Она моя. Связана клятвой.

Я кивнул. Что ещё оставалось?

Ночью я не спал. Лежал на диване, слушал, как скрипит кровать в их спальне. Сжимал подушку, впиваясь когтями в ткань. Зверь выл так, что, казалось, соседи услышат. Я уговаривал его, убеждал, что нельзя. Что это брат. Что клятва нерушима. Что она или он умрёт, если мы попробуем её разорвать.

Зверь не слушал. Он хотел только её.

Утром я услышал, как она встала. Шаги босых ног по полу, шорох халата, дыхание. Она замерла в дверях гостиной, увидев меня. Влад выделил мне комнату, но я не смог. Это было еще ближе к ней, чем в гостиной.

Я притворился спящим — хотел понять, что будет. Чувствовал её взгляд на себе, и от этого взгляда кожа горела.

Она смотрела долго. Я слышал, как бьётся её сердце — быстро-быстро. Потом она пошла на кухню, и я открыл глаза.

Всё. Я пропал.

Когда Влад сказал, что уезжает, я сначала обрадовался. Потом ужаснулся своей радости. Остаться с ней наедине — это пытка, которую я не заслужил, но и отказаться не мог. Брат просил присмотреть. Брат доверял.

Брат не знал, что его доверие — билет в ад для нас обоих.

Я стоял под дождём и слушал, как Влад просит не трогать её. Смешно. Будто я сам не понимаю. Будто мне не больно. Будто я не знаю, что если прикоснусь — обратной дороги не будет.

— Ради меня, — сказал Влад. — Ради неё. И ради себя.

Я кивнул. А что ещё оставалось?

Вода в душе обжигала, но не могла смыть её запах. Он въелся в лёгкие, в кожу, в кровь. Я стоял под струями и пытался придумать, как пережить эти дни. Просто не приближаться. Просто не смотреть. Просто дышать через раз.

Вышел, намотал полотенце. И столкнулся с ней нос к носу.

Дальше я ничего не контролировал.

Запах мокрой после душа кожи смешался с её запахом. Она пахла страхом, смущением и чем-то ещё, от чего зверь потерял последний рассудок. Я втянул воздух и понял, что сейчас или умру, или прикоснусь.

Я прижал её к стене. Не думал, просто сделал. Её шея — боже, какая же она сладкая на вкус — оказалась под моими губами, и я зарычал. Не специально, само вырвалось.

Она била меня. Кулаками по спине, по груди, по лицу. Я почти не чувствовал. Только её запах, только тепло её тела, только то, как её сердце колотится в унисон с моим.

Я понёс её в спальню. Я хотел, чтобы она была в безопасности, чтобы знала — я не сделаю больно. Но зверь хотел другого. Зверь хотел зарыться в неё, пометить, сделать своей навсегда.

Сейчас же я сижу в своей комнате и смотрю на руки. Они дрожат. У оборотней не дрожат руки. Никогда. А у меня дрожат.

В доме тихо. Но я слышу, как она плачет. Тихо, в подушку, чтобы заглушить звуки. Глупая. Я слышу всё. Каждый всхлип отдаётся во мне болью.

Я хочу войти, обнять, утешить. Вместо этого сижу и смотрю на дверь. Зверь воет так, что, кажется, стены сейчас рухнут.

Несколько дней ада, который я заслужил. За что? За то, что родился оборотнем? За то, что судьба решила посмеяться? За то, что встретил её, когда уже поздно?

Я не знаю ответов. Знаю только одно — я не трону её. Даже если сдохну. Потому что она связана с братом. Потому что клятву не разорвать. Потому что если я её трону — убью всех. Её, себя, Влада.

Легче сдохнуть самому.

Я смотрю на потолок и считаю минуты до рассвета. Три дня. Я выдержу.

Боги, кому я вообще вру? Я не выдерживаю и стремительно подхожу к ее комнате...

Глава 8.

Ксена

Я не помню, как добралась до своей спальни.

Кажется, я шла на автомате — коридор, дверь, кровать. Руки трясутся, в голове пустота, и только одно слово бьется в висках, пульсирует в такт метке на запястье: истинная. Истинная. Истинная.

Я падаю на кровать, лицом в подушку, и даю волю слезам. Плевать на тушь, плевать на гордость, плевать на всё. Я плачу навзрыд, по-детски, размазывая слезы по лицу, и не могу остановиться.

Почему? Почему сейчас? Почему он? Я три года жила спокойно, три года убеждала себя, что это нормально — ровное тепло вместо страсти, привычка вместо любви. Три года я почти поверила, что счастье — это когда тебя не бьют и кормят завтраком.

А теперь пришел он. И одним взглядом разбил всю мою выстроенную жизнь вдребезги.

Я смотрю на свою руку. Метка пульсирует слабо, серебристо, красиво. Я тру её — не стирается. Щипаю — больно. Значит, реально. Значит, всё по-настоящему.

И что мне теперь делать?

Мысль о Владе обжигает стыдом. Влад, который спас меня. Влад, который дал мне кров и защиту. Влад, с которым мы связаны клятвой, которую нельзя разорвать без убийства. Я предаю его уже тем, что сижу здесь и думаю о его брате. Я предаю его тем, что мое тело помнит прикосновения Азара — короткие, безумные, но такие правильные.

Я снова плачу, уткнувшись в подушку, и не слышу шагов.

Дверь распахивается.

Я вскидываю голову и вижу Азара. Он стоит на пороге, тяжело дыша, глаза горят в полумраке. На нём снова джинсы, но рубашка накинута кое-как, пуговицы застегнуты криво. Волосы всё ещё влажные после душа.

— Ты плачешь, — говорит он. Не спрашивает.

— Уйди!

Вместо ответа он пересекает комнату в три шага. Я не успеваю даже вскрикнуть — он подхватывает меня на руки вместе с одеялом, в которое я завернулась. Садится на кровать, спиной к изголовью, и сажает меня к себе на колени. Прижимает к груди так крепко, что я слышу биение его сердца — частое, бешеное, как у загнанного зверя.