Психология запрета

Навстречу ей, щурясь от яркого осеннего солнца, шел Дмитрий Иванович..

Глава 12

Дмитрий Иванович подошел ближе. На нем были простые потемневшие джинсы и плотная черная толстовка. Без привычного строгого костюма он казался шире в плечах, крупнее и как-то… приземленнее, ближе. Но в его взгляде, когда он остановился в паре шагов от неё, снова появилось то самое глухое, непроницаемое выражение, которым он встретил её в пятницу на паре.

— Здравствуйте, Вероника, — ровным, подчеркнуто спокойным тоном произнес он.

Ника на секунду замерла, и её пальцы чуть крепче сжали мокрое махровое полотенце. Этот официальный тон после недавних отчаянных объятий на кафедре прозвучал как пощечина. Но она не стала показывать, насколько глубоко задета. Ника просто вежливо, но очень холодно улыбнулась — так, как улыбаются совершенно чужим, посторонним людям:

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович. Рада, что вы всё еще помните моё имя вне стен университета. Не ожидала встретить вас здесь.

Дмитрий Иванович едва заметно прищурился, явно уловив её горькую иронию, но комментировать выпад не стал.

— Я помогаю этому приюту, — ответил он, засунув руки в карманы толстовки. Взгляд его скользнул по её растрепанным локонам, мокрым джинсам и высохшему мыльному потеку на щеке, но лицо по-прежнему оставалось деревянным. — Привез необходимые медикаменты. А вы, я вижу, решили полностью сменить сферу деятельности?

— Я волонтерю здесь уже полгода, — Ника упрямо вздернула подбородок, изо всех сил стараясь скрыть, как сильно внутри всё горит от обиды. Ей нестерпимо хотелось развернуться и уйти обратно к вольерам, только бы не стоять перед ним такой растрепанной, жалкой и… ненужной. — Если у вас ко мне нет вопросов по поводу прошедшей конференции, я, пожалуй, вернусь к работе.

Она уже собиралась развернуться, когда резкий, пронизывающий осенний ветер полоснул по двору приюта. Ника, которая была мокрой с головы до ног после водных процедур с собаками, невольно вздрогнула и мелко, судорожно задрожала.

Дмитрий Иванович нахмурился. Ника заметила, как на его волевой челюсти на секунду перекатились желваки. И в следующий миг этот ледяной, отстраненный преподаватель сделал то, чего она от него никак не ожидала.

Быстрым, резким движением он расстегнул молнию своей толстовки, снял её, оставшись в одной тонкой футболке, и решительно шагнул к ней. Прежде чем она успела отстраниться или возразить, Дмитрий Иванович набросил плотную, тяжелую ткань ей на плечи. Нику мгновенно окутало сумасшедшим теплом его тела и тем самым знакомым, едва уловимым ароматом дорогого парфюма с нотками осеннего дождя.

— Вы простудитесь, — коротко и жестко бросил он, тут же сделав шаг назад и возвращая прежнюю дистанцию. Его тон не терпел возражений. — И вы выглядите так, будто не спали пару ночей. Вас кто-то обидел?

Ника горько усмехнулась, сильнее кутаясь в его огромную, пахнущую им толстовку. Ей было до безумия смешно и одновременно больно: он заботливо кутает её в свои вещи, но продолжает упорно держать дистанцию, словно отгораживаясь от неё кирпичной стеной.

— Не переживайте, Дмитрий Иванович, — тихо, но отчетливо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — На моей учебе и нашей дальнейшей научной работе это никак не скажется. Просто… моя «безопасная гавань», про которую вы говорили в машине, оказалась обычной грязной лужей. Иногда чьи-то идеальные планы на жизнь — это просто красивая ширма, за которой трусливо прячут грязь.

Ника внимательно, не отрывая взгляда, следила за его лицом. И на долю секунды непроницаемая маска Дмитрия Ивановича всё-таки дала трещину. Его серо-голубые глаза потемнели, став почти черными, а пальцы, зажатые в карманах джинсов, заметно напряглись, обрисовав рельеф мышц на руках. Он явно не ожидал услышать эту новость. Но он слишком быстро взял себя в руки, привычно сжав губы в тонкую, упрямую линию.

— Мне жаль, — негромко произнес он, и в его обычно ровном голосе впервые за весь разговор промелькнула настоящая, живая хрипота. — Но сейчас вам нужно в первую очередь обсохнуть. Идемте к администраторскому домику, я попрошу у Тани чай.

Он развернулся и пошел вперед по узкой тропинке, даже не проверяя, идет ли она следом. А Ника тихо шла позади него, вдыхая родной запах его одежды, и отчетливо понимала: весь его лед — это ненастоящее.

