Читать книгу НЕМЬ. Тот, кто ест голоса (Monsieur Ilya) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
НЕМЬ. Тот, кто ест голоса
НЕМЬ. Тот, кто ест голоса
Оценить:

3

Полная версия:

НЕМЬ. Тот, кто ест голоса

Я вспомнила её руки на похоронах: пальцы узловатые, суставы вывернутые, и я тогда подумала, что артрит, возраст, деревня.

* * *

На кладбище я поехала потому, что сразу сесть за руль не могла.

Оно стояло на выезде из Овсяников, на бугре, за железной оградой, с калиткой на проволочной закрутке. Мамину могилу я нашла быстро: свежая земля, ещё горбом, венок с ленточкой, деревянный крест с табличкой, которую я сама заказывала по телефону из Москвы.

На холмике лежали цветы, полевые, перевязанные белой ниткой, свежие, положенные день или два назад.

Я цветов не привозила. Лёша не приезжал ни разу. Кто-то в этой деревне поднялся на бугор и положил их, и кто, я не знала.

Я присела и поправила венок: его повело набок, и лента «Маме от детей» легла надписью вниз. Ленту я заказывала сама, вместе с крестом, и Лёша потом перевёл мне половину с подписью «за венок». На бугре тянул ветер, ленту всё время заворачивало, и я придавила её край камнем.

Земля на холмике осела с одного бока и пошла трещиной вдоль, на ладонь глубиной. Свежие могилы к сороковому дню садятся, это я знала и всё равно минуту смотрела в эту трещину, не отводя глаз. Потом пригребла землю руками с краёв, примяла и вытерла ладони о траву.

Слева от мамы лежал дед. Кравцов Иван Тимофеевич, 1926–1996, железная пирамидка со звездой, крашенная серебрянкой, оградка на две могилы. Она приехала к нему в девяносто третьем, похоронила его в девяносто шестом и прожила здесь ещё двадцать восемь лет, и место рядом с ним держала все эти годы.

Дальше по ряду шли Гунько. Их было много: деревня в сорок дворов, а фамилий в ней, наверное, восемь. Я шла вдоль и читала, остановиться уже не могла, и на третьей могиле от края встала.

Это была плита без холмика, серый лежачий бетон в лишайнике, и на нём выбито три строчки.

«Гунько Анна Ивановна, 1932–1964.

Гунько Валентина Петровна, 1957–1964.

Гунько Николай Петрович, 1960–1964».

И ниже, мельче:

«Пропали без вести».

Под плитой никого не было, там так и написано. Кто-то в шестьдесят четвёртом заказал бетон, выбил на нём три имени и положил на пустую землю, чтобы было куда ходить. Женщина тридцати двух лет и двое детей, семи и четырёх.

Над этой плитой я простояла минут пять. Обратно к калитке шла, глядя под ноги, и у самого выхода, справа, увидела ещё одну оградку.

Одна могила и пустая половина. На могиле «Гунько Степан Матвеевич, 1901–1953». На пустой половине, у самой оградки, стояла лавочка, крашенная той же серебрянкой, и на лавочке лежал сложенный кусок клеёнки, чтобы не мокло.

Место было приготовлено давно и держалось в порядке. Я решила, что это чья-то жена ждёт своей очереди.

Обратно я ехала и разговаривала сама с собой вслух, иначе не выдержала бы.

– Так, – говорила я. – Старухе девяносто с чем-то. Брат пропал в шестьдесят втором, шестьдесят с лишним лет назад. Она с этим живёт всю жизнь и построила себе систему, чтобы это хоть как-то называлось.

Гравий шуршал под днищем.

– Дальше. У мамы был какой-то дефект слуха, наследственный, вероятно. У меня, судя по всему, тот же. Люди с потерей слуха слышат фантомные звуки, это медицинский факт, слуховые галлюцинации.

Я вцепилась в руль.

– И вчера я видела в стене шланг.

* * *

Там, где кончаются птицы, я остановилась.

