
Полная версия:
Узри богов жестоких
Но если я пыталась сохранить честь, то Байху выбросил свою еще три года назад, когда отказался от традиционной одежды и состриг с головы пучок. Теперь его короткие волосы были зачесаны назад на римский манер. С каждым днем Байху все больше походил на ложных Богов с той стороны Ограды – как будто отчаянно стремился сбросить кожу, стереть прошлое, избавиться от любого сходства с нами, чтобы ничто не портило его царственное положение правой руки принца Валентина.
Кто-нибудь другой запросто назвал бы его красавцем – он был прекрасен так, будто сама Нюйва[9] сотворила его и одарила своей любовью.
Но для меня Байху был просто очередным предателем. Одним из них.
– Ты снова здесь, – проговорил он тоном нежным, как перышко.
– Это последний раз, – ответила я. – Мэйя собирается бросить. И ей это неплохо удается. Так что скоро мы перестанем нуждаться в твоей благотворительности.
– В прошлый раз ты говорила то же самое. – Байху улыбнулся уголком рта, но в его голосе не было ни зла, ни угрозы. И брови нахмурил так, будто и впрямь искренне за нас беспокоился.
Трепет в груди сменился гнетущей тяжестью. Опиан был ядом, и те, кто пытался преодолеть свою зависимость, редко переживали боль, терзавшую тело в период ломки.
Шансов у моей сестры почти не было. И изменить это не мог никто.
И все же я верила, что она справится. Мэйя всегда была сильной и храброй. И она непременно одолеет свою зависимость.
Она должна ее одолеть.
Опиан уже отнял у меня отца. И я не желала отдавать ему еще и сестру.
Но от этой веры мне было ничуть не легче раз за разом приходить в Лотосовую башню.
Я не могла бы назвать Эр-Лана Байху злодеем в полной мере. Но и безгрешным – тоже. Он существовал где-то посередине, эдакое серое пятно между тьмой и светом.
Когда-то давно, еще до того, как его мать прокурила свою жизнь, пытаясь облегчить боль, терзавшую увядающее тело, и до того, как он продал свою верность римлянам в обмен на власть и богатство, Байху был моим другом. Тем, кем я восхищалась. Человеком благородным, добрым и преданным.
Тем, кем уже давно перестал быть.
– Возможно, опиан не такое страшное зло, каким он тебе кажется, – продолжил он, и теперь его голос казался прохладным, как только что надетые шелка. – Как ты знаешь, многие славят опиан за его невообразимую пользу. К тому же он увеличивает силы сяньлинов, добавляет мощи магическому дару. Поговаривают, что сам покойный император весьма уважал его.
Раздражение заволокло глаза алой пеленой. Я попыталась сглотнуть – и ощутила на языке привкус пепла, обжегшего горло, а затем забившего легкие.
– Да, он уважал его настолько, что пожертвовал свою единственную дочь римлянам в качестве залога, когда те пригрозили вдвое сократить поставки, – огрызнулась я и тут же осеклась.
Красивая и добросердечная принцесса Хэлэй была чжаншан минчжу[10] покойного императора – «жемчужиной в ладони», отрадой сердца. Самым дорогим в мире человеком. Теперь же она была не более чем страховкой, заложницей, томящейся за высоким забором, заложницей, которую убьют сразу же, стоит Эр-Лан не подчиниться очередной прихоти римлян.
Впрочем, сколько бы правды ни было в моих славах, а Байху – последний человек, которого стоит оскорблять или злить. Римляне поддерживают его, принц прислушивается к его словам, так что он практически один из них. Бог среди смертных. Стоящий выше всяких законов, выше любых императоров, выше всех и вся. Способный превратить мою жизнь в ад одним щелчком пальцев.
– Это всего лишь слухи, – улыбнулся Байху. – Но даже если они правдивы, все равно нет ничего удивительного в том, что римляне просят некий залог. Они хотят быть уверенными, что империя не нанесет им удара в спину, как того требуют многочисленные советники молодого императора. Думаешь, римляне не слышат, о чем шепчутся в чайных домиках, не знают, какими письмами обмениваются на ночных ярмарках, не видят, как Призрак и его отребье мутят воду в дальних деревнях, призывая к восстаниям?
– Эта земля принадлежит не римлянам. И они не имеют никакого права указывать нам, как жить.
