Равные части речи

Я задумался. Честный ответ был трудным: сердился не на неё, а на ситуацию, в которой слышащий человек в сотый раз бросается меня спасать от опасности, которой нет, и в очередной раз смотрит на меня так, как будто я хрупкий предмет. Но написать это значило вывалить на неё слишком много, поэтому я выбрал половину правды: «Немного. Не на тебя. Но ты тоже была права: я стоял слишком близко».

Она прочитала и подняла на меня глаза, и в них было такое облегчение, что я пожалел о своей осторожности. Потом она написала: «Хочу выучить BSL. Можно спрашивать тебя?»

Вот это был момент, когда я понял, что Шона отошла не зря.

Я долго смотрел на её вопрос. В прошлом году у меня была подруга, Элли, которая тоже сначала хотела выучить BSL и спрашивала меня, и я отвечал, с удовольствием, отдавал ей часы, слова, шутки, а она в какой-то момент выучила достаточно, чтобы блистать на вечеринках, и перестала приходить. Я не злюсь на Элли. Я просто выучил: когда слышащие просят научить их языку, они имеют в виду «научи меня тому, что я смогу забрать», и очень редко — «научи, и я останусь».

Я взял ручку и написал медленно, чтобы она успела понять каждое слово:

«Я не учитель. Есть курсы, найди хороший, лучше с глухим преподавателем. Ходи в кафе по четвергам. Спрашивай других, не только меня. Если захочешь спросить меня — спрашивай, но я могу сказать нет».

Она читала и кивала на каждой строчке. Дочитала до конца и написала: «Это справедливо».

«И еще, — добавил я. — Извиняйся один раз. Не больше. Остальное — враньё».

Она засмеялась. Беззвучно, одним выдохом, как смеются, когда не хотят нарушать порядок, и мне пришлось признать себе, что смех у неё не раздражающий. Затем она написала крупно, в углу листа: «Извини».

— Один, — сказал я вслух.

— Один, — повторила она так отчётливо, что я прочитал по губам, и в следующую секунду мы оба поняли, что разговор у нас получился, пусть и на листке.

Остаток вечера я потратил на то, чтобы научить её двум вещам. Первое — как правильно привлекать моё внимание: я показал, что мягко махнуть рукой в поле зрения или коснуться плеча допустимо, а хватать за рукав в десяти шагах от обрыва не нужно. Второе — как читается моё имя. Я сделал ей пальцами К, потом А, показывая, как вторая рука служит подставкой: в британской азбуке гласные обозначаются прикосновением пальца к кончикам пальцев другой руки, так что А — это большой палец, Е — указательный, И — средний, а дальше уже по порядку. Она повторяла медленно, с высунутым языком, как будто ей мешали собственные кисти. На букве Л у неё сцепились пальцы, и я не выдержал: плечи у меня затряслись, она увидела, обиженно нахмурилась, потом сама рассмеялась, и вот так, смеясь и путаясь в фалангах, мы с ней просидели ещё минут двадцать.

В конце вечера я вытащил из рюкзака телефон, чтобы проверить сообщения, и увидел, что сестра прислала мне три подряд, и все про маму, и все с восклицательными знаками. Айла, которой шестнадцать и которая, в отличие от меня и родителей, слышит, пишет мне гораздо чаще, чем следовало бы, и почти всегда по одному и тому же поводу: что-то случилось дома, и ей снова пришлось быть мостом между отцом и очередной службой, которая не умеет разговаривать без телефона. Я набрал ей «Позвоню видео через час», и когда поднял глаза, Эви уже собиралась уходить. Она накинула куртку, замешкалась и вдруг показала что-то обеими руками, неловко, не глядя на меня, а куда-то на стол. Я не сразу понял. Потом сообразил: она пыталась сказать «спасибо».

Получилось очень плохо. Она перепутала положение рук, и жест вышел похожим на «вот тебе мороженое». Я чуть не рассмеялся второй раз за вечер, но вместо этого, медленно, так чтобы она увидела, показал правильно: плоская ладонь у подбородка и вперёд.

Она повторила. Теперь вышло почти.

— Пожалуйста, — показал я, и, прежде чем она успела понять, я снова сел и достал из рюкзака конспект про турбидиты, потому что иначе пришлось бы решать, что я чувствую, а это, как мне казалось, совершенно не входило в мои планы на вечер.