Место я знала с понедельника: четыре километра не доезжая поляны, на подъёме, где грунтовка выходит из ельника в редкий березняк. До него я слышала лес, за ним не слышала.

Я вылезла в половине третьего, при полном солнце, и пошла искать границу пешком. Нашла минут за семь, и граница оказалась узкая. Я шла по обочине и слушала, и на каком-то шаге верхняя половина леса выключилась. Два шага назад: есть. Два вперёд: нет. Вся неопределённость уложилась в полтора метра.

Туман или рассеяние размазывают звук на десятки метров. Здесь был край.

Я нашла на обочине палку и воткнула её в эту точку. Потом пошла вдоль, забирая в лес, и через каждые двадцать шагов проверяла себя и поправлялась. Минут через сорок вышла к дороге снова, метрах в двухстах выше палки: грунтовка петляла тут по склону, и граница пересекала её второй раз.

Я стояла посреди дороги, вспотевшая, с исцарапанными руками, и прикидывала в голове линию, которую только что прошла. Она выпирала и вдавливалась, как пятно сырости на потолке, но шла дугой, и выгибалась эта дуга от поляны. Если её продолжить, центр приходился туда, где стоял мамин дом.

Я вернулась к палке. С живой стороны было нормальное июньское лето: гудели слепни, стрекотало что-то в траве, наверху стучал дятел, ветер шёл по верхушкам с шелестом. С мёртвой шёл только ветер, низкий и ватный, из-под подушки.

Обе стороны я слышала одновременно, стоя одной ногой в каждой. И решила проверить сама.

Я отошла на десять шагов в живую сторону и топнула. Кроссовка по сухой земле даёт короткий сухой удар, и он у меня был. Хлопнула в ладоши, был. Подняла два камня и стукнула друг о друга, был, звонкий, обрубленный сверху, но был.

Потом перешла черту и сделала то же самое.

Топнула. Ничего. Решила, что дело в почве, и топнула ещё три раза, всей стопой, почувствовала удар в колене и не услышала его. Хлопнула у самого лица, правую ладонь обожгло, и тишина. Стукнула камнями, видела, как они сходятся и как с них летит крошка, и тишина.

Я стояла на границе с двумя камнями в руках и стучала то по одну сторону палки, то по другую. Есть, нет, есть, нет, раз двадцать, наверное, и расстояние между «есть» и «нет» было шага полтора.

До того, что надо было сделать сразу, я додумалась только на двадцатый заход. Перешла черту и вдохнула.

За чертой пахло лесом: хвоей, прелым листом, разогретой на солнце смолой. Я проверила по-честному. Сорвала пучок хвои с живой стороны, растёрла в пальцах, поднесла к лицу. Перешла черту, сорвала с мёртвой, растёрла, поднесла. Одинаково, до последней ноты.

Я стояла в мёртвой стороне, набирала полную грудь и не находила ни одного отличия, и от этого у меня похолодело в животе сильнее, чем от тишины. Глохни я сама, я глохла бы везде, ухо не выключается по линии в лесу. Нос с обеих сторон работал одинаково, глаза тоже.

Слепни висели над обочиной с живой стороны, долетали до черты и разворачивались. Ни один не залетел.

Значит, дело было в самом воздухе: в нём кто-то отключил один канал и не тронул остальные.

Я записала это на обороте чека из магазина, стоя на коленях и прижав бумажку к колену: «Слух отдельно. Запах, зрение целы. Значит, это не я».

Дальше я сделала глупость, и хорошо, что она обошлась. Прошла в мёртвую сторону метров тридцать, посмотреть.

Обыкновенный лес, живой, зелёный, с подростом, с папоротником, с солнечными пятнами на земле. Только прибранный. Минуты две я ходила и смотрела под ноги, пока до меня не дошло, что смущает. Ни одного муравейника. Ни паутины между веток, ни жука на стволе, ни мухи в воздухе, ни птичьего помёта на прошлогодних листьях. Подстилка лежала нетронутыми слоями, и за тридцать метров я не увидела ни одного живого существа мельче себя.

