Давид иди в ад

– Два паса – в прикупе чудеса, – не удерживается от банальности его коллега, сорокадвухлетний глава Минздрава края Сергей Градинар, и чуть менее эмоционально повторяет жест профессора. – Умный в гору не пойдет, умный перезаложится. – Градинар приподнимает стакан с виски и делает второй за сорок минут глоток. Лед, наполовину наполнявший его бокал час назад, давно превратился в воду, и его виски уже пришел в разряд едва алкогольного напитка. – Вот знал, что нельзя мне за вами, Семен Михайлович, садиться. Я как за вами сяду, так карта не идет. Пас.

Давид Мазурян, в этом туре сидящий на раздаче, крутит неизменный бокал с коньяком и вопросительно смотрит на меня.

Я улыбаюсь ему той улыбкой, которая в моем каталоге живет на странице «Недобрые намерения».

Если честно, я думал играть мизер. До вот этих двух пасов я видел у себя ловящийся, но возможный шанс не взять ни одной взятки. Но если мои визави не сговорились подшутить, то карты легли по рукам очень причудливо. Так причудливо, что…

– Максим Александрович, преферанс не шахматы, больше часа думать нельзя. – Профессор жестом старика Хоттабыча потирает жесткую короткую бороду и нарочито противным голосом напевает на мотив «Гусарской баллады»: – Полковник был большая сволочь, он пасовал при трех тузах. Ему устроили науку, он девять взял на распасах.

Владея крупнейшей российской сетью ресторанов «Максим» и живя в Краснодаре, я волей-неволей вхожу в городскую «элиту». Но вот участником таких мероприятий я становлюсь очень-очень редко.

От организации подобных раутов у себя дома меня оберегает редкое и, главное, непредсказуемое присутствие в городе, а от того, чтобы стать завсегдатаем на чужих вечеринках, меня бережет инстинкт самосохранения. Поверьте, нужно иметь стойкие суицидальные наклонности, чтобы, будучи неженатым бизнесменом из списка «Форбс», регулярно посещать какие-то мероприятия. Я знаю, о чем говорю. Еще в школе, а потом в универе я понял, что на мне висит видимая всем мамам бирка торговой марки «Мальчик из хорошей семьи».

Любителям охоты и рыбалки нравится сравнивать свои трофеи, выясняя, кто круче. Но как сравнить добытого медведя и, например, лося? Что престижнее, что весомее? Для решения таких споров международным советом охотников приняты единые правила, формулы и таблицы для оценки трофеев. По ним четко понятно, что рога северного оленя в четыре раза ценнее, чем рога оленя европейского, а шкуры рыси и волка стоят одинаково.

После открытия пятисотого ресторана «Максим» моя ценность на матримониальном охотничьем рынке, конечно, не достигла веса женихов из первой сотни «Форбс», но уже вышла на уровень региональной власти. По очкам женить меня на нужной девушке весит для охотников-свах примерно столько же, сколько и брак с губернатором. Вот только он женат, а я нет. Поэтому я очень редко посещаю местные рауты.

Но вот в преферансные вечера я как-то незаметно для себя втянулся. Наверное, сказались студенческие воспоминания, когда мы, экономисты, устраивали в общежитии многодневные турниры с математиками и радовались как дети, пересчитывая выигранные спички. Я вообще считаю, что если взрослый мужчина не общается со своими бывшими одноклассниками, не вспоминает хоть иногда фразы из старых фильмов, не слушает музыку, популярную в его молодости, хотя бы несколько песен, хотя бы со снисходительной улыбкой, значит он был изгоем и это все навевает ему не лучшие воспоминания. Мне нравилось в школе, поэтому я иногда слушаю «Кино» и «Наутилус». Я был счастливым студентом, поэтому я люблю преферанс.

– Давид, а кто этот мужчина? Вон тот, к столу го подошел. Кажется, я его видел на каком-то заседании.

Толстыми, короткими пальцами, приветом от крестьянских предков, Сергей Градинар берет бокал и делает третий за вечер глоток. С каким-то удивлением смотрит на прозрачную, едва соломенную жидкость и переводит взгляд на хозяина вечера.

– Красив, спортивен, в глазах железо?

– Металл, – Градинар поправляет хозяина вечера, – говорят, металл в глазах.