«Эти люди вправе бунтовать. Желать большего. Желать лучшего», – хотелось добавить мне, но я сдержалась, опасаясь вызвать гнев Байху. Ведь смертную оболочку моей сестры терзала смертельная необходимость принимать опиан.
– А у нашего императора такое право есть? – вскинулся Белый Тигр, и его взгляд стал таким острым, таким жутким, что я едва не вздрогнула. – И как он получил это право, Жуин? Просто явился на свет из нужной утробы с нужным родовым именем?
Этими едкими словами Байху раз за разом прикрывал собственные боль и горечь. Если бы он сам родился от нужной матери, если бы считался законнорожденным, а не просто приходился императору кровной родней, то сейчас он бы тоже стоял в очереди на престол. Родись он в королевской семье, обладай он правом на власть – возможно, Байху никогда бы не повернулся спиной к родной земле.
А с его острым умом и решимостью он мог бы выстроить совсем другую империю.
И тогда, может быть, наш мир сейчас выглядел бы совсем иначе.
– Эпоха старых Богов миновала, Жуин. С каждым новым поколением становится все меньше тех, кто владеет Дарами. И раз старые Боги сгинули, возможно, пришла пора склониться перед новыми.
Байху был прав. Еще до того как римляне явились в наш мир, магия потихоньку начинала увядать и становилась все более неуправляемой. Дары Богов постепенно утекали из наших жил – и среди дворян, и среди простого люда. Сяньлины встречались все реже и реже, и наши силы уже не шли ни в какое сравнение с той мощью, которой владели наши предки. А после того как римская армия вторглась в наши земли и захватила храмы Уцай[11], где обучались магически одаренные, наш народ ослабел еще сильнее. Без должного обучения наши способности оставались нераскрытыми, неконтролируемыми и не годились против римских пуль.
«Нельзя ждать, пока Боги спасут нас. Нужно спасаться самим», – вспомнились слова Мэйя.
Сердце болезненно заныло. Что же мы могли сделать против римского оружия, против их самолетов и всех тех невероятных орудий, которые породила их наука?
И в какую цену нам обойдется война с ними?
В последний раз, когда Эр-Лан попыталась выступить против римлян, десятки тысяч людей сгинули за полдня.
И что же будет, если мы попробуем повторить историю?
Сколько нам придется потерять?
За спиной Байху сквозь резные окна виднелись улицы Цзин – суматошные и прекрасные. Узкие проходы кишели людьми, отовсюду неслась музыка, голоса, смех, ласковые напевы уличных исполнителей, наигрывающих на эрху[12] и пипах[13]. Свет кроваво-красных фонариков помогал заплутавшим добраться до своей кровати, а над всем этим хаосом простиралось синее вечернее небо, усеянное тысячами звезд, переливающихся, как алмазы.
Я представила, что Байху, как затаившийся хищник, сидит на этом подоконнике, поджав одну ногу и свесив другую на черепичную крышу, и наблюдает за бурлящим внизу празднеством глазами, полными властной алчности, – как тот, кто когтями и зубами прогрызал себе дорогу наверх, в правящие круги.
Издалека золотые огни королевского дворца выглядели как второе солнце, еще не ушедшее за горизонт. Но истинный владыка города Цзин и всей империи Эр-Лан находился вовсе не там, за высокими алыми стенами.
Истинный владыка стоял передо мной, и в Цзин его знали как Байху. Незаконнорожденный сын умершего принца, некогда приходившегося нашему императору дядей. Предатель, повернувшийся спиной ко всем и вся, контролирующий все потоки опиана – самого дорогого товара во всей нашей земле.
В других обстоятельствах я бы гордилась Байху, зная, сколько ему пришлось преодолеть. Если бы только он стал кем-то другим.
Папа бросил его. Маме было не до него. Кузены-принцы насмехались над ним из-за дурного происхождения. Люди смотрели на Байху свысока всю его жизнь. Но он показал всем, как они ошибались, и теперь обладал властью большей, чем иные и мечтать не могли, – выполняя поручения монстров, разрушивших нашу жизнь и лишивших нас будущего.
И пока наш народ пытался хоть как-то выжить, Байху забирался все выше, осыпаемый деньгами, пропитанными кровью таких людей, как мой покойный отец и его собственная покойная мать.
– Есть порция? – спросила я, меняя тему и отгоняя воспоминания прочь. Уже неважно, кем Байху был когда-то. Все, что имело значение, – кем он стал теперь и что мне от него нужно.