Я стоял на остановке, ожидая автобус, когда пришло её сообщение. Номер, наверное, дал ей Дев, потому что я сам ни о чём таком не договаривался. Она написала: «Спасибо. И за рисунок. Я повешу его над кроватью». И через секунду: «Это не вопрос». И ещё через секунду: «То есть не извинение».

Я засмеялся прямо на остановке, один, и женщина рядом с зонтом посмотрела на меня с беспокойством, как смотрят на тех, чей смех кажется странным. Я знал, что он странный, и мне было всё равно.

Глава 3. Эви

Курс BSL для начинающих проходил по вторникам вечером в здании, которое университет, судя по табличке, делил с каким-то отделением английской литературы, и вести его должен был человек по имени Мартин Кин. Я узнала это из письма, которое пришло в понедельник, и дважды перечитала последнюю строчку: «Занятия проходят без голоса. Пожалуйста, оставьте голос за дверью». Решила, что это метафора, но в аудитории выяснилось, что слова там нужно понимать буквально.

Нас было человек пятнадцать. Я пришла за двадцать минут до начала, как всегда, когда нервничаю, и села в первом ряду, потому что именно в первом ряду по моему опыту никто не успевает вас осудить. Вокруг рассаживались люди совершенно разные: пожилой мужчина в вязаной жилетке по имени Гордон, который, как выяснилось позже, тридцать лет проработал почтальоном и хотел поговорить с глухой соседкой; медсестра Хана с вечно уставшими глазами; двое студентов-второкурсников, искавших «что-нибудь необычное»; пара из Польши, мирно ссорившаяся шёпотом, и я. Мартин вошёл ровно в семь.

Он был невысокий, лет сорока, с короткой бородой и очень живыми руками, и первое, что он сделал, прежде чем что-либо сказать (то есть показать), это выключил верхний свет и снова включил. Потом подождал, пока мы поднимем головы, и без единого звука поднял ладонь, как делают, когда просят тишины, но мне вдруг стало ясно, что он просит внимания, а тишина тут ни при чём.

Затем он взял маркер и написал на доске по-английски:

Я — Мартин. Я Глухой. Вы пришли учить мой язык. Здесь вы не слышащие. Здесь вы — ученики.

Слово «Глухой» было написано с большой буквы, и я невольно прочитала про себя это «Г» как заглавную: так пишут названия народов. Он дал нам прочитать, потом стёр и показал на себя, затем на нас и сделал несколько движений, которых я не поняла, но смысл как-то проступил сам: сегодня вы — первоклассники.

Следующие два часа я провела в состоянии, которое трудно описать. Мартин не говорил ни слова. Он показывал, терпеливо, повторяя, делая лицо частью языка, и если мы не понимали, он показывал снова, иначе, пока смысл не проявлялся. Мы выучили, как здороваться, как сказать «меня зовут» и как спросить «а тебя?», как показать «слышащий» и «Глухой» и как назвать цвета, а потом он выстроил нас в круг, и каждый по очереди выкладывал пальцами своё имя. Я справилась с «Э» и «В», запнулась на «И» (средний палец, средний, не безымянный), закончила «Е» и, к своему изумлению, увидела, как Мартин кивнул и показал мне большой палец.

Позже я записала в блокноте, как это ощущалось: будто вернулась в раннее детство, когда у тебя нет ни одного слова и приходится объясняться всем телом, и одновременно будто впервые вижу, что у тела вообще есть грамматика. Я лингвист, пусть пока без диплома, и я знала, что у любого языка есть порядок, но в тот вечер я поняла, как мало это знание значит, пока язык не разворачивается прямо перед тобой в пространстве, и разные части предложения лежат в разных местах воздуха, а не выстраиваются в строку.

К концу занятия руки у меня ныли так, как ноют икры после первой пробежки. Мартин попросил всех остаться, жестом пригласил сесть и достал листок. Мы писали ответы на его вопросы, потому что он, как я позже поняла, делал это каждый раз перед тем, как перейти к тому, что считал самым важным.

Вопрос первый, — написал он на доске. — Кто из вас знает человека, который Глухой?

Поднялась рука Гордона, рука Ханы, моя. Я подняла её с некоторым смущением, потому что «знаю» было слишком сильным словом для человека, который видел Каллума три раза.

Вопрос второй. Кто из вас умеет с ним разговаривать?