В домике персонала Дмитрий Иванович молча налил в две тяжелые керамические кружки кипяток, бросив туда по пакетику черного чая, и пододвинул одну из них Нике. Сам он остался стоять у небольшого окна, прислонившись спиной к подоконнику и глядя на залитый солнцем двор. Без своей огромной толстовки, в одной облегающей футболке, он казался удивительно домашним и совсем не похожим на того грозного преподавателя, перед которым все вытягивались в струнку на кафедре.

— Давно вы помогаете этому месту? — тихо спросила Ника, бережно грея ладони о теплую кружку. Её волосы всё еще были влажными, а его толстовка, наброшенная на плечи, доходила ей почти до колен, делая её совсем маленькой.

— Около года, — Дмитрий Иванович повернул к ней голову. Осеннее солнце из окна мягко подсвечивало его серо-голубые глаза, делая их светлее и намного теплее. — Просто раньше я переводил средства через фонды, а лично привозить корма и помогать с ремонтом вольеров стал совсем недавно — вот, буквально с прошлой недели. Сюда редко доезжает помощь от города. А животные… они ведь, в отличие от людей, врать не умеют. Если собака тебя любит, она любит искренне. Если боится — не станет притворяться ради какой-то выгоды. Психологам иногда жизненно необходимо отдыхать от человеческой сложности и фальши в таком месте.

Ника удивленно подняла на него глаза. В его голосе не было привычного поучающего тона куратора. Он говорил просто, как человек, который впервые решился поделиться с кем-то сокровенным.

— Вы поэтому приехали сегодня? Чтобы отдохнуть от людей? — осторожно спросила она, тонко намекая на его внезапный, поспешный уход с кафедры в четверг сразу после звонка Марины.

Дмитрий усмехнулся, но улыбка вышла немного грустной, затаенной. Он отвел взгляд обратно в окно, переводя его на играющих во дворе собак.

— Вроде того, — негромко отозвался он. — Иногда чужие ожидания весят слишком много, Вероника. Кажется, что ты вечно должен всем вокруг — коллегам, невесте… А здесь ты нужен только собакам. Им плевать на твои научные степени, должности и статус. Мне жаль, что твои выходные… тоже выдались такими тяжёлыми.

От того, что он снова назвал её по имени и так тихо, по-мужски разделил с ней эту тяжесть, у Ники сладко заныло в груди. Весь его тогдашний институтский холод словно испарился в этой маленькой комнатке. Сейчас Дмитрий Иванович открывался ей с той стороны, которую никто в университете никогда не видел. Перед ней стоял одинокий, смертельно уставший мужчина, намертво запертый в тесные рамки своей идеальной жизни.

Дмитрий повернулся к ней. Их взгляды встретились, и в воздухе мгновенно повисла та самая звенящая, опасная тишина, от которой перехватывает дыхание. Он медленно посмотрел на её губы, затем снова в зеленые глаза, и Ника заметила, как потемнел и углубился его взгляд. Расстояние между ними в этот миг казалось ничтожным. Еще один вдох — и всё изменится.

Дмитрий сделал глубокий, тяжелый вдох, словно физически борясь с самим собой, и первым мягко отвел глаза в сторону. Привычная маска преподавателя вернулась на его лицо, но теперь она была не ледяной, а скорее грустной и усталой.

— Чай допивай и собирайся домой, Вероника, — его тон вернулся к привычному, спокойному академическому регистру, но прозвучал не грубо, а просто очень сдержанно. — Завтра понедельник, у вашего курса первая пара. Нужно успеть отдохнуть и настроиться на учебу.

Ника замерла с кружкой в руках. И снова этот ровный, официальный голос. Мягкая, но непреклонная граница, которую он бережно, но твердо провел между ними. Дмитрий Иванович не пытался её обидеть или уколоть — он просто аккуратно закрывал дверь, которую они оба только что случайно приоткрыли слишком широко.

Она молча поставила кружку на стол, поднялась со стула и начала медленно расстегивать его толстовку:

— Я поняла вас, Дмитрий Иванович. Спасибо за чай.

Ника аккуратно стянула с плеч плотную, пахнущую им ткань, собираясь протянуть её владельцу, но он мягко остановил её движение руки.

— Оставь себе, — спокойно сказал он, даже не взглянув на толстовку. — На улице похолодало, а у тебя джинсы насквозь мокрые. Завтра принесешь на кафедру.

Ника спорить не стала. Ткань до сих пор хранила его тепло, и лишать себя этой защиты сейчас казалось выше её сил. Она молча натянула толстовку обратно, утонув в её огромных рукавах.

— Идем к машине, я тебя подвезу, — добавил он, забирая пустые кружки.

На этот раз Ника даже не пыталась возражать. Сил на гордость и отказы просто не осталось. Всю дорогу до её дома они ехали в абсолютном, звенящем молчании. Дмитрий Иванович уверенно вел машину, глядя только на дорогу. Его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня.