Я положила на стол маленький шелковый мешочек. Внутри звенели монеты – аккурат нужная сумма. Браслет, который мне пришлось заложить, в лучшие дни стоил бы в три раза больше, но в нынешней нестабильной ситуации всякая сделка затруднялась. Цены на все, что когда-то считалось роскошью, стремительно падали – кроме разве что опиана. Никому нет дела до нефрита, золота и драгоценных шелков, когда в животе пусто, а дом вот-вот отнимут. Бабушка говорила, что в дни войны зернышко риса стоило десяти зернышек золота.
Но я надеялась, что второй раз до такого не дойдет.
Впрочем, в глубине души я понимала, что подобные времена неизбежно наступят. Единственный вопрос – как скоро и успеем ли мы к ним подготовиться?
Байху забрал мешочек, даже не проверив содержимое, и убрал в ящик, где лежали остальные мои вещи – браслеты, вырезанные из цельного нефрита, жемчужные серьги, подвески, отлитые из серебра. Единственное, что наша матушка оставила нам с сестрой. Когда-то я расплачивалась ими с Байху, и теперь он хранил их как сувениры.
Однако несколько месяцев назад я перешла на оплату деньгами. Да, теперь хлопот прибавилось – приходилось сначала наведываться в ломбард, но, по крайней мере, так наши расчеты выглядели менее… личными, что ли.
Меня отчего-то беспокоило, что он хранит мои вещи у себя в ящике, как какие-то сокровища. Эта мысль вызывала в моей душе странную смесь чувств – тревоги, вины и… чего-то еще.
Обычно подарками на память обмениваются влюбленные.
Но мы с Байху не были влюбленной парой.
Мы даже друзьями не были. Уже не были.
Хотя когда-то давно я ничего не желала так сильно, как его привязанности, возможности обмениваться безделушками и дышать теплым воздухом вместе с ним в пустой комнате. И чтобы он смотрел на меня так, как смотрел теперь – тем обжигающим взглядом, от которого сердце начинало биться чаще.
Его губы привычно поджимались, удерживая рвущиеся с языка слова. Во времена нашего детства в его глазах плескалась нежная привязанность, но по мере того, как мы взрослели, эта нежность закаменела, превратилась в сладострастие, в такую же нездоровую жажду обладания, которую я частенько видела в глазах людей жестокосердных.
Но чего желал Байху – моего тела или моей магии?
Продолжая сверлить меня взглядом, Байху наконец-то вытащил небольшой мешочек из верхнего ящика стола. Я тут же потянулась забрать его, но едва мои пальцы коснулись парчовой ткани, как Байху оттянул мешочек подальше.
Похоже, наш разговор еще не был окончен.
– Я слышал, твоя бабушка начала перебирать подходящих женихов?
Я заставила себя кивнуть в ответ, изображая любезность:
– Она хочет поскорее выдать меня замуж, пока слухи о грядущей войне не перестали быть просто слухами.
Да, мой отец потерял все, что нам оставили предки, но фамилия Ян по-прежнему имела некоторый вес в определенных имперских кругах. Я была потомком легендарного полководца и происходила из семьи, некогда обладавшей влиянием среди военных. Солдаты, служившие в свое время под началом моего деда, еще не забыли его имени, и для них брак с наследницей великого клана Ян был большой честью.
Но это была лишь одна из причин…
Байху изогнул бровь. Жар в его раскосых глазах стал вовсе нестерпимым.
– А чего ты сама хочешь, Ян Жуин?
Больше всего я хотела вырвать мешочек из его тигриных когтей.
– Хочу ли я сковать себя оковами брака и навеки подчиниться воле мужчины? – Я едва не рассмеялась. – Моя мать умерла, когда мы с сестрой были совсем крохами, и все просто приняли это. Бабушка – величайший стратег своего поколения, и военные успехи моего деда – целиком ее заслуга, однако никто не знает ее имени. Все признание, недоступное для нее, досталось дедушке. А вместе с ним и все похвалы, и рукоплескания, и любовь широкоглазых девушек, с которыми он изменял бабушке за ее спиной, несмотря на все, что она для него сделала. Нет, я не хочу замуж. Но моей семье нужна защита. Аппетиты Рима растут с каждым днем, а советники нашего императора, как ты уже сказал, подталкивают его к открытой борьбе. К тому же после каждого нового злодеяния римлян все больше людей присоединяется к бунтовщикам Призрака. Слишком много народу лишилось всего из-за римлян, из-за опиана и из-за трусости нашего императора. С каждым днем в эту борьбу за власть вступает все больше игроков. Бабушка опасается, что война ближе, чем мы думаем. И я не вправе осуждать ее.