Я побежала обратно к палке. Это я помню отчётливо: бежала и ждала, когда включатся мои шаги, и мне очень важно было их услышать.

Они включились.

Я вылетела в живую сторону, села на обочину и минут пятнадцать слушала слепней и радовалась им, как людям.

Палку я там и оставила.

* * *

Дома я разобрала пакеты и стала искать, на чём вскипятить воду.

Электричества в доме не было, это я выяснила в первый же вечер, когда щёлкнула выключателем и пришлось зажигать мамину керосинку. Щиток на стене, автоматы выключены, и от щитка к столбу не шло ничего: провода со столба сняты, на изоляторах висели одни огрызки. Я решила, что мама не платила и её отрезали.

Плитка стояла в сенях под мешковиной, со шнуром, обрезанным у самого корпуса. Я посмотрела на этот обрезанный шнур и поставила плитку обратно.

Оставалась печка.

* * *

Растопила я её в семь вечера. Дрова лежали в сенях, сухие, берёзовые, по виду лет пятнадцать как сложенные. Заслонку я нашла, тягу открыла, растопку сделала из газеты, и огонь пошёл сразу.

Я сидела на корточках перед открытой дверцей, и на лицо шёл жар, и это было первое живое ощущение за трое суток. К девяти дом прогрелся, к десяти я впервые с понедельника стянула куртку.

Голос пришёл в одиннадцать сорок и был другой. Громкости в нём не прибавилось, он стал ближе. Раньше он приходил из-под коренных и поднимался вверх, просачивался. Теперь он лежал сразу везде: в челюсти, в висках, в затылке, в ключицах.

Доченька. Как хорошо-то у тебя.

Я сидела на кухне у тёплой печки, с чашкой в руках, в одной футболке.

Как хорошо, тепло. Я тридцать лет так не сидела.

Отвечать я не стала. Поставила чашку, встала и пошла закрывать заслонку, и рука не попала с первого раза.

Ты не бойся. Ты сиди. Я просто рядом посижу.

Заслонка пошла, тяга кончилась. Я открыла обе форточки и дверь в сени, встала в проёме и гнала из дома тепло полотенцем, будто дым.

Печка отдавала часа три.

Из кухни в коридор в ту ночь вышло семь отростков. Я считала. Они выходили из-под плинтуса по одному, минут через десять каждый, и ложились по полу веером к печке. Ко мне не повернулся ни один.

Я стояла в сенях, в куртке, на сквозняке, смотрела на них через открытую дверь, а они лежали на тёплом полу и ко мне не двигались. На сквозняке я была холоднее всего в доме.

К четырём утра печь остыла. К пяти они ушли.

* * *

Утром на полу кухни, перед печной дверцей, я нашла тёмное пятно в метр диаметром. Линолеум под ним был чистый, без пыли, вылизанный до рисунка. Вчера на этом месте я сидела на корточках перед открытым огнём.

Я подошла к печке и положила ладонь на побелённый бок. Кирпич был комнатной температуры.

Русская печь после нормальной топки держит тепло часов шестнадцать, это знает всякий, кто хоть раз в такой избе зимовал: отдаёт всю ночь и к обеду ещё тёплая. Эта остыла за четыре часа.

Я открыла дверцу. Угли лежали в поду серой горкой. Я разгребла их кочергой и запустила туда руку, потому что надо было знать наверняка. Зола была холодная насквозь, до самого низа, ни одной искры. Берёзовые угли под слоем золы держат жар до полудня следующего дня. Эти были холодные, как в кострище, залитом дождём.

Я села на пол в куртке, в холодном доме, и на полях старой газеты записала своим почерком первую строчку:

«Не топить. Не греться. Проверено».

А ниже, подумав, дописала:

«Она сказала правду. Значит, и остальное правда».

Глава 4. Как не мёрзнуть

Холодно в доме стало к полудню четверга.

