Темная тайна художника

Проходя по коридору, Майк обратил внимание на фотографии. Он сразу узнал Ютту и Мерли, но там была еще одна черноволосая девушка с короткой стрижкой, небольшого роста и худенькая, как ребенок. У нее была очаровательная улыбка: открытая, веселая, жизнерадостная.

– Это Каро, – раздался голос Ютты у него за спиной. – Она… – Ютта закашлялась.

– Умерла, – закончила за нее Мерли.

Майк обернулся. Мерли обнимала Ютту за плечи. В глазах Ютты стояли слезы. Губы Мерли были крепко сжаты и представляли собой узкую, бледную щель.

– Ты должен это знать, – сдавленным голосом сказала она. – Потому что это комната Каро, которую…

Теперь уже Мерли не смогла закончить фразу. Куда он попал? Как же Майку хотелось, чтобы в эту минуту Ильке оказалась рядом с ним. Ему так нужна была ее поддержка. Но Ильке не оказалось дома, когда он заходил за ней. Майк казался себе круглым дураком – всеми покинутым и забытым.

– А здесь у нас ванная комната. – Мерли открыла дверь в конце коридора.

Взгляд Майка упал на множество баночек и тюбиков, стоявших на полочке. Он заметил гель для душа, шампунь и духи в высоких и маленьких флаконах. На маленьком блюде лежали запыленные тюбики помады, карандаши для подведения глаз и тушь для ресниц. Подоконник был заставлен разнообразными свечами. На низенькой табуретке притулился маленький радиоприемник.

На внутреннюю сторону двери были наклеены записки с изречениями, цитатами и вопросами. «С каких пор Бог онемел? – прочел Майк. – Сказки – это сплошное извращение». И еще: «Ты должен чтить отца и мать своих, но, когда они тебя дерут, защищайся изо всех сил».

– Ты можешь тоже что-нибудь написать, – сказала Мерли, показывая на дверь. – А здесь мы освободим тебе столько места, – продолжила она, сделав широкий жест рукой, охвативший всю квартиру, – сколько понадобится. Это само собой разумеется.

Майк представил себе, как они с Ильке лежат в ванне, полной ароматной пены, на подоконнике горят свечи. Свет и тени танцуют на стенах. Мокрые волосы Ильке прикасаются к его коже как морские водоросли.

– А теперь комната, о которой идет речь.

Слова Мерли вернули его к действительности. Майк понял, что комнату можно было бы уже и не смотреть. Он хотел здесь жить.

Комната оказалась очень простой: маленькой, узкой, пустой… Окно выходило во двор, окруженный со всех сторон соседними домами. Стены были покрашены белой краской, паркетный пол рассохся и скрипел. Майк не считал себя большим мастером, но даже у него зачесались руки, так ему захотелось отциклевать паркет и покрыть его лаком, чтобы потом ступать по нему босыми ногами. Он повернулся к девушкам.

– Я с удовольствием сниму эту комнату, – сказал он.

Казалось, что у девушек гора свалилась с плеч. Они облегченно перевели дух, и на их лицах появилась робкая улыбка. Они переглянулись.

– Тогда пойдем на кухню, – предложила Ютта. – Нам надо многое обсудить.

Глава 5

Ильке не имела ни малейшего представления, где она находится. Она неплохо знала Брёль и его ближайшие окрестности, однако, когда приходилось отъезжать на несколько километров от городка, все казалось ей совершенно незнакомым. Вскочив в седло велосипеда, она энергично нажала на педали и понеслась вперед, куда глаза глядят.

Она дала волю мыслям, не задумываясь о чем-то конкретном. Ей нужно было справиться со смятением, охватившим ее после визита к психотерапевту, прежде чем вернуться домой к тете Мари и близняшкам.

У Ильке перед глазами возникла сцена, которую она однажды наблюдала во время прогулки по берегу озера Вайхер. Две маленькие девочки собирали камешки и складывали их в пластиковое ведерко. Они внимательно изучали каждый камешек и показывали друг другу узоры на нем, удивляясь и весело смеясь. Без умолку тараторя, они прошли мимо нее дальше вдоль берега в поисках новых камней.

Ильке улыбнулась им вслед и стала вспоминать, чтоG сама собирала в детстве. Голубиные перышки, глиняные черепки, раковины улитки. Но она не стала углубляться в свои воспоминания о детстве. Воспоминания могли быть опасными. И болезненными.