Байху уселся за стол, повозился, устраиваясь поудобнее, и принялся теребить завязки мешочка. Затем разлил чай по двум чашечкам и жестом предложил мне сесть в кожаное кресло напротив.
Я не приняла его приглашения и не притронулась к чаю, хотя манящий аромат да хун пао[14] – роскоши, знакомой с тех времен, когда моя семья еще могла ее себе позволить, – приятно щекотал ноздри. Но я осталась стоять с прямой спиной, глядя на Байху так, будто это я – тот самый повелитель всей империи, а он – девушка, уповающая на мою милость.
Магия смерти, теплая, ласковая, струилась в моей руке, напевала в уши искусительные песни о том, что я могла бы поставить Байху на колени, если бы захотела.
Но я оставалась глуха к шепоту Смерти, потому что помнила бабушкин завет: «Магия обходится очень дорого, Жуин. Используй ее с умом».
– Еще я слышал, что Таохуа вернулась с военной службы, – продолжил Байху аккуратно, тщательно следя за тоном, словно проверяя мою реакцию. – Помнится, в детстве вы с ней были не разлей вода.
– Что, боишься, что великий командир Эр-Лан пришел сюда, чтобы сразить ручного тигра римлян? – ответила я. Вышло резче, чем хотелось бы, но удержаться я не смогла.
– Полагаю, Таохуа и без того хватает хлопот сейчас, когда по всей империи то и дело вспыхивают бунты. Крестьяне жаждут крови и справедливости и ради своих обид на Рим готовы свергнуть династию Эр-Лан. – Он улыбнулся: – Ты не скучаешь по старым временам, когда мы были детьми и носились по узким переулкам между нашими домами, играли и пели? Не скучаешь по тем беззаботным денькам, пусть и пролетевшим так быстро?
– А еще мы ненавидели окружающий мир и римлян за то, что они сотворили с нашим домом, – прошептала я. – Ты помнишь об этом, Байху?
– Помню. Но еще я помню о том, как мы голодали и как паршиво живется, если не знаешь, когда в следующий раз удастся поесть, пока твоя матушка плачет, а папаша обкуривается вместе с дядюшкой за золочеными стенами дворца, подальше от нас, простых смертных, с нашими бедами. Порой я вспоминаю те простые времена, те улицы с покосившимися домами, медленно пожираемыми нищетой, когда деньги из карманов наших родителей утекали в карманы римлянам. А потом вспоминаю времена давно прошедшие, когда наши животы были полны еды, когда на Новый год устраивались пышные празднества, когда мы носили шелковые одежды, украшенные богатой вышивкой, когда мой отец еще не пренебрегал своим родительским долгом… Мне было двенадцать, когда он умер, – а твой ведь скончался еще раньше, да?
Мне было десять, когда мой отец испустил последний вздох, потому что у нас наконец-то закончились деньги на опиан, не дававший его ци окончательно угаснуть, и бабушке пришлось сделать выбор, который не пожелаешь ни одному родителю, – выбор между сыном и внучками. В конечном итоге она выбрала нас с сестрой и спрятала подальше от его жадных рук все до единой монетки, все до единой драгоценности, какие только смогла отыскать, чтобы нам с Мэйя было на что жить. Чтобы у ее внучек оставался хоть какой-то шанс на достойную жизнь. Так что в последние дни своей жизни отец наверняка продал бы нас троих в бордель, достань ему силы протащить нас через весь город.
Но мой отец, по крайней мере, хоть когда-то был добрым.
И хотя бы какое-то время присутствовал в нашей жизни, пусть и давно.
Байху выпала совершенно иная доля. Его отец бросил их с матерью задолго до своей смерти. Пусть в жилах этого человека и текла королевская кровь, но сам он был жестоким эгоистом. Возможно, когда-то давно в жизни Байху и бывали сказки на ночь и поздравления с днем рождения, но к тому возрасту, о котором Байху помнил хоть что-нибудь, отец уже относился к нему как к грязи под ногами, а к его матери и того хуже. А позже и вовсе решил, что деньги, уходящие на незаконнорожденного сына, лучше спускать на опиан и молоденьких девиц в борделях.