Холод был другой, чем в нетопленом доме летом. За окном стояло плюс двадцать четыре, я видела градусник на раме, а в комнатах держалось четырнадцать, весь день, без колебаний.

Я обошла дом, ведя ладонью по стенам. Брёвна изнутри были холодные, печка холодная, пол холодный. Стёкла изнутри холоднее, чем снаружи, и на кухонном к обеду наросла испарина.

Дом отдавал тепло вниз.

* * *

Мёрзнуть я не умела. Тридцать четыре года я прожила там, где батарея, кондиционер и чайник, и холод для меня был тем, что случается на улице между машиной и подъездом.

Первый час я ходила и злилась, второй ходила и растирала руки. К третьему стало ясно, что это надолго, и я села разбираться, как разбираются те, кто умеет.

Мама умела.

Я открыла её шкаф целиком. Раньше я лазила туда один раз, за жестянкой с документами, и ничего не увидела. Теперь увидела.

Восемь свитеров. Четыре пары рейтуз. Шесть пар шерстяных носков, все домашней вязки, все растянутые в пятке. Две ватные телогрейки, женская и мужская, мужская велика ей на два размера, и в кармане у неё лежал носовой платок с чужими инициалами. На нижней полке три пары валенок, все ношеные, все подшитые кожей по низу.

Всё это в июне.

Я оделась в её вещи. Рейтузы под джинсы, два свитера, поверх свою куртку, шерстяные носки в два слоя. Валенки надевать не стала. На голову платок, через голову уходит четверть тепла.

Стало терпимо.

Посреди кухни в маминой одежде и в её платке я принюхалась: пахло нафталином и ещё чем-то, и это второе я долго не могла опознать, пока не сообразила. Разогревающей мазью для суставов. Мама пахла ею последние лет десять, и я думала, что это старость.

В кармане мужской телогрейки, кроме платка, лежала бумажка, сложенная вчетверо, затёртая на сгибах до дыр, из тех, что носят годами и достают часто. Я развернула её на кухонном столе и разгладила ладонью.

Сверху печатными буквами стояло:

«ЧТО ДЕЛАТЬ ЕСЛИ ОТОЗВАЛАСЬ».

Дальше шли пункты, крупно, чтобы читать без очков.

«1. Не реви. От рёва теплеешь.

2. Сядь и проверь, что ушло. Сразу, пока помнишь, как было.

3. Запиши в тетрадь. Число, время, сколько слов сказала.

4. Три дня не отвечай ни разу. Совсем. Даже мычать нельзя.

5. На третий день отпустит и станет легче.

6. Если на третий день не легче, значит, ты сказала больше, чем думаешь. Считай заново».

Внизу, другим карандашом и, судя по нажиму, в другой год, было приписано:

«7. Не обещай себе, что это в последний раз. Не надо».

Я держала бумажку двумя руками. Лист в клетку, вырванный из тетради неаккуратно, с бахромой по левому краю, пожелтевший пятнами там, где долго лежал у тела. В двух местах дыры на сгибах были заклеены с изнанки полосками скотча, и скотч успел состариться и отойти по краям: бумажке дали протереться, потом починили и носили дальше.

Я посчитала сгибы. Три поперёк и один вдоль, и продольный самый глубокий, по нему лист почти разошёлся надвое. Чтобы протереть тетрадный лист по сгибу до дыры, его надо сложить и разложить тысячу раз, может, две.

Это была инструкция по обращению с собой, и писал её человек, который знал, что сорвётся снова. Седьмой пункт она дописала потом, другим карандашом, когда перестала себе врать. Ей тогда было, наверное, немногим больше, чем мне сейчас.

Я сложила бумажку по тем же сгибам, стараясь попасть точно в них, и положила в свой карман.

Есть мне захотелось к обеду, впервые с понедельника по-настоящему, и я полезла в шкафчик над кухонным столом, где у мамы стояли банки.