Руки опустились. Гордон посмотрел на свою, потом на соседей, и по его лицу прошла улыбка человека, пришедшего на этот курс именно за ответом.

Мартин отложил маркер, посмотрел на нас и, медленно, чтобы мы поняли, показал ещё одну вещь. Показал, написал и дождался, пока мы все разберёмся: в Глухом мире имя человека — не то, что ему дали родители. Имя — это жест, который придумывают другие. Каждый из нас, придя в Глухое сообщество, рано или поздно получит жест-имя, но не сегодня и не от него.

Почему? — спросила Хана рукой, потом спохватилась, написала это на листке и показала. Мартин покачал головой и написал: Потому что я не давал себе права. Имя дают те, с кем вы живёте. Можно ждать год, можно три. Нельзя взять самому.

Он стёр доску. А я, собирая вещи, впервые подумала, что одно из самых красивых правил, о которых я когда-либо слышала, состоит в том, что себя нельзя назвать.

Домой я возвращалась с руками, которые продолжали двигаться сами, и всю дорогу по холодным улицам Старого города повторяла про себя: «Меня зовут Эви. Я учу BSL. Спасибо. Пожалуйста». На крыльце общежития я остановилась и вдруг осознала, что стою и показываю фонарному столбу «до свидания».

Вторая моя неделя в Эдинбурге складывалась из таких маленьких перемен. Лекции у нас были в здании на Чарльз-стрит[11], где я как-то незаметно для самой себя начала садиться на одно и то же место и слушать доктора Бранд, которая вела у нас фонетику и умела объяснить, как рождается звук гласного, так, что я ловила себя на желании положить ладонь на горло. Мы разбирали, что такое предложение: почему английская фраза про бесцветные зелёные идеи, которые яростно спят, грамматична и бессмысленна, а те же слова в обратном порядке уже просто набор слов, и я записывала в тетрадь примеры, и в один из дней, сидя в аудитории, впервые за три недели ощутила то, что, наверное, называют «я на своём месте». Тогда я заметила, что рука машинально выводит на полях маленькие жесты-схемы, и подумала: интересно, а можно ли разбирать так предложения в BSL.

Дома дела шли не столь гладко.

Мы с соседями по коридору собирались вместе на кухне почти каждый вечер, и сначала это было прекрасно: Прия готовила чай с кардамоном, Фергюс зачитывал вслух газетные заголовки в духе британских тоталитарных режимов, Амира рассказывала про свою группу по информатике, где все, по её словам, были в трёх шагах от изобретения новой операционной системы. Но к концу сентября в кухне начался беспорядок. Чьи-то кружки скапливались в раковине, кто-то забывал вынести мусор, пол в углу липко блестел, и я, которая за последние двенадцать лет не пропустила ни одной субботней уборки, не выдержала.

Я составила график. Хороший, красивый, расчерченный на четыре цвета: по одному на каждого и один общий, для случаев, когда никто не знает, чья очередь. Я напечатала его, заламинировала (в библиотеке стоял ламинатор, и это само по себе было знаком судьбы) и повесила на холодильник, а сверху приколола магнитом записку с улыбающимся смайликом.

Реакция последовала в тот же вечер.

— Это что? — спросила Амира, остановившись перед холодильником с пакетом молока в руке.

— График, — ответила я, и внутри что-то ёкнуло, потому что вопрос был задан тоном, которым спрашивают о живом существе, найденном в раковине.

— Это я вижу. — Амира прищурилась. — А можно спросить, когда мы его обсуждали?

— Ну… — я попыталась улыбнуться. — Он же просто. Кто моет пол, кто выносит мусор. Чтобы всем было понятно.

— Понятно, что тебе, — сказала она. Не злобно, просто ровно. — Я не против графика, правда. Я против того, что ты его написала, не спросив меня. У меня по четвергам лабораторная до восьми. Ты поставила мне мыть пол в четверг.

— Я не знала.

— Вот именно, — сказала Амира. — Ты не знала, потому что не спросила.

Фергюс, который стоял рядом и только что запихивал в рот ломтик сыра, посмотрел на нас обеих и торжественно сообщил, что в вопросах уборки он нейтрален, как Швейцария. Прия появилась в дверях, определила обстановку по лицам и тихо сказала, что кому-то сейчас лучше всего заварить чай. Я стояла и смотрела на ламинированный лист, и внутри у меня медленно поднимался знакомый жар стыда, смешанный с обидой. Я хотела как лучше, сказала я себе. Я всего лишь хотела помочь.