Я знала наперечет все шрамы Байху. Так же, как и он знал мои.
– Давай ближе к делу, – буркнула я, нарушая повисшее молчание, отгоняя горькие воспоминания.
– Помнишь, когда мы были детьми, – продолжил Байху, глядя на меня, как тигр на добычу, – я частенько шутил, что однажды на тебе женюсь?
Да, он и впрямь говорил такое.
В те времена эти слова легко соскакивали с губ, будучи не более чем очередной детской игрой.
Я никогда не говорила ему о том, что и впрямь мечтала о свадьбе. О счастливой свадьбе, как в тех сказках, которые бабушка рассказывала нам перед сном. И Байху в этих мечтах был высоким и красивым – совсем таким, как сейчас. Мужем, который был бы ласковым со мной, который бы оберегал и любил меня – той любовью, что способна выстоять в любую бурю.
Сейчас эти наивные фантазии вызывали у меня смех. В реальной жизни подобной любви не существовало.
Любая любовь оказывалась бессильна против жестокости римлян, против хаоса и нищеты, поглощавших нашу империю в последние годы.
Что было толку искать любви, когда я не знала, хватит ли нам еды и дров, чтобы пережить зиму? Хватит ли милосердия Байху кидать мне подачку за подачкой, пока моя сестра силится побороть свою зависимость от опиана?
Та часть меня, что когда-то загадывала желания, глядя на падающие звезды, мечтая о простой жизни, о счастливой семье, уже давно сгинула в пучине боли и скорби. Любовь превратилась в роскошь, недоступную нам – детям, рожденным в эти трудные времена, когда само наше выживание оставалось под вопросом.
Детские обещания и детские мечты улетели прочь, как пушинки одуванчика, подхваченные легчайшим ветерком. Байху, конечно же, никогда на мне не женился бы. Однако меня немало удивил тот факт, что он до сих пор помнит глупости, сказанные много зим назад, в то время как его разум должны занимать вещи куда более важные. Например – как бы еще больше возвыситься в римском обществе, как отомстить законнорожденным дворянским детям – всем тем, кто когда-то посмел оби- жать его.
И самое главное – как спать по ночам, не думая о всех тех страданиях, что он причинял собственному народу. Его предки, должно быть, сейчас рыдали в своих могилах, глядя на то, кем он стал.
Я огляделась, рассматривая всевозможные римские вещицы, украшавшие комнату. Картины маслом, висящие на стенах, нефритовые статуэтки, изящные вазы, сделанные лучшими мастерами. Грязные деньги. Эта грязь окутывала тело Байху, висела у него на шее, украшала пальцы, наполняла сам воздух здесь. Серебро из карманов опианозависимых – слезы их разрушенных семей.
– Теперь все иначе, Байху, – негромко проговорила я.
Весь наш мир стал иным. И мы сами теперь совсем иные.
– Ты права. Все и правда стало иначе. – Улыбка сошла с его лица, а взгляд заледенел. И даже в комнате как будто стало прохладнее. – Мне нужна твоя помощь, Жу.
В желудке заворочался ледяной ком. Я уже не первый месяц ожидала чего-то подобного. Байху был дельцом и ни за что не стал бы помогать мне просто так, от чистого сердца. Наверняка имелась какая-то причина.
– Я не буду этого делать.
– Ты даже не знаешь, о чем я собираюсь попросить.
– А на что еще в нынешние времена может сгодиться такая, как я? – прошептала я. Невысказанные слова повисли в воздухе, а магия начала обжигать кончики пальцев. Силы смерти с каждым вдохом давили все больше.
Дар, подобный моему, в нынешнюю эпоху беззакония приносил больше бед, чем пользы.
– Другие уже двадцать лет отдают нашу империю римлянам по кусочкам – продают улицу за улицей, допускают вольность за вольностью. Так что же плохого в том, чтобы нарушить пару магических законов? К тому же использование собственного дара не преступление.
– Но использование собственного дара в преступных целях – это преступление. А убийство, насколько я помню, все еще считается преступлением – или римляне за последние пару минут успели отменить и этот закон?
– У тебя есть я. А я защищу тебя. Я всегда защищу тебя, Жуин.
