Тень деревни

Окно раскрыто. Воздух сладок и свеж, трава, чертополох и крапива, от окон до самой дороги яркая, высокие березы выметали полный лист. Безмятежно колыхается небо, подставляя бока услужливым облакам – подушкам. В покое и тишине сладко жмурится деревня Слудка. Мудрые мысли должны бы вызревать у людей в такую пору.

Костя – тощий и дряблый парень-перестарок. У него худое лицо с большими, темными от загара ушами, сизый нос и узкие бесцветные глаза. Он вроде мартовской тени, что под вечер ложится на мокрый снег: вроде живёт, вроде существует, а наклонись над тенью – хрустнет и исчезла. От армии сердобольная мать «отмазала», врачи нашли непорядки в его желудке, затолкав в свои желудки дарственного годовалого бычка. Не женился вовремя, невест мать выбирала придирчиво: та ленивая да чопорная, другая слабая на передок, у третьей в роду одни идиоты. Работать в колхозе – увольте! Хватит того, что она лучшие годы своей жизни отдала детям и книгам, до пенсии сидела в школьной библиотеке, ни разу не видела Черного моря! Не живёт Костя, коптит день к вечеру.

Над последним чудачеством Кости потешается вся волость. Поспорил с мужиками на литру водки, что пролезет через оконце дощатого склада. Склад старый, ветхий, но числится собственностью райпотребсоюза. Мужики гогочут: давай! Как раз привезли хлеб, и народу собралось много. Так и сяк приноравливался Костя, палочкой толщину своей головы вымеривал, левую руку и голову кое-как протолкал. И засел. Снимите, кричит мужикам, с меня штаны, штаны мешают. Сдернули с Кости штаны, крутит он голой задницей, а тут кто-то крапивы пучок нарвали давай Костин тощий зад крапивой натирать… Костя орёт не своим голосом: смех, гогот, настоящий бесплатный спектакль. Бабы советуют крапивы не жалеть, мол, ярее проскочит. «Ставишь литру?» – кричат спорщики. «Две ставлю!!» Пришлось стену склада ломать, Костю высвобождать. Так бы и помер голым: голова и полтуловища в складе, задница с лягающимися ногами на улице. Мужики проспоренную водку простили, достаточно того, что нахохотались вволю.

Мать последние пятнадцать лет мыкается в городе у дочери в однокомнатной квартире, высылает Косте ежемесячно треть пенсии. Дочь постоянно бранится: трутня выпестовала! «Как же, как же, любимое дитя, найденное в ягоднике!» – очень даже часто желчно повторяет дочь. Чему, – набросится с яростью, – ты учила детей в школе?! Сама дурью маялась, дремала за стеллажами и сына научила?! Ты у меня живёшь, потому всю пенсию мне отдавай, неужели я всю жизнь буду спать на раскладушке в прихожей? Разругались – подалась к сыну в деревню. А у сына вшу похоронить не на что, какая копейка завелась, та о прилавок в магазине сбрякала.

Часто Ольга Абрамовна погружается в прошлое. Казнит себя, винит себя… «Думала пронесёт, вот и пронесло. Наказал меня Бог, и правильно: обманула я Федю. Надо было повиниться, сказать. Федя, возможно, догадывался, что Костя не его сын, с того и пить начал, с того и в доски ушёл. Да-а, любила я Славку, думала – пронесёт…»

Баба Галя и баба Шура постоянные доноры Кости. Вроде свой, деревенский, своего деревенского вдвое сторожиться надо – с пеленок знают. Попугивает Костя старух. Те одинокие, дети и внуки по городам разлетелись, кто за них заступится? Этой весной не раз намекал, что погода сухая, а вдруг пожар? В деревне ни одного трактора нет, мост через реку прохудился, кругом деревни трава со времён Бориса – царя не косится, а как полыхнёт? Может, на этом свете всё может быть. Костя курит, окурки испытательные нарочно стрекает пальцем, загорит или не загорит трава? И постоянно пьёт. Заработок у Кости – ягоды. Не стыдится выбрать двойной, тройной аванс. А уж как чернички, бруснички ведёрко принёс, платят бабки по двойной закупочной цене. Пронос, т. е. километраж, входит в стоимость ягод. Баба Шура всякий раз отказывается ягоды брать, да Костя неумолим:

– Полно, давай, прибедняться, твой зять в Англию нашу нефть ворованную возит. Ты ему ягодок и пошлёшь, чтоб извилины у него не ссыхались.