«Я не готова причинить себе боль, – подумалось ей тогда. – Время боли прошло. Осталось далеко позади. Нет никакой причины приподнимать завесу над тайной из прошлой жизни. Абсолютно никакой».

Ее жизнь начиналась только сейчас, именно в этот момент. Это было прекрасно. Ничего другого Ильке и не желала. Как она могла поддаться уговорам тети Мари? Как могла поступить так неосторожно и рисковать с таким трудом обретенным согласием с собой? Это же надо было додуматься пойти к психотерапевту! И надеяться обмануть эту женщину! Устроить маленькое представление и удалиться с чувством выполненного долга!

Она недооценила Лару Энглер. Ее полная фигура, приятный голос и мерное позвякивание браслетов усыпили бдительность, и Ильке потеряла контроль над своими чувствами. Красивая комната, необычные краски отвлекли ее, и она на какое-то время забыла, какой большой (и разрушительной) может быть сила слов.

Было большим заблуждением надеяться на то, что она сможет пойти туда и наблюдать за всем как бы со стороны, не теряя контроля над ситуацией. Покрытые перламутровым лаком ногти Лары, аккуратная короткая стрижка, украшения и алая шаль были всего лишь отвлекающим маневром. Рыба видит наживку, но не замечает смертельно опасного крючка.

А если просто больше не ходить туда? Никто не может заставить ее, даже тетя Мари, которая любит брать на себя ответственность за все на свете и передвигает людей взад-вперед как шахматные фигуры на доске. Для их же блага, как она считает. Но разве люди не должны сами решать, что для них хорошо?

Ильке услышала громкое пыхтение и была крайне удивлена, поняв, что это она дышит так тяжело. Спина и затылок взмокли от пота. Пальцы покраснели от холода. Ей было нехорошо. Ее тошнило, у нее пересохло в горле. Как же ей захотелось оказаться в теплой комнате, осушить стакан воды, прижаться к плечу Майка и…

Майк! О боже! Она же совсем забыла о встрече!

Ильке соскочила с велосипеда и осмотрелась. Она не узнавала ни домов, ни улицы, вообще ничего. В какую сторону ей надо ехать, чтобы попасть к себе домой? Ее руки задрожали. Дыхание стало прерывистым и частым. Ильке почувствовала, что у нее упал уровень сахара в крови. Ноги стали ватными. И вот уже из глаз хлынули слезы.

Тяжело дыша и всхлипывая, она перерыла свой рюкзак в поисках носового платка. Ее губы дрожали. Не терять головы! Только бы не сдали нервы!

Тот, у кого сдают нервы, попадает в полную зависимость от других людей. Они делают с ним все, что хотят. Он уже не может распоряжаться своей судьбой. Он покорно глотает таблетки, терпит болезненные уколы и влачит жалкое существование до конца дней своих. У него изо рта течет слюна, а он даже не замечает этого. Так как он уже не ощущает себя человеком.

Наконец Ильке нашла бумажный платок., которым уже не раз пользовались – бумага стала сухой и твердой. Она приложила его к глазам, сделала глубокий вдох и заставила себя дышать медленно и размеренно.

Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Потом она высморкалась в остатки платка, насколько это было возможно.

«Не преувеличивай, – подумала Ильке. – Не делай из мухи слона. Что случилось? Ты забыла о встрече. Это происходит каждый день с тысячами людей. Это не конец света».

Но она забыла не о какой-нибудь рядовой встрече, а о встрече с любимым человеком, с Майком. В этом заключалась огромная разница. Кроме того, это было не обычное свидание, на которое не страшно и опоздать. Он хотел взять ее с собой, чтобы вместе посмотреть комнату. Для него это было так важно.

Почему она опять не взяла с собой этот чертов мобильник? Ильке снова охватила паника. Она огляделась и заметила старика, который подметал дорожку перед своим домом. Она облегченно перевела дух и направилась к нему. Возможно, этот человек подскажет ей, как проехать назад в Брёль.

У девушек имелась потрясающая машина для приготовления кофе. Достаточно было просто подставить пустую чашку под сопла, откуда поступал готовый напиток, и нажать кнопку. Машина сама со страшным грохотом молола кофейные зерна и подавала под высоким давлением кипящую воду. В результате получался ароматный кофе эспрессо с красивой пенкой.

