Темная тайна художника

И страхом. Рубен как наяву услышал яростные вопли отца и жалобный плач матери. Снова ощутил побои, которые должны были сделать его послушным. Досужие сплетни соседей каким-то непостижимым образом тоже проникли в эти комнаты. В его собственную комнату и в комнату Ильке. От них нигде не было спасения. Даже если зажать уши, они продолжала эхом отдаваться в голове.

Их детские комнаты соединяла дверь, которая с обеих сторон была заклеена обоями. Она никогда не нравилась Рубену. Он считал, что настоящая дверь должна быть видна каждому. Такие заклеенные обоями двери описывались в романах восемнадцатого века. Они наилучшим образом подходили для комнат дам благородного происхождения, которые тайно принимали любовников. В этих дверях было что-то непристойное, вульгарное. При этом его чувства никогда не были непристойными или вульгарными. Они были…

Уголком глаза Рубен заметил, что архитекторша наблюдает за ним. Он провел ладонью по лицу, словно стремился стереть любое проявление чувств, и направился к лестнице.

– Я хотел бы немного пройтись по саду, – сказал он.

Три тысячи квадратных метров. И по соседству ни одного дома. Это было важно, именно это стало для Рубена определяющим. Недалеко от дома располагался большой старый пруд, окруженный высокими деревьями и разросшимися кустами. На берегу пруда стоял круглый каменный стол с удобной скамьей, поросшей мхом и усыпанной сухими, скрученными в трубочку листьями.

– Здесь все выглядит как в сказке. – Архитекторша обвела взглядом заснеженный сад. – Единственное, чего не хватает этому заколдованному саду, – это феи. Или волшебника, – быстро добавила она, словно испугавшись невольно вырвавшихся слов.

Рубен улыбнулся. Он заметил, как она покраснела.

– Верно. – Он осторожно снял древесную стружку с ее плеча. – Тогда все здесь стало бы идеальным.

На его прикосновение архитекторша ответила нервным смешком. Они медленно направились назад к дому.

Рубен спустился вслед за архитекторшей в подвал. Здесь работа продвинулась далеко вперед, даже стены и потолки были уже оштукатурены. Он остался доволен увиденным. Теперь на очереди были плиточники. В коридоре лежали коробки с плиткой для облицовки стен: белая для ванной, светло-серая для кухни. Для оживления стен Рубен предусмотрел яркие мозаичные вставки.

В самом начале архитекторша задала щекотливый вопрос относительно звукоизоляции в подвале.

– Я играю на ударных инструментах, – ответил Рубен. Он заранее продумал этот ответ, и такое объяснение ее полностью удовлетворило.

Они больше не касались этой темы. Необходимость оборудовать внизу ванную и кухню Рубен объяснил тем, что время от времени ему придется принимать гостей, которые будут оставаться у него по нескольку дней.

– И тогда, – добавил он, – нам не хотелось бы наступать друг другу на ноги.

По счастливой случайности она относилась к тому типу женщин, которые не задают лишних вопросов. В противном случае он бы уже давно расторг с ней контракт. Но она оказалась настоящим профессионалом, отлично знала свое дело, нашла общий язык с подрядчиками и добросовестно контролировала их работу.

На верхнем этаже дело тоже быстро продвигалось вперед. Электропроводка и водопроводные трубы были заменены, лишние стены разобраны, а другие перенесены на новое место. Старые, много раз перекрашенные двери были заменены на новые. Находившаяся в плачевном состоянии ванная комната превратилась в настоящее произведение искусства, наполненное светом и яркими красками. Осталось доделать только окна и полы.

Снаружи дом совершенно не изменился, за исключением крыши, которую пришлось покрыть заново, и зимнего сада, который раньше находился в другом месте. Теперь зимний сад примыкал к столовой и был построен по эскизам Рубена из дерева и стекла.

– Неплохо. – Рубен по достоинству оценил проделанную работу и заметил, что архитекторша не смогла скрыть радость от похвалы.

Она была на три-четыре года старше его и, как однажды упомянула в разговоре, сознательно не выходила замуж. Работа была для нее всем – так она выразилась. Она не хотела заниматься ничем другим. Между тем Рубен довольно много успел узнать из ее рассказов о жизни. Он умел быть благодарным слушателем, когда хотел этого. И всегда с интересом собирал житейские истории. А также лица. Ведь за каждым лицом скрывалась своя история. Каждая морщинка и черточка говорила о чувствах, о пережитом.

