
Полная версия:
Узри богов жестоких

Молли Чан
Узри богов жестоких
Molly X. Chang
To gaze upon wicked gods (Book 1)
© Е. Згурская, перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Моим бабушке и дедушке
с благодарностью за рассказы, вдохновившие написать эту книгу, и за постоянные напоминания о том, что раз наши предки смогли пережить тяжелейшие зимы, выпадавшие на долю человечества, геноцид за геноцидом, голод, войну, то и я смогу пережить что угодно.
Воспоминания о вас не давали мне опускать руки – даже в те дни, когда издание этой книги казалось мне смертью от тысячи порезов.
Предисловие автора

Я помню, как мой дедушка плакал и как дрожал его голос, пока он рассказывал о призраках, терроризировавших Маньчжурию. О демонах, утаскивающих непослушных детей из кроваток, чтобы проводить над ними чудовищные эксперименты. Всю жизнь я думала, что эти рассказы – обычные байки, передающиеся из уст в уста. Выдумки. Способ заставить меня поскорее сесть за уроки. Так продолжалось до 2020 года, когда мой дедушка трагически скончался и меня начала снедать тоска по родине. Сердце ныло от боли и грусти, когда я видела, как в той стране, ради которой я покинула Китай, пышным цветом расцветает ненависть к азиатским народам. Тогда я и поняла, что дедушкины рассказы были не просто выдумками, как мне показалось поначалу.
В отчаянных попытках хоть чем-то утолить тоску по бабушке, дедушке и родному дому я наткнулась на статьи об «Отряде 731», организации, действовавшей в Харбине во времена Второй мировой, всего в двадцати минутах от того места, где я выросла. Оказалось, что страшилки о призраках, которыми меня пугали в детстве, были не просто сказками. Это были воспоминания о вполне реальных событиях. Частички истории, позабытые слишком многими. Так что пусть сюжет «Узри богов жестоких» – чистая выдумка, но вдохновлен он совершенно реальными вещами, от ужасающих экспериментов до людей, пытавшихся изображать из себя богов. Жуткие истории о том, что на самом деле происходило в Маньчжурии во время русской и японской оккупации, заслуживают того, чтобы освежить их в людской памяти.
То, что произошло с населением Маньчжурии и жителями Китая, оставило столь болезненный след в душах выживших, что они не могли пересказывать это как реальную историю. Вот почему мой маньчжурский дедушка и его соотечественники вплетали в свои рассказы зловещие сверхъестественные силы, призраков и демонов. Эти воспоминания превратились в фольклор, передающийся от отцов к детям, в то время как японцы отрицали существование «Отряда 731», отрицали всю пролитую маньчжурскую кровь, всю ту боль и душевные муки, терзавшие поколение за поколением, связанные пролитыми слезами.
Рассказы моего дедушки послужили семенами, и я надеюсь, что, будь он сегодня жив, он бы гордился тем, какое дерево проросло из этих семян: рассказами о племенах и империях, о боли и страданиях нашего народа, о сибирских просторах, о предках, переживавших один геноцид за другим. И как же мне повезло, что в моих жилах – маньчжурская кровь и что я выросла на маньчжурской земле. Он сказал мне: раз наши предки смогли выжить в сибирских льдах, значит, мы сможем выжить где угодно.
Надеюсь, если бы он смог познакомиться с Жуин, главной героиней моей книги, он бы гордился ее несгибаемой волей к жизни. Как и наши предки, росшие в те времена, когда опасность грозила всякому, когда люди были готовы на все ради выживания. Во времена голода и нищеты. Любовь к семье, чувство бессилия перед тем, как все, что ценно в нашей культуре, что ценно для наших людей, отнимается по кусочку, потому что Китай сражался с луками и стрелами против самолетов и пуль западных захватчиков. Но что, если бы у нас оказались не только луки? Мой дедушка вплетал в свои рассказы демонов. Я же хочу добавить в его истории надежду. Потому что мне подумалось – а что было бы, если бы магия из наших древних рассказов о богах и героях и впрямь существовала? Что, если бы мы использовали эту магию против вражеской науки?