Но Амира была права, и в этот вечер я это поняла хуже, чем следовало бы, потому что слишком хорошо запомнила слова, а не то, что за ними стояло. Я пошла в комнату и села на кровать, глядя на висящий над ней рисунок Каллума, на тонкие вертикальные линии и стрелку, и подумала, что у меня есть привычка делать для людей то, о чём они не просили, и называть это любовью. Эта мысль тогда промелькнула и ушла, не оставив следов, но на следующее утро я сняла график с холодильника, принесла на кухню блокнот и спросила, готовы ли они обсудить, как нам лучше распределить уборку, с учётом всех лабораторных.

— Это можно, — сказала Амира, и впервые за три недели улыбнулась по-настоящему.

В субботу одиннадцатого октября, когда осень в Эдинбурге уже перестала быть красивой и стала просто мокрой, Каллум предложил показать мне то, что называл «правильной скалой».

Мы переписывались почти ежедневно. Не о большом: он присылал фотографии камней, которые видел по дороге, с подписями вроде «базальт, но притворяется песчаником», я отвечала, что ничего не понимаю, но мне нравится, а потом присылала запись себя, показывающую какое-нибудь новое слово, и он отвечал одним словом, всегда одним, «верно» или «почти», а иногда прикреплял короткое видео, где показывал, как нужно, и мои пальцы, повторяя его, постепенно запоминали. Я не пыталась загонять это в рамки. Мне просто хотелось, чтобы телефон жужжал.

Встретились мы у входа в парк Холируд. Он пришёл с Девом, который на этот раз остался в стороне и развлекался, снимая на телефон белку. Каллум кивнул мне, и вместо приветствия, которого я ждала, сделал знакомый жест: «Помаши рукой». Я засмеялась и помахала.

Мы пошли вдоль подножия скал по тропе, где людей было меньше, и каждый раз, когда мне хотелось что-то спросить, я останавливалась, касалась его плеча (один раз, легко, как он учил) и, дождавшись, пока он повернётся, показывала то, что умела, или, не умея, писала в телефоне. Он отвечал рукой, потом переводил на экран, и мы шли дальше, и разговор получался прерывистый, как у двоих, идущих по разным берегам ручья, но оттого особенно внимательный.

Наконец он остановился перед металлической оградой, высокой, с колючим верхом, перегораживавшей тропинку. За оградой тропа уходила вдоль самой стены скал, и место было узким, каменистым и явно давно заброшенным.

«Здесь, — написал он на экране и дождался, пока я прочту. — Секция Хаттона»[12].

Я смотрела на ограду и на скалу за ней, но видела только серые камни и мох.

— Я не вижу, — показала я неловко. Потом написала: «Что я должна увидеть?»

Он засмеялся, как умеет, беззвучно, плечами, потом присел на корточки, достал блокнот (у него, как и у меня, блокнот всегда был в рюкзаке) и стал рисовать, а я наклонилась посмотреть.

Он нарисовал стену скалы и разделил её горизонтальной линией. Внизу изобразил слои, плотные, тонкие, как страницы книги. Сверху, над ними, густую тёмную массу. «Это горячая порода, — написал он. — Она была внутри Земли, жидкая. Давным-давно она поднялась и вошла между слоями. Как нож в пирог». Он нарисовал стрелки, и я увидела, что тёмная масса не лежит на слоях, а втискивается между ними, ломая их и поднимая.

«Шотландец по имени Хаттон[13] пришёл сюда два с половиной века назад, — продолжал он. — Он увидел это и понял, что Земля не создавалась за неделю, как все думали. Что у неё была другая история. Очень длинная. Что камни рождаются, ломаются, поднимаются и стираются, снова и снова, и это происходит до сих пор».

«Он считается отцом геологии?» — написала я.

«Да. Но мне нравится то, что он сказал в конце жизни. Подожди». Он достал телефон, нашёл цитату и показал мне, и я прочитала по-английски строку, которую потом ещё много раз возвращала себе: мы не находим никаких следов начала и не видим перспективы конца.

Я смотрела на неё и на скалу за оградой. Мне показалось, что ограда поставлена здесь не для того, чтобы мы не лезли внутрь, а чтобы мы, стоя снаружи, поняли, что внутри.

— Почему закрыто? — показала я, угадывая движения скорее по памяти, чем по уверенности.