Еще в детские годы Рубену хотелось рисовать людей. Уже тогда он пытался больше узнать об их жизни. Если ему это не удавалось, то он сам придумывал что-нибудь необычное.

Рубен взглянул на архитекторшу. Странно, что у него не возникало желания написать ее портрет. Она не вызывала в нем никаких чувств. Может быть, он мог бы нарисовать ее так, как Пикассо нарисовал Дору Маар, в холодной абстрактной манере. Однако даже это не прельщало его.

По ее глазам он видел, что нравится ей. Это раздражало его, так как затрудняло их общение. Они заключили договор, и каждый должен был выполнить взятые на себя обязательства. Здесь не было места вожделению.

Наплевать. Скоро они закончат работу. Тогда проблема решится сама собой. Он демонстративно посмотрел на часы. Пожал плечами. Пробормотал что-то невразумительное о назначенной встрече и с облегчением сел в машину. В данный момент ему действительно не нужны были никакие осложнения.

Майк посмотрел вслед Ильке, которая нажимала на педали своего велосипеда. И помахал ей вслед рукой, хотя она даже не обернулась в его сторону. Ах, если бы только удалось получить эту комнату! Уединенное место для Ильке и для него. Может быть, это все изменит.

С каким нетерпением он ждал дня, когда станет совершеннолетним. Наконец-то он сможет сам распоряжаться своей жизнью. Никакого стресса дома, никаких ссор, никакой лжи и тайн.

Его родители развелись много лет тому назад. Майк остался с матерью, потому что ему было ее жаль. Обманутая, покинутая мужем женщина, у которой не осталось никого, кроме сына. Он попытался заполнить пустоту, которую она ощущала, но это ему не удалось. Ей нужно было от него все больше и больше, она буквально высасывала из него все жизненные соки.

Нельзя сказать, что у нее не было мужчин. Наоборот. Она приводила их всех к себе домой, и за завтраком Майк нередко сидел напротив очередного небритого типа, которого он видел впервые в жизни. Но из этого никогда не получалось ничего серьезного.

Один был слишком необразованный, другой малопривлекательный внешне. Всякий раз ей чего-то не хватало. А если не удавалось сразу найти какой-нибудь недостаток, то она искала его до тех пор, пока не находила. Она просто не хотела быть счастливой, не хотела влюбляться. Возможно, боялась испытать очередное разочарование.

– Единственное, что у тебя остается, – это дети, – любила она говорить подругам, с которыми регулярно встречалась, чтобы поболтать за чашечкой кофе. Такие встречи поочередно проходили у каждой из ее подруг. Даже если в это время Майк находился дома, ей было совершенно все равно, слышит он эти разговоры или нет.

– Твой Майк – настоящее сокровище, – часто говорили ее подруги. – Тебе можно только позавидовать.

И Майк видел, как его мать кивала в ответ. Иногда при этих словах у нее по щеке сбегала слеза. Это зависело от того, сколько рюмок ликера она успела выпить. Ее симпатия по отношению к сыну росла в зависимости от уровня алкоголя в крови, точно так же, как и жалость к самой себе.

Стоило подругам уйти, как она начинала безутешно рыдать, и Майк был обязан утешать ее.

Однако теперь с этим будет покончено. Он посмотрит комнату и, если девушки не станут возражать, согласится снять ее, в каком бы состоянии она ни была. Ему все равно, свисают ли клочья обоев со стен и вздулся ли линолеум на полу. Пусть комната будет сырой и тесной, а по углам полно паутины и плесени. Главное, чтобы в ней была дверь, запираемая на ключ, и чтобы никто не впускал мать без его разрешения.

Майк ускорил шаг. Он сгорал от нетерпения.

Глава 4

Ильке прислонила велосипед к фонарному столбу и с помощью прочной стальной цепочки, запираемой на ключ, надежно закрепила его. Медленно подошла к низким воротам и нерешительно толкнула их. У нее еще была возможность передумать. Она могла бы сесть на велосипед и уехать. Еще не случилось ничего такого, что нельзя было бы исправить.