«Мне не нужна твоя защита», – едва не ляпнула я. Это было бы ложью – но мне отчаянно хотелось, чтобы это стало правдой.
– Если ты такой всесильный, то отчего бы тебе самому не убивать тех, кто тебе мешает?
– Потому что… – начал Байху и осекся. Затем вздохнул, явно подбирая слова.
Он не доверял мне.
Тревожное предчувствие сдавило грудь, не давая дышать, в ушах отчаянно застучала кровь.
Я догадывалась, кого он собирается устранить.
Во всем мире существовала только одна вещь, которую такой, как Байху, мог желать, но не мог получить. Вещь, способная принести выгоду не только ему самому, но и римлянам, перед которыми он преклонил колени.
Трон Эр-Лан.
Мой дар был бесшумным и не оставлял следов. Я могла бы убить молодого императора, не подставляя Байху и его хозяев-римлян. А если император исчезнет, опустевшее место некому будет занять. Некому – кроме самого Байху.
Незаконнорожденный сын, он тем не менее был Эр-Ланом по крови, а уж при поддержке Рима он и вовсе достиг бы всего, чего только мог пожелать.
Захватить трон не составило бы труда. Все равно что конфетку у ребенка отнять.
И Байху наконец-то обрел бы то, о чем мечтал всю жизнь: власть.
А вместе с ним власть обрели бы и римляне.
Императору Юнлэ оставалось всего несколько месяцев до двадцатидвухлетия, и он по-прежнему был замкнутым и легко внушаемым. Однако он не всегда будет подчиняться приказам Рима и прислушиваться ко всем их предостережениям. По крайней мере сейчас, когда его окружают советники, к чьим словам прислушивались три поколения императоров династии Эр-Лан. Советники, прожившие достаточно долго, чтобы еще помнить, какой великой была империя до эпохи унижения.
Несмотря на все слухи, я предпочитала думать, что молодой император умнее, чем старается выглядеть, способнее, чем все думают. Что этот мяукающий котенок однажды вырастет в могучего зверя.
А Байху, напротив, навсегда останется идеальной марионеткой римлян.
Все, что им требовалось, – убить нынешнего императора; тогда династия Эр-Лан перестала бы существовать в том виде, в котором мы ее знали.
– Есть кое-что, что я обязан сделать, Жуин. И если ты позволишь использовать твой Дар, я сделаю все, чтобы ты об этом не пожалела. Назови любую цену, и я…
– Моя магия не Дар, – огрызнулась я. И тут же взглянула на мешочек с опианом, напоминавший, что Байху уже не тот милый мальчик, с которым мы вместе смеялись и на чьем плече я плакала в свое время.
Он стал хищником.
Тигром с клыками и когтями, который рано или поздно набросится и на меня.
Он ничем не был мне обязан – а вот я была обязана ему всем. Лишь благодаря ему моя сестра до сих пор оставалась живой. А без него – без опиана – синдром отмены убьет Мэйя так же, как убил в свое время нашего отца.
Я опустила голову:
– Магия смерти – проклятие, с каждым использованием отнимающее часы моей собственной жизни. Ты сам знаешь о последствиях.
– Знаю.
– Вот и не проси меня ее использовать.
Байху замялся. На мгновение его лицо озарилось пониманием и сочувствием – будто мягким золотым светом заходящего летнего солнца, – и я наивно решила, что разговор наконец-то окончен.
Но обманчивая мягкость почти сразу же сгинула, сменившись мрачной решимостью – серой, как отточенный клинок, одним безжалостным ударом смахнувшей это нежное золото.
– Когда начнется война, воцарится хаос, и законы, защищающие сяньлинов, перестанут действовать. Ты достаточно слышала об этом, Жуин. Об императоре династии Цинь, пытавшемся завоевать континент с помощью магии сяньлинов. О том, как детей вырывали из материнских рук, чтобы выращивать из них убийц. О том, как сяньлинов продавали в рабство из-за их Даров. Об эпохе жестокости, окончившейся лишь тогда, когда самим Богам пришлось спуститься с небес, чтобы одолеть тирана. Но эти Боги давно мертвы, Жуин. Никто не придет нам на помощь.
«Нужно спасаться самим», – так говорила моя сестра. И порой Байху словно повторял слова Мэйя.
И я с отвращением понимала, что он прав.