Он ответил на экране: «Обвалы. Уже много лет. Говорят, откроют в следующем июне, к трёхсотлетию Хаттона. Я надеюсь».

«Придёшь?» — написала я, прежде чем сообразила, насколько это личный вопрос.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для ответа, и набрал: «Если откроют — да. А ты?»

«Если позовёшь».

Я отправила это, и только увидев, как он читает, поняла, что только что сказала вслух, то есть письменно, то, что собиралась хранить для себя. Он не ответил сразу. Он снова спрятал блокнот в рюкзак, оглянулся на Дева, который уже махал нам из дальнего угла, и потом сказал мне руками, чётко, как говорят слово, которое хотят, чтобы запомнили:

— Есть ещё одно место. Не здесь. В июне. Там лучшее несогласие в мире. Покажу, если доживём.

Я знала слово «покажу» и слово «июнь», которое выучила на прошлой неделе, и даже угадала «несогласие» по тому, как он повторил его, потому что оно показывалось двумя ладонями, идущими навстречу и расходящимися вбок, и я спросила, что это значит. Он пожал плечами и показал вторую ладонь поверх первой, под углом, как разворачивают перед собой листок бумаги на столе, и написал: «Два слоя, которые лежат не параллельно. Между ними дыра во времени. Миллионы лет».

Я прочитала, покивала, ничего не поняв, и подумала, что запомню на потом.

На обратном пути мы с Девом на пару заспорили, из чего сделан холм. Он утверждал, что из вулкана, я, перечитав вслух накануне статью, настаивала на «остатках вулканического жерла». Каллум шёл между нами и по очереди смотрел на каждого, пока мы не разошлись в ничью, и в конце он вдруг остановился, развернулся ко мне, и мне стало ясно, что он хочет сказать что-то важное.

Он начал показывать, остановился, подбирая слово, и вместо этого написал на экране: «Ты хорошо учишься. Мартин писал мне, что у него в группе появилась ученица, которая задаёт много вопросов».

— Мартин тебе писал? — вслух удивилась я.

— Он мой двоюродный дядя, — сообщил Каллум жестом, изо всех сил пытаясь не рассмеяться. — Все знают всех.

Я запрокинула голову и расхохоталась так громко, что где-то на склоне хлопнули крылья, а он смотрел на меня, и в его лице было что-то такое, чего я не умела прочитать, но от чего у меня внутри стало тесно и тепло, как бывает, когда входишь с мороза в комнату.

Вечером я написала Неду. Он прислал фотографию камня: прозрачного, с острыми гранями, похожего на кусочек замёрзшей воды, и подпись «Это в честь тебя». Я ответила: «Научу тебя алфавиту, когда приеду». Он написал: «Какому?» — «Для рук». Он прислал три восклицательных знака, а потом, после паузы: «А ты ему нравишься?»

Я глядела на этот вопрос, пока экран не потемнел. Потом написала: «Не знаю», удалила, написала: «Он очень хороший», удалила и наконец ответила честно: «Не знаю ещё. Но мне нравится смотреть, как он говорит».

Глава 4. Каллум

Камни терпеливы. Это главное, что я понял о них за время учёбы, и, пожалуй, единственное, что я готов сказать о геологии человеку, который спросил бы, почему я её выбрал. Камень не торопит, не требует, чтобы ты смотрел ему в рот, не переспрашивает: «Ты точно понял?» Он просто лежит на месте, в том положении, в каком его оставило время, и если ты потратишь достаточно часов, расспросив его с лупой и молотком, он расскажет всё, что с ним случилось. Ему всё равно, глухой ты или нет.

В субботу восемнадцатого октября мы ездили на побережье Файфа[14] на полевой день, и погода была такой, какую шотландцы называют «освежающей», а все остальные — дождём. Нас привезли на автобусе человек сорок, выдали каждому планшет, карту и молоток, и Агнес Фрейзер, стоя на скользких камнях в нелепой жёлтой куртке, объяснила, что сегодня нам предстоит найти и нанести на карту границу между двумя пачками осадочных пород, которая, по словам геологической службы, проходит где-то здесь, но на самом деле, по мнению Агнес, смещена на сорок метров. Я перевёл взгляд на Мойру, стоявшую слева от лектора. Мойра в такие дни надевала красный дождевик, чтобы я мог найти её издали, и в рукавицах переводила так, что со стороны казалось, будто она танцует.