– Не в этом случае, тут просто нержавейка. Вообще, не запоминай. Это кто-то из минцифры, приехал из Казани поднимать кванториумы, или технопарки, или что-то там такое. – Мазурян даже не смотрит, на кого показывает взглядом чиновник, он как настоящий хозяин знает своих гостей и понимает, кто может вызвать вопросы.

– Сто раз на селекторных слышал это название, кванториумы. Что это вообще такое?

– Оно тебе надо? У тебя дома прям сейчас подрастает поколение, которое не знает, что такое форточка, и ничего. А кванториум – это просто хороший класс трудов и информатики, вот их этот казанец и курирует.

– У поколения, не знающего значения слова «форточка», доступ к информации такой, каким в нашем детстве только генералы спецслужб обладали. Оттого и круг интересов, а значит и уровень знаний, у них сильно выше наших с тобой в их возрасте. Мой сын в двенадцать мудрее и самостоятельнее меня в шестнадцать. И это не комплимент мне или учителям, это эволюция.

– Демагогия. – Старик Фагуста оглаживает бороду, чем подает мне, сам того не желая, сигнал о том, что карты у него так себе. – Всем понятно, что подросток века двадцать первого будет более развит интеллектуально, чем мудрец, старец века семнадцатого. А вот, Давид, про своего нового гостя ты явно что-то недоговариваешь, на волне импортозамещения, о которой даже я, пенсионер, наслышан, он может…

– Не он. Он простой бюрократ. Из окна выпадет – до земли неделю лететь будет. Его верх карьеры – один раз попасть в командный шатер с докладом о прибывшем гонце или сказать «кушать подано» в антрепризе в модном театре. Он здесь сегодня использует свой единственный шанс в обществе закрепиться…

– Это метафора? Я прогуливал литературу и совершенно лишен воображения, я не умею говорить эвфемизмы. – Градинар с искусственно-глупым выражением лица смотрит на Давида. Нарочитость непонимания, которую он демонстрирует, веселит.

– Сереж, ты только что в одном предложении выдал оба своих высших. Зачем прибедняешься? Или к общему уровню стола мимикрируешь? – Я с улыбкой включаюсь в диалог. Наш глава минздрава любит прибедняться, но я уверен, что его ассистент имеет четкое указание не покупать носки дешевле полусотни долларов за пару.

– Туше. – Градинар одним глотком допивает бокал, и его, кажется, еще на пути назад на стол успевает наполнить невесть откуда взявшийся официант.

– Ты не понимаешь, потому что ты вместо виски пьешь черт знает что. – Мазурян укоризненно смотрит на Градинара. – В следующий раз я тебе, как Хью Лори советовал, «Знаменитого гуся» налью, разбавляй его до едва знакомой птицы сколько угодно, а нормальный торфяной сингл я нам с Максимом оставлю.

– Я далек от масскультуры, поэтому ваши интеллектуальные аллюзии для меня просто глупости. И вообще, вот же, Семен Михайлович, тоже не пьет, а его ты что-то не коришь. – Улыбается Сергей Градинар.

– Я, молодой человек, слишком стар, чтобы пить.

Семен Фагуста делает паузу. Он давно уже снял пиджак и даже закатал рукава и сейчас, положив карты на стол, потирает ладонями предплечья с четкой границей навсегда высушенной антисептиками кожей старого хирурга. Видя наши непонимающие лица, старик ухмыляется.

– Это дичь и ересь, что хороший врач обязательно циник. Любой доктор пациенту сочувствует, а уж хирург, который режет… Разумеется, я пил как рыба. Для меня шотландский односолодовый торфяной или французский экстра олд были aqua vitae. Но это прошло, я давно уже получаю от пачки кефира удовольствия не меньше, чем когда-то получал от порции скотча. Одно время продолжал пить по привычке, но я слишком люблю и ценю алкоголь, чтобы так его расходовать. Да и вообще, привычкам нельзя поддаваться. Ни в еде, ни в отношениях, ни в вере даже. А то привыкли класть кресты при виде православных маковок, церковь снесли, так по привычке, не глядя, на светофор крестимся. – На последних словах старый хирург щурится и смотрит на всех, как будто ищет реакцию на свои слова.