Что, если бы?..
Что, если бы?..
Что, если бы…
«Узри богов жестоких», по сути, – история о многих вещах. О почти забытом «Веке унижения» Китая, о непростом выборе, который порой приходится делать человеку ради выживания в безжалостном мире. Это история об азиатской девушке, приученной быть тихой, но жаждущей высказываться в полный голос. Но глубоко внутри это история об иммиграции и о том, каких жертв она требует. Как для того, чтобы подарить счастье дорогим тебе людям, приходится пересекать материки и океаны, сносить трудности и бороться с сомнениями.
Дорогой читатель, я надеюсь, что ты полюбишь эту книгу так же, как люблю ее я. И, прочитав эту историю, ты увидишь Жуин не злодейкой, но девушкой, любящей свою семью, жертвой жестокого мира, в котором ей довелось родиться, делающей все, что в ее силах, ради того, чтобы защитить своих близких. Даже если ради защиты семьи ей приходится совершать вещи непростительные – поступиться моральными принципами и поступить на службу врагу.
Часть I

天外之神
Боги с другого края неба


Где-то между Жизнью и Смертью лежат два наших мира.
В одном цветет волшебство.
В другом господствует наука.
Паньгу[1] был раем, где человечество жило в гармонии с волшебными силами.
Рим же был миром совсем иного сорта, где электричество разгоняло ночной мрак, а двигатели изрыгали выхлопные газы.
Наши миры существовали параллельно друг другу, разделенные завесой, сотканной самой Судьбой, – до тех пор, пока римляне не спустились к нам с неба как боги – на самолетах, обвешанных орудиями.
Поначалу они приветливо улыбались нам. И пока мы удивляли их нашей магией, они восхищали нас своими технологиями, делавшими невозможное возможным.
И был подписан договор.
И началась эпоха мирного объединения.
Мы полагали их добрыми и великодушными.
А затем…

Глава 1

Небо снова плакало.
Плакал весь мой мир – серыми ледяными слезами, обжигающе-холодными в жарком воздухе позднего лета.
Осторожными шагами я миновала Ограду, рассекавшую мой город пополам, которую охраняли римские солдаты, крепко стискивающие винтовки, снившиеся нам в кошмарах, готовые подстрелить меня по малейшему подозрению.
Я ненавидела этих людей. Ненавидела их суровые чужеземные лица, чужеземную одежду, выдававшую в них пришельцев из портала, сверкающего высоко в хмуром небе, соединяющего ныне наши миры. Мерцающая трещина, протянувшаяся над моим измученным городом, как всевидящее око мстительного бога, явившегося сюда не ради того, чтобы любить и защищать, но чтобы мучить.
Чтобы сеять невыразимую боль и страдания – как это делали римляне уже два десятилетия.
Каждый день я проклинала эту дорогу, эту Ограду, эти их заряженные ружья и все римское, замазавшее мой мир несмываемой грязью.
И все же я продолжала кланяться им, продолжала ходить этой дорогой каждую неделю под пристальными взглядами караульных – за наркотиком, медленно убивавшим мою сестру. Однако без него она умерла бы быстро, как срезанный цветок. По крайней мере, с опианом Мэйя могла протянуть еще два-три года, а может быть, целых пять, как папа.
А без него она не протянула бы и до конца этого лета.
На лицах некоторых римлян явственно читались отвращение и ненависть. Губы других кривили похабные ухмылки.
Один и вовсе поджал губы и разразился резким свистом, от которого у меня мурашки по спине побежали.
Магия смерти тихо пульсировала в теле, тлела, как угли, готовые полыхнуть ярким пламенем, стоит мне только позволить…
Я могла не бояться этих мужчин. Имея такую силу, я могла вообще никого не бояться.
Одним легким движением я могла бы нырнуть в серый поток энергий Смерти и вытягивать ци из их тел до тех пор, пока не иссушила бы их досуха. И мне то и дело приходилось бороться с искушением забрать что-нибудь у них так же, как они отнимали столь многое у нас.
