Банкет в Блитве

«Писать? Что? Фразы? Глупые, трескучие фразы? Но все уже несравнимо лучше написано в различных вариантах в прошлом, хотя и безрезультатно, конечно. Говорить? Кому? Все человечество уже десять тысяч лет ничем, кроме болтовни, не занимается. От Сократа до Ватикана одни только проповеди, сплошная говорильня. Печатать? Кому? Доказывать? Кому? Дорогой госпоже Карине Михельсон, которая, глотая слезы, слушает тебя ночи напролет, а потом передает записи этих разговоров Георгису? А вот так жить в состоянии страха, смятения, тревоги тоже немыслимо. Что остается? Лгать? Быть лицемерным подлецом, человеком во фраке, с единственной заботой, чтобы бургундское было в нужной мере нагрето, чтобы коньяк пить из таких бокалов, в которых аромат концентрируется в сужающейся кверху части, как дыхание орхидеи, доносящееся из шкатулки? Где мосты, по которым человек может прийти к спасению? В истине? А истина, что такое истина? Истина – все то, что человеку кажется неудобным сказать вслух, ибо все высказанное не совпадает с нашим мелким, эгоистическим, минутным интересом! Вот что такое истина! Истина, когда человек чувствует потребность сказать то, что с точки зрения своей личной выгоды лучше, мудрее и предусмотрительнее проглотить, вот она, истина! Есть ли вообще какая-либо польза от высказанных истин? Нет, потому что уже многие века истина преследуется и давно внесена в розыскные листы. Уже несколько веков истина слоняется вот так по комнатам на первых этажах и ждет, что будет расстреляна. От Джордано Бруно до Бурьянского!»

Над этой, кровью написанной, зеленой веточкой украшенной запиской Бурьянского, над этим, так сказать, загробным сигналом, призрачным письмом с того света висела композиция Кнутсона – Джордано Бруно перед смертью. Джордано Бруно смотрит на звездное небо, а внизу на земле уже разгорается красное пламя костра.

«Вот так! По всем направлениям побеждает людская глупость! Она, организованная, ставшая канонизированным взглядом на мир, имела не только целую серию гениальных художников, но, прямо говоря, гениальную живопись. А с точки зрения так называемого передового человеческого ума все нарисованное доныне сводится к разным рыбам или трем яблокам на салфетке, или к такому жуткому, театральному, дилетантскому китчу, как эта композиция Кнутсона. Такое полотно могло бы стать эскизом декорации третьего действия “Тоски”. Кроме того, все, что написано ради человеческого достоинства и человеческого ума, все это не имеет никакого отражения ни в живописи, ни в политике европейской. Какой еще Джордано Бруно? Обезьяну кардинала Армстронга зовут Джордано Бруно! Вопреки достоинству человеческого разума, кардинал Армстронг окрестил свою обезьяну именем Джордано Бруно! И этот кардинал Армстронг – нынешняя блитванская политическая реальность! А не Нильсен, который как плакальщица причитает над разорванным клочком бумаги какого-то безымянного и совершенно заурядного Бурьянского!»

Чувствуя, как у него сдавило в горле, в сердце, как он задыхается среди этих шкафов, икон, посмертных масок, среди этого мусора гуманистических предрассудков, доктор Нильсен схватил свой плащ и выбежал на улицу.

IV

Каникулы мертвеца

Все то, что происходило с нашим доктором Нильсеном в последние дни, было не чем иным, как предельно встревоженным, болезненно возбужденным разговором с самим собой. Бормоча свой сумбурный монолог (на той колеблющейся границе последнего сознания, когда разум и безумие, смерть и болезненное представление о посюсторонней, подлинно земной жизни сливаются в странное, отчаянное состояние, горькое, как наркоз, когда тело еще ощущает действительность, но во взгляде, в мыслях и образах уже появляется серая, меланхолическая тень умирания), этот человек в полном одиночестве уже пятый, седьмой, девятый день метался по Блитванену, по его улицам и кофейням, словно жизнь по-прежнему течет нормально и будто он, доктор Нильсен лично, представляет собой субъект, движущийся на этих блитванских подмостках только до того таинственного момента, когда невидимый инспиратор этой блитванской драмы даст условный сигнал убийцам, и дело в тот же самый момент закончится, как и началось, закулисно, скрытно, в канале… Гондолы, отдаленный грохот, падение трупа в грязную воду под аккомпанемент тихой кантилены первой скрипки оркестра: «Гей, блитва-а-ане, ще не вме-е-е-рла слава на-а-аших де-е-едов!»