– Значит, мы с вами похожи. Я люблю алкоголь и не люблю много пить, от этого притупляется прелесть опьянения. Сравните удовольствие от первого бокала холодного брюта и от второй бутылки. – Градинар смотрит на свой вновь наполненный рокс, благодарно кивает в спину отходящему официанту и салютует всем сидящим. – Поэтому я вынужден делать длинные паузы, чтобы каждый был первым, первый бокал дает, остальные забирают. – Он вновь переводит взгляд на хозяина вечера. – Давид, а раз это человек-кушать подано, то что он тут делает? Я думал, уж на твоих-то вечерах лишних людей нет?

– Лишних людей? А говоришь, литературу пропускал… – Давид произносит это очень тихо, так обычно самые искренние мысли вырываются, я вновь удивляюсь этому человеку. Меж тем, уже нормальным голосом, Мазурян продолжает: – Я его пригласил потому, что он деревенский, из какого-то татарского поселка…

– Официант! – Я делаю вид, будто поднимаю свободную от карт руку. – Смените, пожалуйста, собеседников за этим столом. Кажется, они испортились, я перестал их понимать. – Скидываю последнюю карту, хорошо, что не пошел на мизер, две взятки на распасах это ничего, это нормально. – Давид, поясни, пожалуйста. Ну то, что ты биографию гостей изучаешь, это даже приятно, лишних людей, – киваю глазами армянину, – и правда на вечерах не хотелось бы, а вот то, что ты так деревенских любишь, это новость.

– Да кто ж про любовь говорит? – Давид в изумлении вскидывает мохнатые брови. – Когда я слышу, что кто-то любит людей, я всегда хочу уточнить, вы их как любите? С сыром? Отварных? Или вы их живьем, просто так? Люди – пресная еда, но, если есть у вас вода, соль, лучок, капуста, будет очень вкусно…

Давид делает пару глотков карамельного напитка и продолжает:

– Я, Максим Александрович, никого вне своей семьи не люблю и ни от кого любви не жду. Любовь безусловна, не бывает «люблю, потому что» или «полюблю, если». Поэтому любовь возможна только в семье. Если кто-то говорит, что людей любит или животных, – это дурак. Потому и деревенских я не люблю. Я их боюсь. Знаешь, Максим, в чем разница между деревенским и городским ребенком? Вот ты малышом кролика только в мультиках и в контактном зоопарке видел. А деревенский его маааахоньким в руках держал. Кормил, играл с ним. Любил его. А потом голову ему отрубил, шкуру снял и тушку разделал. Потому что мамка делает отличную крольчатину в сметане. Поэтому я с деревенскими не ссорюсь.

Тем временем объект их внимания, мужчина лет тридцати пяти, в хорошем костюме, тяжелых ботинках, с прической и бородкой, наверняка регулярно встречающихся не с парикмахером, а с дорогим барбером, уже взялся за спинку кресла у соседнего стола, за которым в ожидании партнера для партии в го сидит Михаил Ходус, заместитель губернатора края. Ходус – отличный игрок, на моей памяти его еще ни разу не обыграли в этой древней китайской игре, поэтому ему и приходится иногда подолгу сидеть над доской в одиночестве. Не всякий решится на партию, в которой заранее известен победитель.

– Это же не шашки? – неуверенно спрашивает подошедший. – Это го? Я много слышал и на телефоне играл. Вы ожидаете кого-то или могли бы мне дать урок?

Я не ношу бороду, поскольку мне нет нужды кому-то доказывать, что я мужчина. И к бородатым людям, если это не капитаны дальнего плавания или старики, я отношусь слегка предвзято. Но этот казанский гость мне странно симпатичен.

Я сижу достаточно близко, поэтому слышу заданные негромким голосом вопросы. Хочешь подружиться с человеком – спроси его совета или попроси о помощи в пустяковом деле. Но я отлично разбираюсь в людях, и либо этот мужчина – актер не моего уровня, либо он искренен. И в первом, и во втором случае он мне нравится.

Я внимательнее приглядываюсь к нему, благо игра вновь идет на распасах и с моими картами особого напряжения внимания не требует.

Спортивная фигура, килограммов восемьдесят отлично гармонируют с ростом около ста восьмидесяти. Наверняка сшитый на заказ костюм, мягкая светлая рубашка, дорогие, но видно, что не новые оксфорды. Смелый, но не кричащий платок в кармашке пиджака. Он просто воплощение стиля. Вероятно, если бы у него пошла носом кровь, даже она была бы в мелкую светлую клетку, чтобы гармонировать с носками. Я думал, такие люди бывают только в бондианах Яна Флеминга или в книгах Мика Геррона.