Но бабушка приучила меня к осторожности. В нашу эпоху колониального уничтожения, когда союз магии и науки балансировал на грани, ни одной девушке не помешает излишняя осторожность.
Я могла бы убить одного из них – а может быть, даже двоих или троих, если повезет. Но я не могла убить всех римлян, шныряющих по улицам этого города. Они держались так высокомерно, ведь у них было право объявить своей собственностью все и всех, кого только захочется.
Прошло уже немало лет, а я до сих пор помню все так, будто это было вчера – как на моих глазах римляне хладнокровно убили одного из членов моей семьи.
Я тогда была ребенком, и мой отец еще был жив и добр ко мне – насколько его можно было назвать добрым.
Его застрелили из ружья, словно преступника, приговоренного к казни. А на спусковой крючок нажали пальцы самого старшего принца римлян – Валентина Августа. Он был всего тремя годами старше меня – и пристрелил человека на глазах у сотен свидетелей за наглость коснуться чистых королевских одежд немытыми руками, за наглость испросить пару мелких монет, которые беспечно звякали в королевских карманах. Монет, которых хватило бы отцу, чтобы накормить голодающее дитя.
Стоило мне закрыть глаза, и я снова чувствовала, как трясущиеся руки отца сжимали мои пальцы, как от собравшейся вокруг толпы, словно гнилью, несло страхом – тем самым страхом, которым начало нести и от моего собственного тела в тот миг, когда над ухом раздался оглушительный «бах». Первобытным страхом, жившим где-то пониже сердца.
В жилах каждого римлянина текла злая кровь, но поговаривали, что Валентин Август – худший злодей из них всех.
Многое болтали и о его братьях.
Средний принц жил на земле Паньгу вместе с Валентином, но никто никогда не видел, чтобы он выходил за пределы Ограды.
А третий, самый младший, слыл кровожадным ставленником военных – и единственным, кто остался в Риме в роли правой руки дедушки-правителя.
Того самого, могущественного и отвратительного дедушки, чья ненависть к моему народу изменила политику двух миров. Чье жестокое сердце и обрекло мою империю на столь незавидную долю.
Все они как один были жестокосердными чудовищами. Власть и привилегии подпитывали зло в душах этих римлян так же, как масло питает огонь.
Так что я ступала осторожно, держа руки скрещенными, чтобы стража могла их видеть. Тихая, как мышка, робкая и пугливая, как призрак. «Промелькнула и сгинула» – так нас приучили держаться в присутствии римлян.
Слишком уж много баек ходило о солдатах, только и ждущих повода наброситься.
Слишком уж много раз бабушка просила меня об осторожности.
Один маленький проступок – и всю мою семью могут вырезать в наказание так, как вырезали до нас сотни семей патриотов и мучеников, отказавшихся преклонить колени.
У каждого в этом окаянном городе имелся знакомый или родственник, павший от рук безжалостных римлян, мнивших себя Богами из-за своих машин и науки, заставлявших нашу некогда великую Империю вымаливать каждую каплю милосердия.
В рассказах о деяниях римлян ужас переплетался с благоговением. И всякий раз, когда они внимательно разглядывали наши улицы, мы старались лишний раз не попадаться им на глаза.
Когда наш умирающий город не мучил принц Валентин, то этим занимался какой-нибудь другой римский дворянин или военный. Всегда находился тот, кто, ведомый злостью, или похотью, или и тем и другим сразу, мог даже средь бела дня схватить кого-то из моего народа прямо на улице и утащить в подворотню. Испуганные крики этих несчастных долетали до ушей всякого, кто проходил мимо, – но не всякий оказывался достаточно храбр, чтобы вмешаться. И не всякому из этих храбрецов удавалось выжить, чтобы рассказать о случившемся.
«Луцзянь бупин, бадао сянчжу»[2]. Видишь того, кто угодил в беду, – доставай клинок и иди на помощь.
Но что такое клинок против пули?
Что такое магия против науки?