Баба Шура – багровая, свежая старуха. У неё полные, розовые, как ягодицы младенца, щеки. А баба Галя маленькая, сухонькая, скуластая, с сердитыми глазами в мелкую крапинку. Плачет в одиночестве мелкими сердитыми слезами, а на людях всегда бодра да весела. Баба Шура любит людей обходительных и вежливых, её воображение оскорбляет человеческая холодность. Бабу Галю она терпит, как жить без неё не мыслит, баба Галя и постарше, и пошутить любительница, и небылицы выдумывать мастерица. Бабу Галю волнует всё новое. Узнала, к примеру, что будут строить дорогу через болото, и давай фантазировать: «С места не сойти, лягушек – поскакушек разводить какой-то вор питерской собрался! А то: чем народ кормить, раз колхозы нарушают?» На днях замуж сватала бабу Шуру. Баба Шура застыдилась, руками машет:

– Сойди с шального-то места! Наши женихи под березами лежат!

Собираются на именины, баба Галя вздыхает:

– Эхе-хе… придётся тысчонку дать. А куда денешься, дашь.

Баба Шура вообще поначалу на именины идти не думала, я, говорит, эту Ольгу Абрамовну на дух переносить не могу.

– Не забыла, с какой яростью эта святоша Васю моего выпороть при ней требовала! А за что? Вася обезьянам в учебнике имёна подписал: орангутанг – Ольга Абрамовна, горилла-директор. Директора, конечно, не надо было задевать, хороший был мужик, царство ему небесное. Ладно, подам Костяхе четыре двадцатки. Внука малая надарила баксов-кляксов горсть, на кой они кляп мне?

– Я дак эти доллары боюсь и в руки-те брать.

– Давай, деньги как деньги. Внука с ребятами Сережки Жукова играли ими как бы в карты. Страсть умна. В пятый класс пошла, а шпарит не по-нашему только так, и в компьютере дока.

Дом у Кости Клестова крайний к лесу. Дом старый, крыльцо кособокое, крыша сильно напудрилась белыми проплешинами – лишайник облюбовал тесины. На другом конце деревне включили «долбежный станок», современный ширпотреб для всех ушей скроен на один мотив: да-да-ду-ду-ду-ду-да-да; – если на сошёл с ума сегодня, то сойдёшь завтра. На всех парах мчится какой-то обалдуй, только не уважающий себя прохвост нынче не имеет железного коня. Летят «Жигули» шестой модели. Освободившийся с зоны кузнец из «Лесоповала» кроет матом и лупит колотушками по чугунам, кастрюлям, литаврам, по ушам и мозгам – ликуй, толпа! Машина долетает до дома Клестовых, тормозит, выскакивает высокий молодой парень в одних шортах с двумя бутылками водки, кричит:

– Чей заказ, крещёные?

Костя вскочил со стула, сунулся в окно. Сильное нервное переутомление лишило его сил – повалился на стул, на котором сидела мать, выправился и требовательно качнул спинку стула.

– Нет у меня, – мать пожала плечами. Нижняя губа стала ещё толще, и всё лицо ещё озабоченнее.

Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы её никто не видел, и она никого не видела. Но сын настойчиво тронул спинку снова. Мать разозлилась:

– Ты же пропил всё, откуда у меня деньги?

Тут баба Галя достала из-за пазухи конверт, бессмысленно улыбаясь, протянула Косте:

– Подарочек от меня, Костик. Хочу тебе вручить… с Днём рождения, именинник ты наш!

Итак, горячительные напитки прибыли с небольшим опозданием, но по-назначению.

Костя торопливо схватил нож, ткнул им рыбник, попробовал резать, но нож мял и рвал пирог. Мать, Ольга Абрамовна, отобрала от него нож, разрезала рыбник, разломила корку на четыре части. Достала из шкафа стаканчики, налила водки.

Баба Галя подняла свой стаканчик, поглядела на свет, непонятно зачем осведомилась:

– Из какой мази делают?

– Не всё ли равно? – сказала баба Шура. – Горит и ладно.

– Кабы горело… Ну, дак, Костик, с добром, с животом, со всем домом благодатным. Сегодня твой день, а больше, – баба Галя погрозила пальцем, – ни-ни.

Достала конвертик баба Шура, протянула Косте:

– Прими, Костик. Парень ты умный, ещё всё образуется, тебя бы закодировать… здоровья, здоровья и сто раз здоровья!

Большого труда Косте стоило донести содержимое стаканчика до рта, его била трясучка.

Старухи поднесли к губам стаканчики, понюхалии обратно поставили. Потыкали вилками рыбок, – да-а, не палтус. Душистый хлебный дух не наполнил их расслабленной истомой.