Первые часы на полевых выездах всегда одинаковые: все носятся вдоль берега, делают вид, что понимают, что ищут, и неизменно возвращаются к Агнес с вопросом, ту ли это скалу они видят. Я люблю эти часы. Спина мокрая, пальцы отваливаются от холода, но я вижу, как между слоями песчаника, на которые я смотрю, пробегает тонкая светлая полоса, и понимаю, что это когда-то было дном ручья. На минуту мне становится так хорошо, что я перестаю быть кем-либо, кроме человека, который смотрит на камень.

Дев работал со мной в паре. Он нарисовал на планшете схему, потом посмотрел на мою и поднял брови: ты опять всё усложнил. Я показал ему три пальца: три слоя, не два. Он показал мне язык и пошёл искать подтверждение. Одним из многих достоинств Дева было то, что он, выучив BSL в шесть лет ради старшего брата, не воспринимал язык как подвиг. Он просто разговаривал. Руками, лицом, плечами, иногда спиной, если ему было лень поворачиваться, и в этом смысле рядом с ним я мог не делать ни одного лишнего усилия, чтобы быть понятым.

Другие вели себя иначе. Я не хочу говорить о них плохо, это было бы нечестно: в большинстве своём они хорошие люди, которые научились держаться со мной вежливо, как держатся с незнакомцем в чужой стране. Но вежливость, если она слишком старательная, всегда немного утомляет. В тот день Хью, который учился со мной на одном курсе, подошёл ко мне в очередной раз и, поймав мой взгляд, начал говорить очень медленно, широко раскрывая рот, как в мультфильме:

— Ка-ал-лум. Хо-очешь… по-ом-ощь?

Я посмотрел на него и, не вынимая из кармана рук, показал Мойре, стоявшей рядом: он думает, что я забыл английский. Мойра, с идеально невозмутимым лицом, перевела это вслух в версии: «Каллум благодарит и говорит, что справляется».

— А, — сказал Хью. — Отлично. Здорово.

Он удалился, видимо довольный собой. Дев, наблюдавший эту сцену издали, показал мне большой палец, а потом, чуть пожав плечами: в следующий раз скажи, что я твой брат, а он, мол, твой подчинённый.

Это не жалоба, повторю. Я привык. Но вечером, в автобусе, когда мы возвращались в город, а все вокруг спали, положив головы друг другу на плечи, мне пришло в голову, что за год я ни разу не слышал от слышащего однокурсника простого вопроса: «А как тебе удобнее?» Они спрашивали, чем помочь, хотели показать, что сочувствуют, пытались говорить со мной медленнее, ласковее, громче, но почти никогда не спрашивали у меня самого, как мне сделать так, чтобы я мог работать как все.

Эви спросила в первый же день.

Я не знаю, когда это для меня стало иметь значение. Наверное, когда она написала на листке: «Если я чего-то не понимаю, как ты хочешь, чтобы я об этом говорила?» Почти никто не спрашивает «как ты хочешь», все сразу решают, как надо. Я ответил, что надо сказать, просто и прямо, без кивков. Кивать вежливо, когда не понимаешь, — самое неприятное, что умеют делать слышащие: ты думаешь, что тебя поняли, и идёшь дальше, а потом выясняется, что кивающий понял только четверть. Она кивнула. Потом, видимо, подумав, что кивок — это как раз то, о чём я только что просил её не делать, быстро покачала головой, залилась краской и написала: «Не кивну. Скажу: не поняла». Я уже тогда подумал, что с ней, пожалуй, можно.

Через несколько дней после полевого выезда мы пошли в кино. Это была её идея: она нашла сеанс с субтитрами, в маленьком зале на Лотиан-роуд, и сообщила мне об этом в сообщении, которое закончила вопросом: «Хочешь? Если нет, ничего страшного». Я сначала вздохнул, потому что обычно такие вечера оборачивались либо поспешно придуманной ссорой с кинотеатром, либо тем, что слышащие друзья весь фильм шептали мне в ухо пояснения, не давая смотреть. Но она предложила, и я согласился, и мы сидели в тёмном зале, и она не шептала, не толкала меня под локоть, не поворачивалась ко мне с вопросом «ну как, понятно?» Только в середине фильма я почувствовал, как она осторожно, не глядя, положила руку на подлокотник между нами, на расстоянии нескольких сантиметров от моей, и так и оставила.