Стояли они рядами, литровые и пол-литровые, под капроновыми крышками, и на каждой была полоска лейкопластыря с надписью шариковой ручкой: «Гречка 09.23», «Соль», «Сахар, не трогать до зимы», «Чай». Половина была пустая и вымытая, их держали впрок. В дальнем углу, за солью, стояла отдельная, трёхлитровая, полная на две трети, и на пластыре было написано: «Ане. На пирог».

Внутри лежали сушёные яблочные дольки, тёмные, мелкие, от мелких яблок. Я сняла крышку, и из банки пошёл запах, первый живой запах в этом доме после глины у люка: кисловатый, сладкий, с кожурой. Она нарезала их осенью, сушила, наверное, на солнце, на крыше сарая, ссыпала в банку и подписала, на какой пирог. На тот, на который я так и не приехала.

Горсть я съела стоя, прямо из банки. Дольки были жёсткие, их надо было держать во рту, пока не отойдут, и я держала и жевала, и от кислого сводило скулы, и это было единственное за день, что я сделала без всякого расчёта.

Банку я поставила обратно за соль и закрыла шкафчик. Потом открыла снова и взяла ещё горсть в карман куртки.

* * *

С колодцем я в тот же день разобралась окончательно.

Он стоял за домом, метрах в двадцати, с воротом и крышкой. Я сняла крышку и посветила телефоном.

Воды не было. Метрах в трёх от края торчали брёвна сруба, а ниже шёл завал: земля, доски, что-то белёсое, всё вбитое в шахту плотно, пробкой. Я опустила ведро, и оно встало на этом завале на глубине метров четырёх.

Завалившийся сруб уходит внутрь кусками, с провалами и перекосом. Здесь перекоса не было. Пробка стояла плоско, поперёк всей шахты, край её шёл по кругу, и вдавлена она была сверху вниз.

Я закрыла крышку, придавила кирпичом, и пить дальше пришлось из дождевой бочки у сарая.

До обеда я обошла дом снаружи. Надо было понять, куда уходит тепло, и я взялась за это как за работу: если снаружи плюс двадцать четыре, а в доме четырнадцать, значит, где-то дыра.

Фундамент был бутовый, на растворе, с продухами. Продухов шесть, по три с длинных сторон, прямоугольные, двадцать на тридцать, ничем не закрытые. Я присела у первого и подставила ладонь.

Оттуда шло тепло. Медленный воздух, без напора, с тем же сладковатым запахом, что стоял в сенях у люка. Я проверила все шесть, из всех шло одинаково, и это было неправильно вдвойне: подполье летом холоднее улицы, оттуда должно тянуть погребом.

Дом выдыхал тёплое наружу.

Трава вокруг фундамента лежала полосой в две ладони шириной, жёлтая, сухая, и полоса шла по всему периметру, повторяя обвод дома в точности. Я обошла его дважды и нашла одно место, где полоса шире: у восточного угла она отходила от стены метра на полтора и кончалась там овалом, будто на этом месте что-то стояло. Я померила шагами и записала.

* * *

Трещину я осмотрела после обеда, ту самую, в маминой комнате, из которой в понедельник ночью вышел отросток и замер в сантиметре от моего лица.

При дневном свете это была обыкновенная щель в бревенчатой стене: сруб сел, конопатка вылезла, между венцами зазор. Такие есть в любом старом доме.

Я померила её штангенциркулем. Он лежал в машине в наборе, я возила его для работы и в жизни не думала, что буду мерить им стену.

Четыре и шесть.

На косяке я записала карандашом «чт 13:40, 4,6» и поставила рядом чёрточку, чтобы мерить каждый раз в одном месте. Для контроля померила ещё три щели. Кухня у окна, три и один. Коридор над плинтусом, два и восемь. Сени, одна и девять.

Вечером померила всё заново. Кухня три и один, коридор два и восемь, сени одна и девять. Комната пять и четыре.

Восемь десятых за шесть часов.