– Подарок моей матери, – пояснила Ютта и подала Майку вторую чашку. – Мы бы никогда не смогли позволить себе такую дорогую покупку.

И в этот момент Майка осенило. Прошлым летом все местные газеты наперебой писали об этом происшествии. Радио тоже не осталось в стороне, и даже по телевидению был показан специальный репортаж. Была убита девушка из Брёля, а ее подруги вступили в открытую борьбу с убийцей.

Одна из этих девушек оказалась дочерью известной писательницы, автора популярных детективов Имке Тальхайм. А убитую девушку звали Каро!

– Мы хотели в любом случае поговорить с тобой об этом. – Мерли посмотрела ему в глаза.

Глаза Майка округлились от удивления. Неужели она могла читать мысли?

– Это было бы всего лишь вопросом времени, пока бы ты сам не догадался, – продолжала Мерли. – Во всяком случае, это произошло быстрее, чем я ожидала.

И потом они все ему рассказали. По очереди. Всякий раз, когда у одной прерывался голос, другая продолжала рассказ. Майк внимательно слушал. Чем дольше девушки говорили, тем симпатичнее они ему казались. То, что их объединяло, было настоящей дружбой, испытанной на деле. Он почти физически ощущал глубину чувств, которые их связывали.

За разговором время пролетело незаметно. На улице стемнело. Самое важное они уже обсудили. Оставалось уладить лишь организационные вопросы. А также…

– У меня есть подружка, – сказал Майк. И, немного помолчав, продолжил: – Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Неужели наша квартира похожа на монастырскую келью? – рассмеялась Мерли. – Если бы ты только знал, сколько всяких типов уже побывало здесь.

– А твоя подружка? – спросила Ютта. – Ее не волнует, что ты будешь жить в квартире с двумя девушками?

Майк покачал головой:

– Она совсем не ревнует меня. К сожалению.

– Не говори так. – Мерли сразу стала серьезной. – Ревность все разрушает.

– У меня волчий аппетит, – вмешалась Ютта. – У тебя тоже?

Только сейчас Майк заметил, что у него урчит в животе. Он кивнул.

– Тогда мы приглашаем тебя на обед, – сказала Ютта. – Надо отпраздновать этот день. Как насчет пиццы?

Несколько минут спустя они уже сидели в маленькой пиццерии «У Клаудио», и сам хозяин обслуживал их с таким видом, словно они были его самыми желанными гостями, а пиццерия не самой рядовой забегаловкой, а храмом некоего кулинарного гуру.

Ютта наклонилась к Майку.

– Клаудио хочет загладить свою вину перед Мерли, – прошептала она. – Временами он может быть просто очаровательным, но ревнив, как Отелло. Он то носит Мерли на руках, а то, глядишь, снова готов придушить ее.

– Не думай, что я ничего не слышу. – Мерли смотрела вслед Клаудио, который с очаровательной элегантностью порхал между столиками. На губах ее играла пренебрежительная улыбка, однако глаза сияли. – Ютта права. Я сама хотела бы порвать с ним, да никак не могу решиться.

Рубен любил ездить в темноте. Когда он мчался по проселочным дорогам, всматриваясь в одинокий свет фар впереди, который вырывал из черноты лишь небольшой кусок дороги, ему казалось, что весь остальной мир просто исчез. В населенных пунктах картина менялась, там ярко сияли фонари, стояли дома с освещенными окнами. Но нигде не было видно людей. Словно они все попрятались в страхе.

В городах было светло как днем. Здесь всеми красками радуги горели рекламные вывески, которые не успеваешь прочесть до того, как они снова погаснут. По улицам гуляли пары, глазевшие на витрины магазинов. Многие спешили по своим делам, поеживаясь от холодного ветра.

Рубен одинаково любил и деревню и город. Всю свою сознательную жизнь он испытывал потребность узнать как можно больше, ничего не упустить из виду. Так ему в голову приходили идеи картин, которые он потом писал.

Он был одержим болезненной страстью ко всему новому, к новым лицам, предметам, явлениям и к тем чувствам, которые они в нем вызывали. Старая каменная лестница с выщербленными ступенями могла привести его в неописуемый восторг, от вида покрытой мхом стены, увитой диким виноградом, у него мороз пробегал по коже. Ему часто приходилось сдерживать себя, чтобы не остановить на улице какого-нибудь старика или девушку с лицом мадонны и попросить разрешения сделать карандашный набросок для портрета.