Ильке выбрала в качестве психотерапевта Лару Энглер только потому, что ей понравился дом, в котором та жила. Симпатичный желтый крестьянский домик за низким белым деревянным забором с таким же успехом мог бы стоять где-нибудь на юге Франции. Сейчас, зимой, оставалось только догадываться, каким очаровательным он станет летом, когда узкая дорожка будет утопать в цветущих нарциссах, красных гиацинтах, незабудках и розах «форсайт».

Потом расцветут колокольчики, сирень и мальвы. Ильке частенько останавливалась здесь и наблюдала за мотыльками, которые словно пьяные порхали с цветка на цветок. Она вдыхала аромат цветов и мечтала о том, что когда-нибудь и у нее будет такой же дом.

В то время как Ильке вспоминала зной прошедшего лета, пение птиц и стрекот кузнечиков в траве, колючий зимний ветер обжег ее лицо. Хватит мечтать, одернула она себя. Собрав волю в кулак, она нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла сама Лара Энглер. Она улыбнулась, и в уголках ее глаз образовалось множество мелких морщинок. Повесив дубленку Ильке в старый разрисованный крестьянский платяной шкаф, она прошла в просторное помещение, в которое через два высоких, узких окна проникал тусклый свет январского дня.

Ильке огляделась. Светлые книжные полки, доходившие до потолка, были забиты книгами. Красивый старинный шкаф из дерева мягких пород. Между окнами письменный стол, перед ним кресло, обтянутое голубой кожей. Второе такое же кресло стояло позади стола. На деревянном полу лежал ярко-желтый ковер. На стенах висели абстрактные картины. И повсюду витал аромат лаванды, эфирного масла, которым Ильке тоже иногда пользовалась.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Лара Энглер показала на одно из кресел. А сама уселась в другое.

Ильке опустилась в кресло и судорожно вцепилась в рюкзак, лежавший у нее на коленях. Она с облегчением отметила, что между ними находился письменный стол. Ее пугало, когда незнакомые люди подходили к ней слишком близко, а стол обеспечивал необходимую дистанцию.

– Чем я могу быть вам полезна? – спросила Лара Энглер.

Ильке удивило такое сочетание имени и фамилии. Чудесное имя Лара и совершенно неподходившая к нему фамилия Энглер, при произнесении которой у Ильке даже перехватывало дыхание. Ее также удивило, насколько человек не соответствовал своей фамилии. Лара Энглер оказалась высокой, грузной женщиной. У нее были пышные асимметрично коротко подстриженные волосы.

На правой руке она носила несколько тонких деревянных браслетов, которые тихо позвякивали при каждом движении. Длинные ногти были покрыты перламутровым лаком. Массивное серебряное кольцо украшало средний палец левой руки, а на шее висели бусы из светло-розовых кораллов.

– Я пришла сюда не по своей воле, – ответила Ильке на ее вопрос.

Лара Энглер нахмурилась и поправила декольте черного платья, плотно облегающего ее полное тело. Взору открылись пышные груди, которые оказались такими белыми, как будто их постоянно прятали от солнца, света и воздуха.

Разве можно было при ее профессии носить такие откровенные платья, подчеркивающие фигуру? Не лучше ли одеваться нейтрально, чтобы уже после первых слов беседы с пациентами не привлекать к себе внимания, как к мебели в комнате?

– Моя тетя настаивает на том, чтобы я прошла курс психотерапии, – пояснила Ильке. Она с трудом оторвала взгляд от пышной груди Лары, которая казалась такой мягкой и от которой веяло уютом и покоем.

– Это плохая причина для прохождения курса терапии. – Лара накинула на плечи большую алую шаль. – Я не смогу вам помочь, если вы сами этого не хотите.

Ильке сомневалась в том, что курс психотерапии сможет принести ей хоть какую-то пользу. Еще большее сомнение вызывала у нее сама Лара Энглер. Разве женщины, уделяющие такое большое внимание собственной внешности, не интересуются в первую очередь лишь собой?

Шаль на плечах Лары походила на огромный весенний цветок, который, казалось, делал хмурый день немного теплее. Ильке восприняла это как хорошее предзнаменование и устыдилась своих предубеждений. При всех сомнениях у нее появилось чувство вины перед Ларой Энглер. Кроме того, в ее планы не входило встать и просто уйти, не доведя дело до конца.

– Мы можем попробовать, – предложила Ильке.