Мои наблюдения прерывает сигнал телефона. Мне пришло уведомление. Количество мессенджеров, почт и календарей, установленных у меня в телефоне, давно не оставило мне шансов определить по звуку оповещения, в какой программе я получил сигнал. Поэтому я просто вынимаю «Блекберри» из кармана и смотрю на экран. Пуш-уведомление. Не связанное ни с одним из мессенджеров и вообще не привязанное к моему номеру. Просто приемник моего телефона оказался в заданное время в действии заданной базовой станции. Наверное, были еще какие-то параметры отсечки, но не в этом суть. Главное, что я получил это уведомление. О том, какие это будет иметь последствия, я тогда даже не догадывался. Знай я, к чему все придет, наверное, сделал бы все возможное, чтобы дальнейшие события не произошли. Но я не знал и с улыбкой прочел сообщение.

Глава 3. Доктор

Иногда отдать часть – это единственный способ сохранить многое.

«Мясо», «футбол» и «танго» – вот три слова, которые прочно ассоциируются с Аргентиной. Кто-то добавит Эву Перон, хотя и представит себе при этом Мадонну из мюзикла. Танго оставим туристам. Это все равно что говорить про Россию и балалайку.

Про аргентинский футбол можно сказать всего одним именем – Диего Марадона. И если кто-то не считает его величайшим футболистом всех времен и народов, этот кто-то прожил последние полсотни лет не на этой планете. Не хватает? Все еще мало? Месси.

Но все же главное, что приходит на ум при слове «Аргентина», это мясо. Зажаренную на кресте тушу «асадо кон куэро» действительно можно назвать душой этой жаркой страны.

Летом, когда температура воды в реках поднимается выше двадцати пяти, пираньи становятся особенно активными. В старые времена, когда аргентинские ковбои-гаучо перегоняли свои стада вброд через реки с пираньями, они загоняли в воду сначала одного, самого слабого или больного, бычка. Все стадо перегонялось только после того, как голодные рыбы становились сытыми и ленивыми. Иначе стая пираний напала бы на все стадо и попортила бы каждое животное в нем. Кстати, настоящий гаучо носит нож только сзади и только рукоятью вниз, потому что были случаи, когда ковбои сами себя кастрировали или вспарывали животы при падении с лошади, заложив нож напоказ, впереди.

Именно на экскурсии по аргентинским фермам, услышав слова экскурсовода о том, что в прежние времена в стаде ценных кианских бычков специально держали ослика, чтобы им заплатить за переправу, именно тогда Доктор придумал соус для своего хобби с гостями. Он станет брать деньги. Ведь любой человек готов отдать часть, чтобы сохранить целое. Любой отдаст накопленное, чтобы сохранить жизнь.

И место для своей последней игры Доктор выбрал также благодаря аргентинским экскурсиям.

В аргентинском праве есть такой постулат: «Каждый человек имеет право на жилье». Отличный, замечательный лозунг. Социально правильное намерение аргентинских властей на деле породило целый криминальный бизнес по отъему жилплощади у законных владельцев, сквоттеринг.

Сквоттеринг – это законный захват жилья. Если вы сможете доказать, что живете в чужом доме или квартире больше сорока восьми часов, то полиция не имеет права вас выселить без решения суда. То есть владелец приходит в свою квартиру, видит, что замки сбиты и внутри кто-то сидит на его диване и смотрит его телевизор, попивая его вино. Владелец вызывает полицию, и она даже приезжает, но…

Как сделать так, чтобы бдительные соседи не успели за двое суток позвонить законному владельцу или сами не вызвали бы копов? Тут помогает простой фокус с пиццей.