Мать, Ольга Абрамовна, с деревянным лицом тоскливо смотрела в раскрытое окно. Чувство ничтожности, нищеты, ненужности зажало её в своих тисках. И это она, интеллигентный работник, бывший библиотекарь, наученная обращаться с чужой детской нервной системой, годами равнодушно взирающая из окон библиотеки на проходящих мимо женщин, одетых в фуфайки, шубы, валенки с галошами, заиндевелых от мороза, сидит сейчас на обочине дороги, а не за своим столом, не на своём празднике!..

Об устройстве человеческой души говорить сложно. Иначе, зачем баба Галя и баба Шура заискивающе стали называть Костю Константином Фёдоровичем? Беспокойно заёрзала на стуле Ольга Абрамовна, но ничего не прочтёшь на её лице: всё в себе затаила. «Всё знают!» – вот ясная, отчетливая фраза, которая обручем стянула сердце, которая взметнула в ночное осеннее небо искры загубленного сорок лет назад костра, родила тихий писк беспомощности. Она мучилась сложным чувством к старухам: намеренно, с вызовом, со скрытым ехидством нажимают на отчество! Мол, у тебя на уме, а у мира на вороту: знаем, девка, какие ты ягоды в каком бору собирала. Как опрокинул Костик четыре стаканчика с одного, стал он сияющий, праздничный, в тусклых глазах загорелся огонь обретённого счастья. Этот огонь набегал на озабоченное лицо матери и лукаво метался.

– А что, мать, может мне на-маху жениться, а? Как думаешь?

Пробовали петь про колхоз, про жнейку, про жизнь молодую. Пели баба Галя и баба Шура, мать, Ольга Абрамовна, задавила в себя досаду, сделала беспечную физиономию, стала подпевать, и разревелась. Старухи не унимали: пусть поплачет, легче будет.

Хозяин дома, именинник Константин Федорович, под немыми, осуждающими женскими взглядами стал распечатывать вторую бутылку. Старухи, суетливо подталкивая одна другую, стали выбираться из-за стола.

– Посидят, да и чур знают, – оправдываясь сказала баба Галя.

– Выползай, давай, – с судорожной поспешностью баба Шура торопилась вон из избы.

Рано в это лето пал первый туман. Лёгкий-легкий, он жил всего полчаса, а как вышло солнце, проснулось утро, туман исчез будто призрак. Опять по небу плыли мягкие облака, река синего цвета текла под высоким сосновым лесом, на лугах еле слышно зашептались цветы.

Баба Галя спала, забыв всё на свете, улыбалась во сне и чмокала губами. Ей снился рыбник из палтуса, шикарный, напитанный жиром рыбник. С вечера она долго не могла заснуть, лежала, закутавшись с головой одеялом, и смирно ждала сон. Странные мысли теснились и путались в её голове. Было как-то жаль Ольгу Обрамкову, так зовут её жители деревни Слудка. Вроде своя, деревенская, а вроде… – «Кто были мы для неё? А никто, букашки в навозе измазанные. Вечно на роже выражение написано: «потеряла вчерашний день». Встретишься случайно – весь день ходишь расстроенная, виноватая, будто в долг взяла и не отдала…»

Стук в дверь крыльца поднял с постели бабу Галю. Вскочила сама не своя, ощущая сильное сердцебиение, скорее к кухонному окну – из окна хорошо просматривается вся улица, отшатнулась: господи, Костя!

– Принёс леший, – бубнит себе под нос. – Вот тебе и рыбник… всё выжрал, паразит.

Что делать?.. Открывать – накладно, и не открывать – как ещё аукнется.

Открыла.

Невыспавшийся, лохматый, голова – «здравствуй – прощай», босой, с дикими глазами ввалился утренний гость.

– Баба Галя, выручай! – Не сказал, взвыл от отчаяния. – Не выручишь – утоплюсь! Роковой год разменял! Нет больше Костику счастья!

Баба Галя насмешливо сказала:

– Настоящий праздник на деревне будет.

– Баба Галя!!!

– Чем же я тебя выручу, мил человек? У меня печатного станка нет. Я последние тебе подарила, побойся Бога. Ты у матери проси, у неё пенсия под потолок, а у меня – кота прокормить не знаю как.

– Это… это, – Костя стал бить ладонью по своему горлу. – Грамм сто, а?

Лицо бабы Гали приняло выражение суровой решимости, и она громко сказала, как обрезала:

– А не дам, Константин батькович, не дам и всё!