– Хорошо. Давайте попробуем. – Лара Энглер взяла в руки стеклянный шар размером с грейпфрут, который, видимо, служил лишь для декорации, а не для предсказаний. – Тогда я предлагаю называть друг друга по имени. Мне нравится эта американская привычка, и я на собственном опыте убедилась, что это значительно облегчает спонтанное взаимопонимание. Вы согласны?

Ильке не знала, что означает выражение «спонтанное взаимопонимание», более того, она испытывала инстинктивное недоверие к этому словосочетанию, тем не менее кивнула в знак согласия.

– Меня зовут Лара.

Ильке улыбнулась в ответ. Она обещала тете Мари серьезно отнестись к курсу психотерапии и собиралась сдержать обещание.

– Ильке, – тихо сказала она.

– Чудесно, Ильке. – Лара тоже улыбнулась. – Тогда давай начнем.

Видимо, Ильке опять где-то оставила свой мобильник и не услышала звонка. Она относилась к таким вещам легкомысленно. Для Майка это стало еще одной причиной, чтобы влюбиться в нее. Главное, чтобы она в этот момент жила настоящим, а не погружалась мысленно в прошлое и не задумывалась о будущем. Ему нравилось, что Ильке умела ценить мгновение и не беспокоилась больше ни о чем. Если она смеялась, то смеялась от души, если ела, то ела с аппетитом, если тосковала, то тосковала по-настоящему. Все, за что бы Ильке ни бралась, она делала с полной отдачей. Она твердо шла своим путем, излучая при этом такую непоколебимую уверенность, что и сам Майк становился более уверенным.

А такая уверенность была ему крайне необходима, так как из-за любви к Ильке он потерял былую веру в собственные силы. У него возникало множество вопросов, на которые он не находил ответа. Он крайне мало знал о девушке, которая считалась его подругой. Ильке никогда не рассказывала ему о своем прошлом и вела себя так, словно у нее вообще не было детства.

Ревность, которая его мучила, была, прежде всего, ревностью к прошлой жизни Ильке, где ему не нашлось места. Испытывая неуверенность в своих силах, Майк опасался того, что и в будущем могло случиться так, что ему не найдется места рядом с ней. Ведь он не посвящен в подробности даже теперешней жизни своей подружки. Где находилась она в данный момент? В своей комнате? Где-то в пути? Одна ли она? Или встречалась с другим парнем? Разве он не имел право знать это?

Всякий раз у нее находилось простое объяснение. То она ходила в магазин за покупками, то сидела с тетей на кухне, заболталась и потеряла счет времени. То гостила у своей подружки Чарли или относила книги в городскую библиотеку. Или же отводила близнецов в бассейн.

И всякий раз она забывала мобильник дома. Замечая в его глазах упрек, Ильке целовала Майка в щеку.

– Я не хочу, чтобы до меня можно было дозвониться в любое время. Неужели ты не можешь понять этого?

«Нет! – хотелось ему крикнуть ей в лицо и как следует потрясти за плечи. – Нет! Потому что я всегда хочу знать, где ты! Ты та девушка, которую я искал, я люблю тебя, но иногда у меня возникает чувство, что моя любовь слишком мало для тебя значит!» Но он никогда не высказывал этого вслух, так как ему самому был неприятен пафос, звучавший в этих словах. А возможно, и потому, что в глубине души боялся того, что единственное неверно подобранное слово может привести к катастрофе и Ильке навсегда исчезнет из его жизни.

Только сейчас Майку в голову пришла мысль: а зачем он вообще пытался дозвониться до нее? Они договорились, что он зайдет за ней в половине четвертого. Все было условлено, и больше нечего обсуждать. Неужели он звонил только затем, чтобы проконтролировать ее?

Майк еще раз набрал ее номер и, не дождавшись ответа, отключил мобильник. Он был не только расстроен, но и обеспокоен. С тех пор, как познакомился с Ильке, его не покидал страх за нее, хотя для волнения не было никаких видимых причин.

Она бежит через лес, который начинается сразу за их садом. Она бегает в течение часа каждое утро. Утренняя пробежка превратилась для нее в насущную потребность.

Она уже не может без этого. Лес полон шорохов. Со всех сторон раздается шелест, хруст и треск. Птицы хлопают крыльями. Невидимые зверьки деловито снуют в траве.

А иногда в лесу царит полная тишина.

Ильке слышит собственное дыхание, чувствует, как пот выступает изо всех пор кожи. Через полчаса бега она уже не напрягается, бежит легко и стремительно. Она так счастлива, что у нее на глаза наворачиваются слезы.