Вы заметили, что какая-то квартира пустует. Не важно, принадлежит она русскому, купившему инвестиционную недвижимость на Атлантическом побережье и приезжающему сюда раз-два в год, или это кто-то местный уехал в отпуск. Вы – это семья выходцев из Африки, желательно с несколькими детьми. Местные жители называют вас окупасами, но вам на это плевать, ведь у вас есть наличка, несколько евро. Как можно за эти несколько евро обеспечить себя жильем минимум на полгода? Элементарно. Закажите пиццу. Закажите пиццу на адрес выбранной вами квартиры, перехватите курьера на пороге и оплатите еду, получив чек и бланк заказа. Пересидите на вокзале двое суток и смело возвращайтесь в выбранную квартиру, сбивайте замок и въезжайте всей семьей в новую жилплощадь. А вызванным соседями копам предъявите чек и бланк из пиццерии, доказывающие, что вы здесь живете уже больше сорока восьми часов. Все, дальше ваше выселение возможно только через суд, а это, учитывая медлительность аргентинской Фемиды, минимум полгода-год. И чем больше у вас детей, тем длиннее будет процедура. А если у вас еще и кошечка есть, то тут без подключения службы домашних животных вообще никак. А это недели, если не месяцы.

Причем все счета за коммуналку номинально лягут на вас, но по факту, после вашего выселения, оплатить их будет вынужден владелец. А перед выселением вы еще с него и пару-тройку тысяч евро получите за то, что не станете унитаз разбивать и газовую колонку из стены не вырвите.

Дом для сквоттеринга, самозахвата, Доктор нашел случайно.

Панельная девятиэтажка возле заброшенной железной дороги. Такие высокие одноподъездные дома в народе всегда называли свечками. Когда-то дом планировалось заселить работниками завода, теми, кто был бы готов ради получения квартиры приехать в новый, только рождающийся вокруг будущего завода комбайнов район. В конце прошлого века окрыленные историей КамАЗа в Набережных Челнах руководители страны начали массово придумывать такие проекты. Горбачевская перестройка шла полным ходом, и на таких инициативах можно было не только заработать приличные деньги, но и прослыть «активным хозяйственником», получить посвященный тебе выпуск «Прожектора перестройки» и сделать шаг к заветной индульгенции от любого преследования, стать депутатом. Новая, «молодая» партийная власть все еще любила таких активистов и привлекала их к сотрудничеству. Вот только, пока строилась свечка, завод успел пережить все стадии развития. Он был спроектирован, заложен и даже почти наполовину построен. И это было пиком жизни завода, потому что дальше проект был заново просчитан, признан нерентабельным и заброшен. Зачем строить новый тракторный завод, если в соседнем Ростове есть «Ростсельмаш», пошедший к тому времени уже на выпуск третьего миллиона комбайнов?

Вместе с заводом было остановлено и строительство свечки. И вообще, все развитие северо-западной части города было остановлено. Так вышло, что Краснодар начал расти на юг и восток, а вот это направление осталось под ничейными полями и недостроенными заводами. До границы города было почти десять километров, и шансов на сближение не просматривалось.

К двадцатым годам нового века свечка, да и сами заводские корпуса, была уже в том состоянии, когда единственным вариантом ее использования был бы красивый подрыв. На камеры. Как со стадом быков, которых нужно перегнать через реку с пираньями. Чтобы стать богаче, нужно отдать то, что не приносит пользы. Собрали бы пару сотен тысяч просмотров, можно было бы рекламные баннеры на зданиях развесить перед взрывом, наверняка нашлись бы в Краснодаре предприниматели, готовые вложиться в такое промо.

Впервые он оказался тут еще осенью, когда ездил по окраинам Краснодара, присматривая дома для своего хобби. Тогда Доктор не представлял, зачем ему может понадобиться девятиэтажка, наоборот, он искал маленькие уединенные домики, где можно спокойно принять гостей. Именно в таких домиках в дачных поселках и подмосковных деревушках он принимал гостей после своей смерти. Такие же он искал тут, в Краснодаре. Но проехать мимо этой свечки он не смог. Выйдя из машины прямо в бурую жижу обочины, Доктор смотрел на стаю ворон, пролетавшую над домом черным потрепанным шарфом. Воронья ткань растягивается и превращается в порченную молью шкуру непонятного животного, и в этот момент Доктор понимает, что он хочет сделать в этой девятиэтажке. Ему на ум приходит аргентинский сквоттеринг. Он считает этажи, но не снизу вверх, а, наоборот, начинает с черных выбитых зубов-окон девятого этажа. Девятый, вниз, восьмой, вниз, седьмой… Он умный, он умеет видеть знаки. А это так очевидно…

Доктор был умен, он понимал, что долго проводить игры в одном доме нельзя: в самой отдаленной деревушке со временем отыщется пронырливая соседка, заметившая что-то странное, или собака разроет самую хитро спрятанную яму с останками гостей. Доктор не хотел стать маньяком. Маньяками или серийными убийцами становятся только дураки, а Доктор был умен.