Чувствует доктор Нильсен, как блитванская действительность гнетет его, словно тяжелая, тупая, мутная головная боль. Зыбкий, грязный призрак эта проклятая страна, в которую он приехал, как мертвец на каникулы, без какого-либо глубокого морального и идейного смысла, без каких-либо реальных полномочий, только чтобы пожить среди резни и зарезанным вернуться к звездам. Раз уж ему было суждено вообще возникнуть однажды в космосе, чтобы среди семисот семидесяти семи миллиардов солнц превратиться в зародыш в едином солнцевороте, чтобы вырваться из детородной матки единицей, личностью, субъектом, «лично им», чтобы из этого эмбриона возник действительно он, доктор Нильс Нильсен, и чтобы далее по этому непостижимому всемирному высшему закону было определено и то, что такой доктор Нильсен родится именно в Блитве. По логике такого несомненного вселенского счастья возникновения человека из хаоса, ему суждено было достигнуть Блитвы и родиться именно в этой несчастной стране, и теперь он живет в Блитве уже сорок девять лет, и Земля вместе с избранной и дивной Блитвой уже сорок девять раз облетела вокруг Солнца. Для Блитвы и для Земли сорок девять мгновений, а для нашего доктора Нильсена целая жизнь, которая уже никогда больше не вернется ни на какой солнечной орбите. Появился доктор Нильсен в Блитве в период отведенной ему жизни, было ему суждено на какое-то всемирное мгновение взглянуть через щелку жизни на Вселенную (прямо через окна блитванских кафе «Савой» или «Валенсия», «Киоск» или «Элита»), а теперь пришло ему время возвратиться мертвецом из Блитвы обратно к звездам. Эта политическая астрология не слишком остроумна!

Сейчас поздняя осень. Разлились блитванские воды, и Блитва бредет по колено в болоте, а он, прирожденный блитванец, до возвращения из своего жизненного отпуска знает о Блитве гораздо меньше, чем знал в то давнее, забытое время, когда несмышленышем, ничего не ведающим ребенком появился в первый раз в этом таинственном крае, ловя бабочек и приклеивая синие стебельки мха в свой гербарий.

Если его где-то там на другом берегу попросят, – а кто, черт их знает, может, его покойная мать, может, Бурьянский, Мужиковский или даже старый Флеминг-Сандерсен, – попросят им рассказать, что сейчас происходит с Блитвой, что должна значить Блитва на Земле, в Европе (и в этом концерте, который некоторые западники, в сущности, неизвестно зачем и почему называют европейским и который так складно идет к величайшему европейскому удовлетворению уже более двадцати лет), так вот, он сегодня после своей блитванской жизни, на ее завершающем этапе не сможет сказать о Блитве решительно ни одного умного слова.

Что такое Блитва? Блитва – это серая, снежная метель в густом северном тумане, бескрайняя болотистая равнина на берегу холодного неспокойного моря цвета грязной, смоченной в синих чернилах тряпки, когда по утрам все желто и болезненно, а мрачное, опасное, отвратительное блитванское море ревет в полутьме, как орган в пустой, сожженной церкви. Все в Блитве грязно и сковано холодом, все в Блитве напоминает собой след копыта на пустынной блитванской дороге, когда метель воет, а замороженная треска гремит по запертым дверям лавок. Нет нигде человека в Блитве! Кто в Блитве человек? Где блитване? Где вообще люди в этой стране? Свистит ветер вокруг вывесок и бритвенных тазиков парикмахерских в конце улицы, а за забором слышится женский плач. Где-то во дворе дома случилась облава, стреляли, и как раз в ту же минуту в метели скрылся патруль с истекающим кровью арестованным. Женщины плачут. Где-то вдали лает собака.

Ночь. Мерцают фонари в парке старой блитванской крепости, которая и по сей день господствует над грязным и заболоченным Княжеством как память о тех давних, курляндских и хуннских временах, когда в течение многих веков девизом были слова финского завоевателя Блитвы, Выборного Князя Кумингена: «Блитвас-Холм – ключ Карабалтики».