Она всегда выбирает один и тот же маршрут. Это действует на нее успокаивающе. Собака, которая постоянно провожает ее, бежит рядом до одного и того же места, потом подталкивает Ильке холодным носом и огромными прыжками несется назад домой.

Дальше Ильке бежит одна. На маленькой полянке она ищет укромное место, бросается на траву и закрывает глаза.

На ее лицо надвигается тень. Ее глаза закрыты, но она и так знает, что это Рубен склонился над ней. Не открывая глаз, она протягивает к нему руки.

– Ильке?

Ильке не сразу вернулась к действительности. Увидев перед собой Лару Энглер, она извинилась. Лара улыбнулась ей в ответ. Она уже привыкла к тому, что ее пациенты не сразу осознают, где находятся. Лара выглядела совершенно спокойной, на ее лице не было заметно ни малейшего удивления.

– Вы хотели бы поговорить об этом?

Ильке покачала головой. Нет, она никогда не сможет заговорить на эту тему. Никто об этом не знал и никогда не должен узнать. Но как долго ей удастся скрывать свою страшную тайну в этой комнате? Сможет ли она выдержать взгляд этих проницательных глаз и не раскрыться?

– Ну, хорошо.

Лара встала и проводила Ильке в маленькую прихожую.

– На сегодня достаточно. Мы увидимся в пятницу?

Ильке кивнула. Она сумела пережить этот час, не превратившись в жалкое, хнычущее существо, дрожащее от страха. Ильке почувствовала огромное облегчение, у нее словно гора свалилась с плеч.

Лара подала Ильке дубленку и попрощалась. Ее рука оказалась теплой и сухой на ощупь. Зато у Ильке руки вспотели и были холодными как лед. Накинув дубленку, она поспешила покинуть уютный домик психотерапевта.

На улице Ильке на мгновение остановилась, холодный зимний ветер приятно освежал ее разгоряченное лицо. Потом она отсоединила свой велосипед от фонарного столба и вскочила в седло. Она действительно справилась с этим. Тетя Мари могла быть ею довольна.

Но ведь это было только начало. Все продолжится неделя за неделей. Решительно тряхнув головой, она отогнала от себя эти неприятные мысли. Сегодня все закончилось хорошо, а до следующей пятницы еще далеко. Просто она не будет думать об этом. Ильке стала тихонько насвистывать свою любимую мелодию.

Мерли металась по кухне как тигрица в клетке. Сорвала на бегу пожухлый листок с африканской липы, протерла влажной тряпкой подоконник, поправила кошачьи миски.

– Да сядь же ты! Ты меня нервируешь, Мерли.

– Не могу.

– Разумеется, можешь. Сядь сюда. – Я пододвинула стул поближе.

Мерли присела на краешек и тут же снова вскочила.

– Не могу усидеть на одном месте. Я сойду с ума. О чем только думает этот тип, заставляя нас так долго ждать?

– До назначенного времени еще десять минут, Мерли. Он не опаздывает.

– Правда? – Она опустилась на стул и посмотрела на меня. – Я не переживу этого, Ютта. Эта комната все еще принадлежит Каро, несмотря на то что… – У нее на глаза навернулись слезы.

Я встала, подошла к ней и присела на корточки рядом с ее стулом. Мерли опустила голову на мое плечо, и я погладила ее по волосам. Мне было приятно поддержать ее в эту минуту. Обычно это Мерли не раз приходила мне на помощь, и я навсегда останусь у нее в неоплатном долгу за все, что она для меня сделала.

Ее слезы капали мне на шею и на пуловер. Хорошенькое же впечатление произведем мы на этого Майка: Мерли с заплаканными глазами и распухшим лицом, и я с кислой миной и в мокром свитере.

– Каро не хотела бы, чтобы ее комната пустовала, и мы чувствовали ее незримое присутствие здесь, – сказала я. – Она бы хотела навсегда остаться в нашей памяти живой, она бы желала, чтобы мы сделали все возможное и нашли свое счастье. Тогда и она там, на Небесах, почувствует это и порадуется за нас, понимаешь?

Мерли кивнула, всхлипнула еще раз, подняла голову и вытащила из кармана носовой платок. Громко высморкавшись, она попыталась улыбнуться.