К чему было требовать справедливости, если на этих жестокосердных чудовищ не распространялись ни законы, ни приличия? Кто бы сумел наказать их? Смертных, живущих как боги, обладавших такой властью, что даже нашему молодому императору Юнлэ[3] приходилось склонять перед ними голову и позволять втаптывать в грязь его честь… как и его отцу в свое время.
Как же низко пала наша великая Империя! Из светоча могущества, озарявшего весь континент, она стала куклой на ниточках, пляшущей по указу Рима.
И все это за какие-то двадцать с лишним лет.
Тот случай с принцем Валентином стал первым разом, когда я лично увидела, как римлянин хладнокровно убивает кого-то из наших людей. Но далеко не первым, случившимся на нашей земле.
И уж точно не последним.
Как-то раз один престарелый отец, уже растерявший всякую силу, попытался добиться справедливости, когда компания пьяных римских министров убила его сына – тот посмел взглянуть на них с презрением вместо того, чтобы почтительно поклониться, и этот акт неповиновения стоил ему жизни. Старик долго кричал и плакал возле римских ворот, пока, наконец, стражники не прикончили его одним метким выстрелом, а затем вывесили труп на Ограде на целый лунный месяц.
Официальное предупреждение для всех, кто посмеет не уважать Римскую империю.
Наш император и его городская стража и все эти генералы и губернаторы, вроде как обязанные нас защищать, ничего не сделали и ничего не сказали.
Римляне могли нас бить, убивать, творить невообразимые вещи, но стоило им оказаться по другую сторону Ограды, и они становились недосягаемыми для право- судия.
Впрочем, не то чтобы кому-то в городе Цзин хватило бы смелости арестовать римлянина.
Это стало бы поводом для войны – а никто в здравом уме не решился бы затевать нечто столь ужасное из-за парочки отнятых жизней. Римляне осознавали свое могущество и никогда не стеснялись им пользоваться.
«Законы смертных на богов не распространяются», – печально шелестела на улицах горькая поговорка.
Да, этот мир был нашим домом, эта земля принадлежала нам, – но римляне силой ворвались в нашу жизнь с помощью ружей, гранат, летающих машин, орудий, которые увидишь не во всяком страшном сне.
Война, в которой почти двадцать лет назад погиб мой дедушка, началась и закончилась до моего рождения.
Так как римляне одолели нас не за год и не за месяц.
И даже не за неделю.
Они одолели нас за один день.
Самолеты заполонили небо, как грозовые тучи, и обрушили ливень огня и пуль на лагеря армии Эр-Лан. Наш континент никогда раньше не видел такой битвы.
И с тех самых пор всякий раз, когда римляне приказывали нам опуститься на колени, мы покорно опускались.
Потому что мы знали – в войне науки и волшебства у нас нет шансов.
Впоследствии мы уступили им в стольких аспектах, что сами сбились со счета. Никто не знал, как широки рамки мирного договора и чем пожертвовал наш император, чтобы не допустить повторения этой войны на нашей земле.
Такова природа всякой власти. Решения императора не разъясняются подданным. Так что мы жадно ловили любой слух, любое предположение, пока наш город изменялся прямо у нас на глазах. Западная половина столицы отошла римлянам, а все ее жители были либо выселены, либо – если им хватило смелости противиться воле этих жестоких тиранов – казнены на краю Ограды на глазах у всех остальных. А опиан – то самое вещество, из-за которого, по слухам, и вспыхнула эта унизительно короткая война, – наводнил улицы, потому как якобы увеличивал силу Даров сяньлинов[4] и пробуждал магическую силу в тех, кто родился без дара.
Годы летели быстро. И даже в такие времена рождались и вырастали дети.
Теперь империя Эр-Лан существовала лишь на словах. После того как предыдущий император умер и единственный выживший из его сыновей – на три года старше меня, как и принц Валентин, – унаследовал трон, положение стало лишь хуже.
И хотя римляне представляли себя как богов, они не желали откликаться на наши несмолкающие мольбы.
Вместо доброты нам доставались лишь горести и страдания. Бесконечные огорчения и политические потрясения в конечном итоге свели предыдущего императора в могилу. Впрочем, ходили слухи, что он умер от передозировки опиана, добровольно позволив Риму встать выше наших законов и грешить, не боясь возмездия. Все ради того, чтобы не лишиться регулярных поставок этого якобы божественного дара.