Рубен часами просиживал в пивных и кафе, прислушиваясь к разговорам, изучая лица и размышляя. К этим лицам, голосам и обрывкам фраз, которые долетали до его уха, он придумывал истории и сожалел о том, что не обладал талантом писателя. Ведь словами можно было бы рассказать об услышанном гораздо лучше, чем красками.

Картина передает только один конкретный момент жизни. И тем не менее в этом моменте должна содержаться вся история. В этом и заключалось мастерство художника. Именно это и было настоящим искусством.

Рубен реально оценивал свои способности. Но от этого ему не становилось легче. Иногда он часами стоял в музее перед тем или иным шедевром, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Сможет ли и он когда-нибудь создать нечто подобное? Настоящий шедевр?

Он нажал на педаль газа, внезапно заторопившись домой. Он должен рисовать. Немедленно. Он и так потерял целый день, попусту потратив время, не воспользовался прекрасным дневным светом, чтобы сделать хоть один мазок кистью.

– Но зато я видел Ильке, – пробормотал Рубен. – И дом, где она живет.

У него перехватило дыхание. Он уже не мог справиться с охватившим его волнением. Сейчас у него начнут дрожать руки, и его бросит в пот. Только тогда, когда писал свои картины, он бывал в согласии с самим собой и со всем миром.

– Наклони немного голову. Да. Так хорошо.

Свет падает через разноцветное оконное стекло и ложится на тело Ильке. Он заставляет ее кожу переливаться разными красками, а волосы мерцать. Как будто она находится под водой. Словно морская нимфа.

– Не шевелись. Лежи спокойно.

Но она не может лежать просто так. Она постоянно вертит головой. Чтобы посмотреть на него. Чтобы взглянуть на небо. Чтобы разглядеть собаку, которая лежит на пороге. От нее можно сойти с ума.

Сегодня дом в их полном распоряжении. Родители уехали на какое-то торжество и вернутся не раньше полуночи. Весь дом с просторными, красивыми комнатами и целым морем света принадлежит только им двоим.

Его сразу же охватило нестерпимое желание написать портрет Ильке.

– Я хочу есть, Руб.

Она единственная, кто так сокращает его имя. Единственная, кому он позволяет делать это.

– Сейчас. Потерпи еще минутку.

Она совершенно не умеет терпеть. При этом не прошло еще и двух часов, как он приступил к работе над ее портретом.

– Кругом столько девушек, которые всегда с превеликим удовольствием готовы позировать тебе. Стоя. Сидя. Или лежа. – Она хихикнула. – Почему ты не пригласишь никого из тех, кто обожает тебя?

– Они не такие, как ты.

Ильке зевает. Она снова меняет позу.

– Вот именно. Они будут оставаться в той позе, в какой ты пожелаешь. Часами.

– Подними руку повыше. Ну, давай же, будь умницей!

Ильке потягивается. На фоне темно-красной обивки кушетки ее кожа светится как белоснежный мрамор. Весна только началась. Еще ни один луч солнца не успел коснуться тела Ильке.

– Ильке! Пожалуйста!

Она встает с кушетки, подходит к нему, на мгновение заслоняет свет. Отбирает у Рубена альбом и мел. Потом наклоняется и целует его.

– Давай сначала что-нибудь поедим, Руб.

Он отодвигает стул и идет вслед за ней на кухню. Ильке накинула на плечи купальный халат и надела теплые носки. Только сейчас Рубен замечает, что дома холодно.

– Тебе было холодно?

Ильке ставит на плиту кастрюлю с водой и достает из кладовой коробку макарон. Проходя мимо него, целует его в кончик носа.

– Да ты у нас ясновидящий.

– Извини меня. Я законченный идиот. – Он быстро подходит к ней и касается ее ладоней. Они холодные как лед. – Я бесчувственный чурбан, настоящий монстр, я…

– Ты такой, какой есть. – Она плотнее запахивает полы халата. – Помоги мне лучше приготовить обед.