На крутой, семидесятитрехметровой высоте, на почти отвесной скале стоит старая блитвас-холмская крепость над городом Блитваненом, как малый форпост на взгорье, заросшем густым чернолесьем. В полной темноте сырого осеннего рассвета едва различимы очертания мрачных стен и башен старой крепости, озаряемых время от времени серебряными потоками света автомобильных фар. Автомобили неслышно скользят по серпантину дороги Крепостного парка, освещая белым магниевым сиянием длинных таинственных щупалец то Бурегард с оранжереями и арками в раскинувшемся на возвышенности огромном шведском парке, то комплекс укреплений и старых стен средневековой крепости Ярла. Много автомобилей. Восемь, девять, одиннадцать. Они разъезжаются из Бурегарда с партии бриджа, что обычно продолжается до трех-четырех часов утра.

Доктор Нильсен стоит на небольшом Валдемарасовом Поле и, словно зачарованный магическим сиянием фар, считает автомобили, спускающиеся по дороге от Бурегарда, а над ним в зеленоватом свете газовых фонарей в своем бронзовом сюртуке возвышается Андрия Валдемарас, величайший блитванский поэт девятнадцатого века, который оплакал свою родину известным печальным стихом: «Блитва, мой родимый край, яд мой и чахотка». Стоит Андрия Валдемарас в сюртуке до колен, в неглаженых брюках, в огромных слоновьих башмаках (которые взбухли, как тяжелые хлебы), с непокрытой головой. Он весело шагнул правой ногой вперед, молодой, как школьник-декламатор, он читает блитванцам книгу своих стихов, которую держит в левой руке, касаясь при этом правой брелка на цепочке часов в кармане бронзового жилета. Этот брелок сделан в виде лошадиной головы, которой одаренный скульптор уделил необычайно большое внимание и вылепил с мельчайшими деталями, можно сказать, поистине с большим совершенством.

Андрия Валдемарас, умерший от чахотки в двадцать семь лет, первый среди блитванцев подписывавшийся в своих любовных письмах барышне Хильдегарде как «мертвец на каникулах в Блитве», этот первый среди покойных блитванских отпускников стоит памятником на гранитном пьедестале, а бронзовая Блитва преклонила колени перед ним, как восточная рабыня, и протягивает ему в подарок лиру на бархатной подушке. Ему, Андрии Валдемарасу, лавром увенчанному гению, который держится правой рукой за лошадиную голову-брелок на цепочке для часов, бездумно и наивно декламируя свою историческую побудку: «Еще Блитва не згинела, мы покуда живы».

Собственно, кто мы, живущие, пока Блитва не пропала? Я, Нильсен, и вон тот арестованный блитванец, которого ведут в наручниках по пустынной Площади возле Памятника Блитванскому Гению. В прорезиненном плаще-дождевике идет этот бедняга. Выпрямившись во весь рост, бледный, гордо шагает он, окруженный патрулем, а из-под левой лопатки прямо вниз, словно окрашенная ярко-красным кармином, безостановочно струится по грязному, мокрому каучуку алая струя свежей человеческой крови. Утро. Пепельно-серое, ущербное, мерцающее, слюнявое, неприятное, грязное блитванское утро, а издали, из-за угла, где громоздятся мрачные леса шестиэтажной новостройки, с Ново-Блитванского проспекта слышится милонга[46]из отеля «Блитвания». То, что отель «Блитвания» как главный штаб Пороховского был центральной пыточной в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом годах, что в пивных этого проклятого отеля убито несколько сотен, знали все в городе и во всей Блитве, и этот скорбный дом многие годы обходили молча с опущенной головой. А сегодня здесь, на месте казней, танцуют милонгу…

В газетах того мифического времени, когда Пороховский правил из проклятого отеля как первый лорд-протектор, попадались хитроумно протащенные контрабандой строчки, где меж двух-трех слов звучал несмелый и осторожный намек, что в отеле «Блитвания» снова с кем-то жестоко расправились, что в суде кто-то давал показания лежа на носилках, что кому-то воткнули иголки под ногти, а кому-то переломали суставы. А сегодня все это забыто, сегодня отель «Блитвания» перестроен по высшему разряду. Сегодня отель «Блитвания» – центр туризма, сегодня в нем останавливаются сиятельные иностранцы и зарубежные дипломатические сановники, сегодня здесь всю ночь танцуют милонгу. И вообще, во всей Европе нет ни одного квадратного сантиметра, где бы никому не переломали суставов, никого не ослепили или не пришибли, как собаку. Нет на всем земном шаре ни пяди земли, которая не была бы пропитана человеческой кровью, которая не оказалась бы кладбищем, местом пыток и казней, а человечество в пьяном угаре дует в свои саксофоны, человечество изо дня в день все больше превращается в скопище горилл, и эта славная Европа вместо того, чтобы европеизировать Блитву, напротив, все больше блитванизируется сама, и, облитванившись до полного скотства, играет милонгу в отеле «Блитвания», и это сегодня стало единственной целью ее европейской блитванизации.