Стиснув зубы, я прошла мимо уличной артистки, развлекавшей небольшую толпу зевак иллюзиями из теней и милыми побасенками. Она напевала всю ту же старую песенку, которую всякий из нас знал с детства: «Где-то между Жизнью и Смертью лежат два наших мира. В одном цветет волшебство. В другом…»
Глава 2

Свернув за угол, я направилась по украшенным улицам, где суетились торговцы, расставляющие столы перед ночной ярмаркой. Запах уличной еды и сладостей коснулся носа – и рот в ответ наполнился слюной.
Лотосовая Башня располагалась возле края Ограды, нависая над рядами новеньких римских домов и забегаловок с вывесками «Паньгулинам вход воспрещен»[5].
Римляне уже отхватили половину нашего города, но продолжали откусывать кусок за куском – просто потому, что могли. Неважно, сколько уже было отнято, – они всегда были готовы отнять еще.
А мы никак не могли помешать им скупать нашу землю – ни запугать, ни повлиять законным путем, запретив сделки с недвижимостью.
Потому что теперь то, что когда-то было популярнейшим чайным домиком в центре города Цзин, ныне превратилось в известнейший притон, до краев переполненный грехом.
Внутри, под роскошными красными балками и изогнутыми арками, плясали клубы дыма, трепетали полы одежд из прозрачного шелка, больше оголяя, чем скрывая. Мясистые пальцы перебирали груды нефрита и золота, в карманах звякало серебро. Сладостные вздохи и ласковое тепло чужого дыхания переплетались в воздухе с нежным смехом юных слуг и служанок.
Как следует закрыв нижнюю половину лица атласной вуалью, я огляделась по сторонам.
Благовоспитанным девушкам нечего было делать в таком месте. Слишком многие представители элиты Эр-Лан посещали здешние гостевые комнаты. Слухи что вода, и одно слово могло подмочить репутацию любой девушки навеки. И если я не хочу лишиться возможности выйти за достойного человека, то стоит позаботиться о том, чтобы никто не узнал меня.
Впрочем, Ацзы заметила меня сразу же, стоило мне переступить порог прокуренной передней.
Я уже не первый раз приходила сюда. И не второй. И не третий. Моя сестра сжигала свои порции, как лесной пожар – сухие деревья, и я не переставала благодарить небеса за то, что Байху дает мне опиан практически даром.
Пока что.
«Вошла и вышла. Никаких выкрутасов». Еще одной ссоры с Белым Тигром[6] я не могла себе позволить. По крайней мере сейчас, когда жизнь Мэйя зависит исключительно от его милости.
Ацзы поприветствовала меня низким поклоном, и без того откровенные шелка соскользнули по голым плечам угрожающе низко. Ее веки были густо намазаны римскими тенями, так что взгляды, бросаемые сквозь аккуратно подстриженную челку, выходили довольно обольстительными. Но я-то прекрасно видела синяки, которые она так старательно пыталась скрыть.
Ее губы растянула мягкая улыбка – ласковая и такая знакомая, и все мои тревоги и горести мигом рассеялись. Таков был Дар Ацзы: способность манипулировать эмоциями, вызывать доверие, отгонять беспокойство. Байху подсылал ее к влиятельным мужчинам, чтобы те раскрывали свое сердце и выкладывали самые сокровенные тайны, а после использовал эти тайны как валюту в своих политических игрищах.
Лотосовая башня была рассадником лжи и секретов, но торговали здесь не только золотом и опианом. Нужная информация, полученная от нужного человека, порой стоила больше, чем все городские запасы этой отравы.
– Он здесь? – с надеждой спросила я.
Байху проводил в Цзин всего несколько дней лунного месяца. В Лотосовой башне – и того меньше. Где он находился в другие дни, никто не знал – да меня это и не интересовало. Если Байху здесь не окажется, то это и к лучшему – Ацзы просто даст мне порцию опиана, и я спокойно отправлюсь восвояси.