Рубен рисовал ее снова и снова. Он не мог насмотреться на нее. Всякий раз что-то в Ильке было другим. Постоянно что-то поражало его. Линия, которую он раньше не замечал, или поза, которую она никогда прежде не принимала. Как свет и тени играли на ее коже. Какая прическа была у нее в данный момент. Какими духами она пользовалась. Все это постоянно менялось. Ильке была мастером перевоплощения. Это исходило из глубины ее души. В ней не было ничего поверхностного, ничего поддельного.

Ильке была самым естественным человеком из всех тех людей, которых Рубен встречал в своей жизни. Ей было чуждо всякое притворство. В детстве ее часто наказывали, из-за того, что она совсем не умела лгать. У нее все было написано на лице. Светлая кожа сразу выдавала ее. Если Ильке радовалась или сердилась, возмущалась, волновалась или испытывала смущение, ее тотчас бросало в краску. Рубен не без основания опасался того, что таким образом родители рано или поздно догадаются о том, какие отношения существуют между братом и сестрой. Однако по странному стечению обстоятельств до последнего момента они оставались слепы относительно истинного положения дел.

Картины и рисунки обнаженной Ильке Рубен с самого начала прятал в надежном месте. В дальнем конце амбара, куда никто никогда не заходил, он осторожно оторвал обшивку стены и использовал образовавшуюся щель в качестве импровизированного тайника, о котором, казалось, никто, кроме него, не знал.

Родители не строили этот дом, а купили его. Точного строительного плана у них не было. В амбаре всегда было полно пыли и паутины. Он представлял собой отличное потайное место, куда Ильке и Рубен прятались, когда не хотели, чтобы их кто-нибудь нашел. Здесь всегда царил полумрак, как в заброшенной церкви. Солнечные лучи проникали сквозь мелкие щели и отверстия от гвоздей и, медленно двигаясь по полу, достигали противоположной стены. Там они рисовали причудливые узоры, которые ежечасно менялись.

Воздух в амбаре всегда оставался сухим. Летом там было пыльно и стояла удушливая жара, зато зимой пыли почти не было, но царил собачий холод. Время от времени Ильке протирала влажной тряпкой пол в самом дальнем конце амбара, где они обычно прятались. Они не должны были оставлять следов.

Иногда они сидели, прислонившись к стене, и тихо напевали какую-нибудь песенку. Временами они просто молчали. А бывало, строили грандиозные планы на будущее.

Здесь, в амбаре, в их потайном волшебном месте, Рубен впервые обнаружил у себя запретные чувства. Здесь он понял, что и его сестре такие чувства были знакомы. Именно здесь он излил Ильке свою душу.

Его часто охватывала почти невыносимая тоска по этому месту. И вот теперь он снова нашел его. Или почти нашел. Рубен увеличил скорость. Тени стремительно проносились мимо. Однако он поехал не к себе домой. Он снова повернул в направлении автобана.

Старик действительно смог объяснить Ильке, как доехать до города. Он изо всех сил старался успокоить ее, хотя и не понимал, из-за чего она так паниковала.

– Такое может случиться с каждым, – говорил он в своей спокойной, медленной манере и ласково похлопывал ее по плечу. Его ладонь оказалась широкой и твердой. Сразу было видно, что его руки привыкли к тяжелому деревенскому труду. Ильке удивилась, что такая рука способна на такое нежное прикосновение. – С каждым, – ободряюще повторил он. – Не ломайте голову над этим.

Ильке уже давно не слышала это фразеологическое выражение. Возможно, оно постепенно отмирало. А может быть, его употребляли в своей речи только пожилые люди. Эта мысль настроила ее на грустный лад. При этом старик действительно старался изо всех сил развеселить ее и рассказывал одну смешную историю за другой. Во всех его историях речь шла о том, как кто-то заблудился.

Ильке поблагодарила его за помощь и поехала домой.

Тетя Мари распахнула дверь, прежде чем Ильке успела вставить ключ в замок.

– Дитя мое! Я так беспокоилась о тебе! Где ты пропадала? Майк, бедняга, уже столько раз спрашивал о тебе. Он был так напуган. Ну и вид у тебя! Я просто слов не нахожу. Что с тобой случилось?

Тетя Мари была доброй душой и хотела лишь одного: чтобы у всех все было в порядке. Но своей болтливостью она могла доконать кого угодно.

– Я просто сбилась с пути и заехала не туда, – сказала Ильке, снимая дубленку и вешая ее в гардероб. – Не было никакой причины для паники.