– Баба Галя!! Отдам! Чтоб мне сдохнуть! Чтоб провалиться в ад!

Костя был отважен и яростен в своей правоте выбить спиртное.

– Не дам, Костик! У матери проси.

– Баба Галя! Смотри, ты ещё вспомнишь, вспомнишь!..

Убежал.

Делал набег на бабу Шуру, – баба Шура заблаговременно ушла из дому, ворота закрестила батогами. Знала, что литра водки только разожжёт аппетит Кости.

На попутке добрался Костя до райцентра, бегом в банк. В банке денежки рыжая молоденькая кассирша повертела, в машинку с мигающими лампочками сунула, подождите, говорит, гражданин, несколько минут, пока идёт по факсу курс обмена валют.

Минут через десять Костя Клестов давал показания в милиции.

Колька с Великой

На сельском кладбище, на заброшенной, лет двадцать никем не посещаемой могиле, однажды под самую Радуницу кто-то прислонил к березе небольшую гранитную плиту, на которой не было ни имени, ни дат рождения и смерти, лишь курсивом прочерчены слова: «Оставьте мёртвых в покое». Читали эти слова здешние жители, хмыкали, пожимали плечами: чудаки какие-то объявились, разве кто тревожит мертвых? Наоборот, кладбище год от году наряднее, оградки красятся, мусор убирается, проезд через кладбище закрыли, чем люди недовольны? Вроде хоронить умерших на своём кладбище власти разрешают, уж не божьей ли знак? Даже старики не могли вспомнить, кого хоронили на «том месте». Побрела по свету беспокойная маета: а, может быть… грозные тучи уже собираются, фатальный конец света близко? Протекло какое-то время, и совершилось чудное явление: ночью, на месте бывшей часовни видели много зажженных свечей, вокруг их кто-то ходил, шарил на земле и тяжело вздыхал, потом послышался треск выдираемых половиц (часовню испилили на дрова) и свидетель в страхе бежал прочь. Тут заговорили о юродивом Куне – жил такой полунищий мужичок с оловянными глазами. Кто его однажды увидел, тот не забудет лицо, полное дикой свирепости. Когда он вещал про ад, (рая в его понимании никогда не было) казалось, в груди его разливается пламя жгучего страдания: «В клубе будут жить пастухи! Прибежит стадо волков, будут волки грызть кости человеческие! Куня видит сковороду с деньгами, смерть!»

Осенью её раздавили, узенькую, просыпанную тонким слоем гравия, сельскую дорогу большегрузные машины. Дорога стала походить на корыто, наполненное грязно-желтым тестом. Не раз выходил к дороге пенсионер Иван Иванович Коровин, щупал тяжелыми и жесткими, натруженными руками перекопанный песок, вздыхал. Морщинистое, сухое лицо его с густыми седыми бровями скорбно озабочено. Подходил к спешащим шоферам, каким-то растерянным взглядом смотрел на машины, говорил тем, кто спрашивал, чего деду в избе не сидится:

– Тяжело досталась нам эта дорога, Знаешь, сколько мужиков да парней ушло погибать по этой дороге?

– Мы тебе, дед, шоссе «Москва – Варшава» закатаем! – кричал из кабины тощий парень. Лицо у парня тонкое, даже чуток печальное, гладко зачесанные волосы по-бабьи собраны на затылке в упругую корону.

– Нам, милок, не надо Варшавы, вы бы нас не трогали, а?

– Дед, не вешай головы, не печаль хозяина!

Чем больше гудело на дороге машин, тем неспокойнее становилось на душе у Ивана Ивановича: зачем, куда ладят такую широкую дорогу? Куда-это он догадывался: скорее всего, дорога обогнёт деревню Великую, – двадцать метров всего ширина между домами, а если обогнёт, так дальше куда?

Сегодня малая луна хозяйничает над деревней Великой. Сухой, шипучий снег роится вокруг единственного фонаря на деревенской улице. Фонарь не горит, он отгорел лет десять назад. Сегодня любо постоять на улице, послушать тишину, вглядеться в небо. Вчера ночью, сырой и тяжёлой, Иван Иванович в беспокойстве выходил из избы, смотрел вдаль, в ту сторону, откуда идёт беда; тут в узком лезвии прищемлённого света мелькнули нахохлившиеся прутья черемухи – шла машина. «Колька! – чуть не закричал от радости Иван Иванович, уж было повернулся, хотел бежать в избу и сказать жене, что сын в гости едет, но лезвие света ткнулось туда – сюда и сгинуло. – А чего наш Колька забыл…»