Если спросить людей на улице, как стать маньяком или серийным убийцей, вам наверняка ответят, что для этого нужно кого-то убить. Несколько раз. Специалисты, сотрудники полиции, дадут более четкие критерии, скажут, что для этого нужно совершить два криминальных убийства и более с промежутком во времени.

Криминалисты и просто прохожие могут сколько угодно давать определения этим терминам, но все они будут неверными. Главным условием превращения обычного человека в Ганнибала Лектора Доктор считал известность. Если кому-то стало известно об убийствах – убийца становится маньяком. Если никто не связывает совершенно разрозненные случаи в одну историю, убийца остается нормальным человеком.

Доктор был умен, он хотел оставаться нормальным человеком, поэтому он делал все возможное, чтобы последствия его игр оставались тайной. И если до смерти Доктор просто играл с гостями, то после того, как умер, он сделал это своим лечением…

Доктор как никто другой знает, что лечение может стоить очень дорого. Для возвращения Доктора к жизни требовались не просто большие, а колоссальные деньги. Хобби и раньше отнимало у него много средств. Подменные машины, дома, одежда, инструменты, уборка… Быть Декстером очень дорого. Очень дорого, но выгодно. Если не поскупиться и сделать хороший первоначальный взнос, дальше процесс может выйти на самоокупаемость. Любой, абсолютно любой гость Доктора в какой-то момент предлагает откупиться. Нужно лишь выбрать правильного гостя и придумать надежную схему получения денег. И тогда каждый сегодняшний постоялец его отеля будет оплачивать расходы на работу со следующим гостем.

А кое-что удастся накопить. И с каждым вкладом в эту свинью-копилку месть становилась все ближе. А когда он отомстит, он вновь оживет.

Хобби появилось у Доктора пять лет назад, когда жена была беременна старшей, Соней. Именно тогда в их доме поселились постоянная ругань, скандалы, перманентные претензии жены по любому поводу и тотальный контроль любого, самого мелкого действия.

Доктор отлично помнил, что стало триггером, последней каплей, той соломинкой, которая переломила хребет верблюду. Жена уволила очередную домработницу, а нанять новую еще не успела, ее все раздражали, каждая новая кандидатка была, на ее взгляд, тупее предыдущей. Поэтому Доктор в то утро сам готовил себе завтрак. О том, чтобы этим занялась беременная уже почти месяц жена, разумеется, не могло быть и речи. Доктор только поставил медный сотейник с парой яиц на печь, как на кухню зашла жена и, не глядя на мужа, заявила, что яйца уже сварились и пора снимать их с плиты. Не глядя. По пути от двери до холодильника. Ничего больше не сказав, жена вышла из комнаты, оставив на кухне уже не просто мужа, высокооплачиваемого частного доктора, а обладателя хобби.

Психиатры могут много спорить о том, как излишний контроль в детстве сказывается на взрослом мужчине. Они могут долго копаться в подноготной политиков и бизнесменов, пытаясь найти то, что приводит их к потребности управлять людьми. Доктор не интересовался всеми этими теориями и научными гипотезами. Доктор просто знал, что если он не станет тотально, стопроцентно контролировать кого-то, то мелочный надзор и команды жены приведут его либо к измене, либо к инсульту. Изменить Доктор не мог. Не физически, как раз в этом плане с ним все было нормально: случайно засмотревшись в пробке на симпатичную девушку в соседней машине или осматривая новую жену старого пациента, Доктор чувствовал тяжесть внизу живота и был вынужден отводить взгляд или переводить мысли на что-то сухое, повседневное, скучное. Доктор был неспособен на моральную измену, это было бы предательством, самым страшным из известных Доктору грехов. Через несколько лет, смотря на одинокую девятиэтажку, именно воспоминание о предательстве, грехе Иуды, подтолкнуло Доктора к идее, как с помощью своего хобби он отомстит и вернется к жизни.

Когда Доктор еще был жив, хобби успело ему надоесть. За несколько лет у него было тринадцать гостей-игрушек, и Доктору стало скучно.