– Это ты хорошо сказала, Ютта. Хотя я и не все поняла. Мне надо выпить чашечку кофе, ты будешь?

Я с облегчением занялась приготовлением кофе. Лучшего подарка на новоселье от моей матери нельзя было и желать. В этой кофеварке можно было приготовить кофе эспрессо, капучино или кофе со взбитыми сливками, какой не получишь ни в одном кафе.

– Может быть, он окажется приятным парнем, – предположила Мерли. – По крайней мере, его голос мне понравился.

– Каро пошлет нам самого подходящего. – Я подала ей чашку.

– Это точно. – Мерли отпила глоток кофе. – Черт побери! Какой горячий!

Мы обе не верили ни в Бога, ни в черта, однако иногда нам казалось, что Каро находится где-то близко и наблюдает за нами. Мерли прочла целую кучу книг, посвященных теме смерти, и была убеждена в том, что души умерших проходят несколько ступеней, пока окончательно не превратятся в чистый беспримесный дух. По ее мнению, на первой ступени они все еще сохраняют связь с землей и с людьми, которые сопровождали их в земной жизни.

Налив себе чашечку кофе, я тоже села за стол. Мы помолчали. Каждая из нас была погружена в свои мысли.

Когда раздался звонок в дверь, от неожиданности я расплескала кофе, а Мерли поперхнулась.

– Будь что будет, – сказала Мерли. – Если мы ему не понравимся такими, какие мы есть, то пусть убирается к черту. Ведь, в конце концов, есть и другие желающие снять комнату. – С этими словами она встала и пошла открывать дверь.

У девушки, которая открыла ему дверь, были ярко-рыжие крашеные волосы, свисавшие неровными прядями, – видимо, она сама подрезала их. Напряженно улыбаясь, девушка внимательно смотрела на него.

– Входи, – сказала она. – Меня зовут Мерли.

В маленькой прихожей Майк казался себе неуклюжим, огромным медведем. Если бы он носил шляпу, то сейчас от волнения мял бы ее обеими руками, как это обычно делал подозреваемый в старых американских черно-белых фильмах-детективах. Но в данный момент ему не оставалось ничего другого, как собрать все свое мужество и надеяться на благоприятный исход дела.

– Привет, – ответил он и протянул Мерли руку.

Ее рукопожатие оказалось по-мужски крепким. Ничего другого он и не ожидал. Еще во время их телефонного разговора Майк понял по голосу, что эта девушка знает, чего хочет добиться в жизни.

– А это моя подруга Ютта.

Девушка, которая выглянула из-за спины Мерли, тоже сдержанно улыбнулась ему. Это напомнило Майку ритуал знакомства у собак, которые осторожно принюхиваются друг к другу, соблюдая надлежащую дистанцию, прежде чем поймут, чего следует ожидать от чужака.

Майк с первого взгляда проникся симпатией к Ютте. Ее узкое лицо было бледным и серьезным. Правда, глаза казались слишком большими. У нее была стройная хрупкая фигура. При этом она не выглядела больной. Может быть, просто переутомилась или недавно перенесла серьезную болезнь.

– Меня зовут Майк, – сказал он, чтобы прервать неловкое молчание.

Вешая свою куртку на вешалку, заметил двух кошек, которые выглядывали из открытой двери кухни.

– Это Донна и Юлька, – пояснила Мерли. – Надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек?

Майк покачал головой.

– Мы постоянно выхаживаем каких-нибудь животных, – продолжала Мерли. – Для аллергика жизнь в этой квартире превратилась бы в настоящий ад.

– Общество защиты животных? – спросил Майк.

Мерли кивнула. Было видно, что она не собиралась распространяться на эту тему.

Девушки провели Майка в уютную кухню с цветами на подоконниках и с картинами, открытками и стихами на стенах. На полке, которая занимала всю стену над плитой и мойкой, царил симпатичный беспорядок из посуды, баночек со специями и коробочек с чаем.

Майк сразу почувствовал себя здесь очень комфортно. В этой кухне все было не так, как у него дома. Там приходилось постоянно следить за тем, чтобы ни одна грязная чашка не стояла в раковине, ни один лишний предмет не лежал просто так на столе. Все дверцы шкафов и ручки выдвижных ящиков ежедневно протирались влажной тряпочкой, все кругом блестело и сверкало. Дома Майк никогда не задерживался на кухне ни на секунду дольше, чем это было необходимо.