Что представляет собой это стадо блитванцев вокруг него? Блитва – это беспорядок и горе, и столь беспредельна вереница причин и следствий, беспорядка и горя, что легендарный блитванский дефицит разумения всякой, даже элементарной организованности и порядка есть явление, вне всякого сомнения, логичное, нормальное и естественное, обусловленное проклятыми обстоятельствами в этой проклятой отчизне ветра, дождя и клопов. Блитва – мрачное и совершенно невыносимое пространство, где западноевропейские понятия добра и зла потеряли всякую, даже самую незначительную, если угодно, так называемую ритуальную ценность и где человеческое сердце – околевшая кляча, заледеневшая и застрявшая где-то на блитванской дороге, пока ее не понесло весеннее половодье. Все это естественно. Но если вокруг него, доктора Нильсена, чувствуется в последнее время полный вакуум, если люди просто исчезают из его окружения, будто он сбежал из лепрозория, то это проявление моральной паники среди подобных обезьян, это страх перед смертью. Его, доктора Нильсена, все уже считают мертвым, он для них условно жив, и никто, судя по всему, не может вообще понять, как это так получается, что он все еще вращается в блитванском обществе, демонстративно появляется в кафе. Вокруг него примечается неслышное движение губ, поблескивают стеклянные взгляды, а прикосновение его руки, пожалуй, действует на его знакомых холодно и неприятно, как дыхание смерти. Вокруг него во взглядах трепещет усталое человеческое сознание, словно тяжелая серая муха, подыхающая на холодном блитванском ветру в ноябре.

– Вы в одной из своих основных предпосылок выражаете возмущение, – сказал ему доктор Бургвальдсен, десятилетиями преподававший в Вайда-Хуннене историю права скифских, карпато-хуннских и карабалтико-финских народов. – Вы забыли, что Блитва живет не в двадцатом, а в пятнадцатом, в лучшем случае в шестнадцатом веке. То, что вы выступили в защиту свободного человеческого достоинства в общественном, якобинском, гражданском, так сказать, смысле этого туманного понятия, это как раз то, что я называю ошибочной предпосылкой, дружок, а ошибочные предпосылки порождают, естественно, и слабые выводы! Ибо вот как обстоят дела у нас – тот факт, что людей избивают при составлении полицейских протоколов, это согласно иным, лучшим, так называемым европейским обычаям невозможно, конечно, оправдать. Нет! Ни в коем случае! Но далее – где сегодня находится эта Европа, в которой царят такие «лучшие европейские порядки»? Ответьте мне на этот вопрос, дорогой мой друг! Да! Разумеется! Покорнейше прошу! Побои, то есть типичные блитванские побои как характерное явление блитванского административного порядка, вполне можно объяснить! При наличии высокой степени покладистости и чрезмерного рвения наших маленьких людей, так называемых низших, подчиненных органов, а также при избытке других негативных явлений, так вот, при исследовании причин и понимании последствий этот печальный факт можно истолковать только в том смысле, о котором я уже вначале имел честь вам доложить, а именно, что мы живем в пятнадцатом, в лучшем случае в шестнадцатом веке. Видите ли, вам субъективно Пороховский как явление может быть лично симпатичен или нет, но он, сударь мой, явление естественное!

Каждый его государственный акт продиктован глубоким, укорененным сознанием, что он действует не в двадцатом, а в пятнадцатом веке. Вообще это исключительное политическое искусство – сориентироваться в пространстве и времени и действовать средствами, отвечающими требованиям определенного времени в определенном пространстве. Да!

Природа, как известно, не делает скачков, мой дорогой друг, а старая испытанная мудрость такова – naturae convenienter vivere![47]А то, что вы требуете в этом своем открытом письме, это для наших условий, rebus hic et nunc stantibus[48], здесь, сегодня, в Блитве – противоестественное желание! Вы требуете скачка, сальто-мортале из пятнадцатого в двадцатый век. Это интеллектуальная сверхкомбинация, дорогой мой, так государством управлять непозволительно.