Я трижды переставляла губки и пересчитывала. Сруб не расходится на восемь десятых миллиметра за полдня, он садится годами, по миллиметру в десятилетие, и садится весь, а не одной щелью из четырёх.

Расходилась только эта. Та, из которой оно ко мне выходило.

* * *

В промежутках я вынесла на крыльцо коробки с посудой и разбирала их там, потому что снаружи было плюс двадцать четыре и солнце меня грело.

Из этого получилась система. Утро в доме, два часа на крыльце на солнце, потом снова в дом. Мама делала так же, и в тетрадях я это вскоре нашла: «14.06.11. Грелась снаружи 11:00–13:30. Внутри с 13:40. Нормально».

Она грелась снаружи и вела этому учёт.

Тетради я вынесла на крыльцо и читала на солнце, три штуки за первые годы, чтобы понять, как они устроены.

Устроены они были просто, и от этой простоты делалось страшно. На каждый день одна строка: дата, время, когда пришёл голос, отвечала или нет. Отдельной графой источники, что работало и что кончилось. И третья графа, которую я поняла не сразу, «Т» с цифрой. «Т 14», «Т 13», «Т 15».

Температура в доме. Она мерила её каждый день и записывала.

Летом стояло тринадцать-пятнадцать. Я пролистала до января девяносто пятого и нашла: «Т 4». Потом «Т 3». Потом, шестого января, «Т 1, вода в ведре с коркой».

В доме, в январе, в валенках и двух телогрейках, при плюс одном градусе, и дневник карандашом, ручки в таком холоде пишут через раз.

Я сидела на крыльце на солнце, в её свитерах, и руки у меня тряслись уже не от холода.

* * *

К вечеру я нашла в тетрадях то, что занимало меня тогда больше всего.

«08.09.96. Проверила. Оно идёт на тёплое, но не сразу. Сначала долго на месте. Просыпается от звука, потом ищет».

«09.09. Хлеб кончился. Ноги гудят».

«10.09. Ходила в Овсяники на почту, дозвонилась домой, Лёшка снял трубку, голос хороший.

Ещё раз с керосинкой. Ставила в дальней, сама в сенях. Пришло к керосинке. Значит, ищет тёплое, а не живое».

Дальше две страницы шли про огород и про то, что у Маши окотилась кошка. Потом опять.

«14.09. Если тихо, оно спит и на тёплое не идёт. Керосинка горела всю ночь, я молчала, не пришло. Проверить ещё, а то мало ли».

«16.09.

17.09.

18.09. Дождь третий день».

«19.09. Подтверждаю. Сначала звук, потом тепло. Одно без другого не работает».

Эти строки я перечитала раза четыре, вышла к перилам и держалась за них, пока не перестало трясти.

А через страницу она сама себя опровергла.

«22.09. Не сходится.

Вчера полдня колола дрова у сарая. Стук на всю поляну. Ничего.

А позавчера уронила таз и вскрикнула один раз, и оно пришло.

Тут дело не в громкости».

Дальше почерк менялся, она писала мельче и злее, это было видно.

«23.09. Всё утро думала. Ерунда получается».

«24.09. Ничего не понимаю».

«25.09. С топором. Била в чурбак мерно, считала до ста восьмидесяти. Тихо.

Потом нарочно сбилась. Два удара быстро, пауза, опять.

Пришло минуты через полторы. Замеряла по ходикам».

«26.09. Сегодня не проверяла. Страшно».

«27.09. Тоже нет».

«28.09. Ещё раз, чтобы наверняка. Всё так же.

Мерный стук оно не берёт. Держит за тишину.

Оно слышит перебой».

Я сидела на крыльце с тетрадью на коленях до темноты. Потом взяла карандаш и написала на полях газеты, крупно, чтобы висело перед глазами:

«ЗВУК БУДИТ. ТЕПЛО НАХОДИТ.

ШУМЕТЬ МОЖНО, ЕСЛИ ХОЛОДНАЯ.