Увы, сегодня удача оказалась не на моей стороне. Ацзы едва заметно кивнула, и у меня внутри все сжалось.
– Цин, прошу[7], – она приглашающе махнула рукой в сторону огромной лестницы, уходящей вверх из задымленной передней, где на подушках из красного шелка восседали обычные посетители, передавая из рук в руки длинные трубки с опианом, раскачиваясь из стороны в сторону, как тряпичные куклы, набитые плотью и голодом. – Он ждет.
Я зажала нос тыльной стороной ладони – не столько ради того, чтобы скрыть лицо, сколько для того, чтобы хоть как-то избавиться от тошнотворно-сладкого запаха опиана. От этой вони в памяти всякий раз всплывали горькие воспоминания – как папа валялся во дворе без чувств, как плакала бабушка, как яростно колотили в двери нашего дома кредиторы, явившиеся за долгами…
Этот запах заставлял меня снова ощущать себя той семилетней девочкой, плачущей в темном углу, бессильно наблюдающей, как незнакомые люди растаскивают по кусочку ее родной дом. Желудок заныл от голода, ледяной ветер безжалостно терзал кожу, окоченевшую, потрескавшуюся… Отец спускал все деньги на опиан до тех пор, пока их не осталось вовсе – даже на еду, не говоря уже о дровах…
Я помотала головой. «Не отвлекаться».
Мы с Ацзы поднялись по скрипучим деревянным ступеням; постепенно мелодичное треньканье гуциня[8] и стук чужеземных римских барабанов смолкли.
Дальше нас встретили решетчатые двери, затянутые бумагой, почти не заглушавшие ни грубого хохота снаружи, ни тихих смешков внутри. По мере того как мы поднимались выше, запутанные коридоры становились все тише, а комнаты – все уединеннее. Стены здесь были украшены куда более сдержанно – резьбой, коврами, нефритовыми статуями и изящными вазами – дорогими остатками нашей истории, пережившими войны и смены династий лишь ради того, чтобы служить декором в обители греха. Здесь тяжелые металлические двери и стеклянные панели надежно берегли тайны высокопоставленных лиц и тех редких клиентов из числа римлян, кто заглядывал в башню в поисках хорошей выпивки, хорошенькой мордашки или избыточно болтливого предателя, чей язык охотно развязывался при виде золота.
Но римляне никогда не приходили сюда за опианом.
Они прекрасно представляли, к чему приводит употребление этого вещества, несмотря на всю сладкую ложь, которой они заливали уши моему народу.
Кабинет Байху располагался на самом верхнем этаже, в самом укромном уголке, подальше от этих ядовитых паров.
Ацзы постучала три раза:
– Пришла мисс Ян.
– Пусть войдет, – последовал ответ.
Ацзы посторонилась, но, стоило мне шагнуть к двери, поймала меня за руку и предупреждающе сжала:
– Он хороший человек. Не будь к нему так строга.
«Ни один человек, имеющий дело с опианом, не может быть хорошим, не говоря уже о тех, кто им торгует», – хотелось ответить мне, но я прикусила язык.
Я всего лишь очередная пешка в игре Байху.
Так что я опустила голову и заставила себя кивнуть.
Дверь открылась. Засунув подальше свою гордость, я шагнула в логово тигра.
Глава 3

Байху.
Тот самый Белый Тигр.
Облаченный в ярко-алый – почти как свежая кровь – костюм-тройку по римской моде, этот человек, стоявший по другую сторону огромного стола, ничуть не походил на того милого, застенчивого мальчика из моего детства. Друга, соседа, чья больная матушка каждую зиму выменивала у нас рис на вяленое мясо и квашеную капусту. Мальчика, с которым мы вместе забирались на крыши, чтобы поглазеть на новогодний фейерверк, мальчика, который плакал у меня на руках, когда его мать окончательно разболелась, а великородный отец стал таким же вспыльчивым и жестоким, как мой собственный.
Конечно, в свои двадцать Байху уже давно перестал быть мальчиком.
Как и я, он повзрослел слишком рано.