– Сбилась с пути? – Тетя Мари взяла посиневшие от холода руки Ильке и стала осторожно их растирать. – В таком маленьком городке?

– Не такой уж он и маленький, если повернешь не в ту сторону. – Ильке высвободила руки из теплых тетиных ладоней и направилась на кухню, чтобы заварить себе чаю. – Я задумалась и ехала, не разбирая дороги. А когда наконец огляделась, не смогла сразу понять, где же я нахожусь.

Такое объяснение вполне удовлетворило тетю Мари. Она попросила Ильке подробно рассказать о сеансе психотерапии у Лары Энглер, но тут прибежали близняшки и наполнили кухню шумом и гамом. Летом им исполнится двенадцать лет, и уже сейчас они обсуждали, как отпразднуют свой день рождения.

Двенадцать – это такой магический возраст. Большой шаг из детства в новую жизнь, когда еще сам не знаешь, понравится ли тебе там.

– Когда я стану взрослым, – сказал Лео, который не любил долго обсуждать одну и ту же тему, – куплю себе «мерседес».

– Для этого тебе понадобится много денег. – Тетя Мари вздохнула с видом человека, который уже давно похоронил свои мечты.

– А я куплю себе лучше мотоцикл. – Рена с вызовом посмотрела на своего брата. – А не такую мещанскую тачку.

– Сегодня утром я видел один такой мерс недалеко от нашего дома… – Лео не стал спорить с сестрой и мечтательно закатил глаза. – Вот это был класс!

– Вы не станете возражать, если я удалюсь к себе? – Ильке выпила чай, съела две булочки и внезапно почувствовала страшную усталость. Она убрала чашки в посудомоечную машину. – Я хотела бы еще позвонить Майку и сразу в кроватку баиньки.

– Иди уж, – сказала тетя Мари. – И передай привет Майку.

– Самый сердечный, – прощебетала Рена и состроила глазки. Она была тайно влюблена в Майка и тщательно скрывала это, однако Ильке уже давно обо всем догадалась.

На лестнице у Ильке снова появилось какое-то странное чувство, причину которого она никак не могла объяснить. Нечто похожее она испытала однажды в школе, когда ее случайно закрыли в кабинете физики. Тогда ей почудилось, что кто-то невидимый стоит у нее за спиной.

– Ерунда, – пробормотала она. – Мне снова повсюду мерещатся призраки.

Ильке взяла телефон в свою комнату. Поднявшись наверх, она легла на кровать и набрала номер Майка. Но трубку взяла его мать, которая добрых пятнадцать минут жаловалась на то, что ее сына никогда не бывает дома и что он вечно где-то шляется.

После этого Ильке набрала номер мобильника Майка, но оказалось, что он отключил его. Это могло быть как добрым, так и дурным знаком. Может быть, ему удалось снять комнату и он сидел где-нибудь с девушками и обсуждал детали. Или же они отказались сдавать комнату, и тогда он заливал свое горе в какой-нибудь пивной.

Ильке надеялась, что все получилось. Майк заслужил немного счастья. Кроме того, он совсем не переносил алкоголь. Порой одной-единственной кружки пива бывало вполне достаточно, чтобы на следующее утро белый свет был ему не мил.

После того как Ильке отнесла телефон вниз, она еще несколько минут слушала музыку, чтобы отвлечься. Но сегодня это не помогало. Где-то глубоко в мозгу у нее тихо звучал голос, который предупреждал о грозящей ей опасности. Ильке выключила ночник, подошла к окну, раздвинула занавески, села на подоконник и посмотрела вниз на улицу.

Это был ее привычный вечерний ритуал. В нем было что-то в высшей степени умиротворяющее. Ильке нравилось смотреть на тихую, слабо освещенную улицу, на знакомые дома и представлять себе, чем в данный момент занимались живущие в них люди. Они смотрели телевизор, читали, готовили ужин, разговаривали по телефону, занимались любовью. Они ссорились, писали письма, укладывали маленьких детей спать.

По улице прошмыгнула кошка и исчезла в одном из темных садов. Где-то хлопнуло закрываемое окно. В соседнем доме погас свет. Снова пошел снег. Большие пушистые хлопья медленно падали на землю и устилали ее белым ковром. Припаркованные вдоль улицы автомобили тоже были засыпаны снегом. Если снегопад не прекратится, то утром они будут выглядеть как маленькие белые холмики.