ГРЕТЬСЯ МОЖНО, ЕСЛИ ТИХО.

ВМЕСТЕ НЕЛЬЗЯ».

А ниже, отдельно, печатными:

«МЕРНОЕ ОНО НЕ СЛЫШИТ.

ОНО СЛЫШИТ СБОЙ.

БОЯТЬСЯ НЕЛЬЗЯ. СЧИТАТЬ».

Газету я приколола кнопкой к косяку и сказала в пустую кухню, потому что от собственного голоса легче:

– Ну вот. Теперь у меня есть инструкция.

* * *

Голоса я не слышала весь четверг, первый день с понедельника. Я не топила, не грелась, почти не говорила вслух, и оно спало.

К одиннадцати вечера мне стало почти спокойно, и от этого спокойствия сразу сделалось неуютно.

Я легла на её кровать в двух свитерах и в куртке, под двумя одеялами. Матрас был ледяной и за полчаса не нагрелся, и я лежала, поджав ноги, и ждала, пока согреется хотя бы место под коленями.

Заснула я в первом часу.

* * *

Проснулась я в сенях, на полу, у самого люка, сидя спиной к стене.

Первое, что я поняла, было хорошее. Мне было тепло, по-настоящему, впервые за сутки, от груди до колен, полно и без провалов, так, что не хотелось двигаться. Секунды три я сидела в этом тепле и была счастлива. Потом посмотрела на себя.

На мне было четыре её свитера, обе телогрейки, женская снизу, мужская поверх, валенки и платок, повязанный под подбородком. Сверху я была укутана ватным одеялом с антресоли, которое вчера не доставала.

Я оделась во сне. Вставала, ходила по дому, лазила со стула на антресоль, надевала четыре свитера в правильном порядке, завязывала платок. И пришла со всем этим в сени, к люку.

Горло саднило, я поняла это, когда сглотнула: изнутри драло по всей длине, от корня языка до ямки между ключицами, сухим наждаком, какой бывал после смены на площадке.

Я говорила, и говорила долго.

Я потрогала губы. Изнутри, справа, они были искусаны в мясо.

Оба нарушения разом: во сне я грелась и во сне говорила, и второе было хуже первого, потому что говорила я не в потолок. Я сидела в полуметре от люка, и люк был приоткрыт на ладонь, на ту же ладонь, что входная дверь в понедельник, когда я приехала. Половик лежал отброшенный в сторону, и на нём отпечатался мой валенок.

Как я его открывала, я не помню. Не помню вообще ничего, кроме того, что мне снился длинный спокойный разговор, из которого я не вынесла ни одного слова, и что во сне мне было хорошо и просыпаться не хотелось.

* * *

Проверять слух я начала сразу, и храбрость тут была ни при чём: руки тряслись, и их надо было чем-то занять.

Я взяла со стола ложку и стукнула по стакану. Тихо. Стукнула сильнее и услышала звук, и звук был неправильный. Стакан отозвался серединой, тем «тум», какое даёт стекло, если стучать по нему через тряпку. Стеклянной иголки, которая уходит вверх и висит там секунду, не было вообще. Я стукнула третий раз и держала ложку в воздухе, считала. На «два» звук должен был ещё жить. Он кончился на «раз».

Тогда я провела по стакану ногтем. Ноготь по стеклу даёт тонкий сухой щелчок, и самая острая его часть лежит выше десяти килогерц. Это первое, что проверяют, когда сдают мониторы, и я делала это тысячу раз, в чужих студиях, на приёмке, при заказчике, чтобы понять, врёт ли верх.

Щелчок пришёл тупой, обрезанный, без иглы.

Я провела ещё раз, вдавливая ноготь так, что заболел палец. Я видела, как он идёт по стеклу, и чувствовала вибрацию подушечкой, и верха не было.

Потрясла у самого уха ключами, задевая мочку. Звон ключей весь сидит наверху, и от него не осталось ничего, только глухое шебуршание металла.

bannerbanner