– Таким образом, господин профессор, миром должна управлять палка, и меня следует добить этой палкой только за то, что я не желаю считать палку ultima ratio[49]?

– Тогда объясните мне, прошу вас, существовала ли в истории хотя бы одна-единственная цивилизация, которая не была бы построена на таких принципах? Фараоны, Перикл, цезарианский Рим, Борджиа, папский престол, Ост-Индская компания, Трансвааль… По-вашему, Блитва должна быть единственным исключением? Простите, но это наивно.

– Да, господин профессор, я наивен и признаю это. А знаете ли, кто меня воспитал таким наивным, кто, следовательно, ответственен за мою наивность? Вы лично и ваши наивные принципы, которые вы наивно проповедовали с кафедры и которым я имел честь наивно внимать в течение нескольких наивных семестров, да будет вам известно. Вы с наивным Цицероном сами нас учили, что человеческим обществом должен править тот наивный дух дружелюбия, который по закону природного инстинкта общения и по закону душевного порыва связывает людей в наивные организации, и вот их-то Цицерон наивно называл naturalis quaedam congregation[50], и вы, сообразно этому, сами провозглашали, что общественные содружества должны быть наивно схожими с наивным цицероновским civitatis[51]и с тем наивным понятием, которое Цицерон наивно формулировал как constitution populi[52]!

– Похвально, молодой человек, но, если вы не забыли, я также учил вас тому, что люди злобные звери – sunt homines ex natura hostes[53], по натуре своей и по природным законам враги! Будьте любезны припомнить, что я еще учил вас тому, что salus populi suprema lex[54], и баста! Не для того Блитва веками боролась за свою свободу, чтобы сегодня пасть жертвой своих врагов, шпионов, наемных агентов и самых обыкновенных уголовников!

Наблюдая, как стражники с тем окровавленным беднягой проходят через совершенно пустое Валдемарасово Поле и как они скрываются в аллее Ярлова бульвара под мостом Кристиана Пороховского, Нильс Нильсен вспомнил этот разговор со своим старым профессором Бургвальдсеном. Повторяя, что «не для того Блитва веками боролась за свою свободу, чтобы сегодня пасть жертвой уголовников», он механически, вяло и безвольно, направился вслед за стражниками через площадь, а потом свернул через мост на другую сторону в парк под старой крепостью, чтобы отдохнуть от несносной тяжести в душе, чтобы успокоиться среди старых столетних деревьев, с которых падали капли с переменчиво тревожным легким шумом. Дождь уже прекратился, так что было слышно, как капли скатываются с листа на лист, словно самостоятельные маленькие миры, занесенные из мрачных высот. Сейчас, после своего недолгого земного существования они катятся друг за другом с листа на лист, с веточки на веточку в овраги, в болото, в Блитву, что набухла и шумит под мостом, мрачная и грязная, словно предвестие бури.

В парке было темно. Над зелеными посадками на полянках в серебристой горизонтали колыхалась густая пелена тумана, клубившегося между лесными массивами и гребнем холма, обматывая кроны и стволы деревьев мокрой вуалью. Тут и там было слышно, как падают пропитанные влагой листья, падают отвесно, тяжело, мертвенно. Как будто кто-то шлепает по опавшей листве. Цоп, цоп, цоп. По главному асфальтированному шоссе спускается отряд в полном боевом снаряжении. Каски, штык-ножи, сапоги, длинные блитванские шинели, тут и там огоньки сигарет. Один молодой офицер у обочины шоссе с любопытством оглянулся на одинокого прохожего, и это произвело на Нильсена странное впечатление. «Молодое, ясное, улыбающееся, горящее любопытством лицо, он в белых перчатках, столь ослепительно-белых, что они кажутся призрачными. Ему интересно, кто это шатается по парку в такой ранний час». Долго еще слышался глухой топот солдат далеко внизу за вторым и третьим поворотом дороги. На дереве жутко закаркал ворон, хлопанье крыльев в мокрых ветвях произвело настоящий маленький водопад капель, укромно спрятанных под черенками, и от этого как будто встрепенулся весь лес, переселение крошечных водяных космосов стало расширяться, капли тревожно и торопливо посыпались во все стороны. «Вот так неизвестные крылатые создания купаются в звездной пыли Млечного Пути, но один взмах крыла, и миллиарды звезд лопаются, рассыпаются и разлетаются искрами во все стороны, а потом опять наступает тишина», – подумал Нильсен, всматриваясь вниз сквозь стволы деревьев в городские огни, равномерно мерцающие и трепещущие вдали, как звезды. Над фабричными трубами далеко-далеко за блитванским железнодорожным мостом в мутном небе уже появляются первые утренние просветы, а здесь в пепельном сумраке спит старая блитвас-холмская крепость, скованная темной казарменной тишиной. Омытые дождем сырые стены, тусклые оконные стекла, звяканье цепей в конюшнях, кто-то проходит по двору с лампой. Ржут кони за стеной.

Укрепления старой крепости воздвигались веками. Еще в одиннадцатом веке были заложены основы этих нынешних башен на месте бревенчатых укреплений Димитрия Блатвийского, когда еще вся Блитва простиралась вплоть до финноугорского Залесья как великое княжество под властью карпато-финно-угорских гетманов. В эпоху арагонской оккупации между Седьмой и Одиннадцатой Шведскими войнами крепость восстановил Родольфо Висконти, которого древние блитванские хроники именуют Всезнающим. Он писал святых во храмах, организовывал артиллерию для арагонских кондотьеров, учил блитванцев искусству баллистики, был при дворе оружейником и казначеем, сочинял сонеты, занимался ваянием… Пьетро Антонио Медиоланский широко разнес славу Висконти, строя стены и донжоны по его блитванскому образцу от Риги до Анкерсгадена. В те времена Блитванен (который имперские арагонские губернаторы век-другой спустя прозвали Блитвинском) назывался совсем простонародно – Блитвас-Холм, а массы неграмотных кметов верили, что в пещере под Градом живет таинственный огромный дракон, который пожирает целые народы, подобно тому, как блитванские мужики лопают гуляш из лягушек, самое любимое и самое популярное блитванское народное варево. Да что там говорить! Знаменитый труд Дюбуа «Les Premiers Temps de l’Ètat Blithouanien»[55]документально доказывает, что Блитвас-Холм веками был настоящим кладбищем народа. Окажись кто-нибудь здесь, в этих затянутых туманом болотах, он утонул бы, исчез бесследно. То, что тут гепиды убивали сарацинов, что скифы, сарматы, кельты, балты подыхали тут веками в неведомой ныне продолжительной и мучительной агонии, что хунны, финны, венгры, монголы и славяне громили у этих стен вандалов и берберов, сарацин и аваров, – это сегодня причудливая загадка для пустомель филологов, но еще вчера она была кровавым ужасом, пожаром в ночи и воплем смертельно раненных в гибельных болотах.

Кровавая Блитва, кровавая Блатва, кровавая Ладонга, кровавая Ильменга, кровавые староградские болота, по которым сейчас мчатся скорые поезда до самого Плавистока, – все это веками исторгало смертельный вопль, подхваченный сегодня ветром, словно песнь шумящих ветвей по дремучим лесам вокруг Анкерсгадена, где визжат паровые лесопилки крупной экспортной блитванско-нормандской фирмы «Блитванско-Нормандский Экспорт Лимитед» и где сегодня разглагольствуют в корчмах перед диалектически образованными рабочими о том, что «искусство должно быть тенденциозным в диалектическом смысле», как, например, проповедует классово сознательный Тамьян Аполлонский, человек, чьи стихи декламирует людской бурьян от Ниборга до Ништадта.

Шведские бароны, курляндские авантюристы, блитванские бояре, шведские протестанты, арагонские, латинские, южнофалачские контрреформаторы все триста пятьдесят лет проливали кровь под стенами этой старинной крепости, и что от всего осталось? Ярлова башня и в ней казармы полковника Кристиана Пороховского. По мнению Бедекера, Ярлова башня, этот «легендарный ключ Карабалтики», представляет собой подлинное архитектурное творение Висконти: флюгеры, башенки, треугольные фасады с крытыми лестницами под роскошными полукружиями арок в стиле позднего Возрождения, тяжелые, массивные укрепления бастионов с зияющими жерлами пушек, торчащих из мрачных казематов; все сооружение исполнено мастерски, в туристических путеводителях крепость выглядит как великолепная детская игрушка, а на самом деле это пропитанная человеческой кровью бойня, она и сегодня точно такая же, какой была во времена того курляндского авантюриста, который в один день одел в траур семь тысяч блитванских вдов, послав на расстрел семь тысяч блитванских стрельцов по причине раскрытого заговора.