Ника тихо сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к прохладному боковому стеклу. Мерное гудение мотора, тихий джаз из динамиков и мягкое тепло его толстовки подействовали как снотворное. Весь стресс последних трех дней навалился свинцовой усталостью, и Ника сама не заметила, как провалилась в глубокий, спокойный сон.

Проснулась она от того, что музыка смолкла. Машина стояла у её подъезда. Ника открыла глаза и обнаружила, что её голова уютно покоится на мягком подголовнике — Дмитрий Иванович аккуратно отклонил спинку кресла назад, пока она спала, чтобы ей было удобно.

Сам он сидел, откинувшись на спинку своего сиденья, и тихо смотрел на неё в полумраке салона. В его взгляде не было и следа той ледяной субординации. Только странная, глубокая и какая-то обреченная нежность. Заметив, что она проснулась, Дмитрий Иванович тут же отвел глаза и мягко кивнул:

— Приехали, Вероника. Постарайся дома сразу лечь спать.

— Спасибо, — тихо ответила она и поспешно вышла в сырую прохладу вечера.

Дома её ждала тишина. Мама снова ушла на ночную смену в больницу, Диана уже крепко спала. Ника приняла горячий душ, заварила себе ромашковый чай и забралась с ногами на диван. Удивительно, но от мысли о Викторе внутри больше не разверзалась черная бездна. Боль от его предательства никуда не делась, она всё еще ныла где-то под ребрами, но теперь казалась далекой, словно это случилось не с ней. Её «безопасная гавань» действительно оказалась лужей, и Ника наконец-то перестала за неё цепляться.

Но на смену этой боли пришел новый, глухой страх, от которого сладко покалывало кончики пальцев. Она смотрела на аккуратно сложенную черную толстовку, лежащую на кресле, и с замиранием сердца думала о завтрашнем дне.

В понедельник у четвертого курса была первая пара — общая психология. И завтра им снова придется делать вид, что между ними нет ничего, кроме сухой субординации. Ночь пролетела в тревожном полузабытьи, а утренние сборы в университет напоминали подготовку к выходу на сцену. Ника бережно упаковала мужскую вещь в непрозрачный пакет, поглубже спрятав её на дно сумки. Она должна вернуть её до начала лекции, пока коридоры не заполнились любопытными однокурсниками.

Глава 13

Ника зашла в аудиторию задолго до звонка, чтобы успеть вернуть черную толстовку. Дмитрий Иванович уже сидел за преподавательским столом. В своем безупречном сером костюме и строго завязанном галстуке он казался полной противоположностью тому вчерашнему, домашнему мужчине из приюта. Он сосредоточенно заполнял журнал, даже не поднимая головы — образец невозмутимого, серьезного профессора. Ника на секунду задержала на нем взгляд, но тут же опомнилась.

Она подошла ближе и аккуратно поставила бумажный пакет на край стола:

— Доброе утро, Дмитрий Иванович. Спасибо. Я всё вернула.

Он даже не посмотрел на пакет, продолжая изучать бумаги, но Ника заметила, как на долю секунды замерла его ручка над листом.

— Доброе утро, Вероника. Садитесь, — его голос прозвучал подчеркнуто сухо, мгновенно возводя между ними ту самую ледяную стену субординации.

Ника согласно кивнула и прошла на свое привычное место. Спустя пару минут в аудиторию начали шумно подтягиваться остальные студенты. Юля зашла вальяжной, покачивающейся походкой. Как всегда, она выглядела вызывающе откровенно: юбка едва доходила до середины бедра, водолазка с глубоким вырезом, безупречная укладка. Заметив Нику, она бросила на неё торжествующий, ядовитый взгляд и направилась прямо к её парте.

— Привет, Ника! Как ты? — громко, на весь класс поинтересовалась блондинка. — Слышала, вы с Виктором расстались? Надо же, такая пара красивая была.

— Знаешь, отлично, — Ника выдержала удар, заставив себя безразлично пожать плечами. — Эти отношения давно себя изжили, пора было что-то менять. Так что можешь забирать, пользуйся.

Юля зло прищурилась, не ожидая такого спокойного отпора.

— Ой, ну надо же! Забирать? — с ехидством прошипела она, наклоняясь ближе. — Да он сам ко мне ушел, — шепотом, но так, чтобы слышали соседние ряды, выдавила она. — Ему тебя просто жалко было бросить, вот он и тянул. Я даю ему то, что ты дать никогда не могла. Я эффектная, яркая, красивая. А ты кто? Мышь серая. На тебя же ни один мужик без жалости не взглянет.

Ника стояла гордо, выдерживая этот наглый, торжествующий прессинг. Ноги предательски подкашивались, но она держалась изо всех сил. Нельзя было упасть лицом в грязь перед этой стервой. Но грязные слова Юли про её внешность и «жалость» попали в самую больную точку.

— Зато я не кручу задницей перед каждым встречным и не прыгаю в койку к любому, кто поманит, — чуть громче, чем следовало, отчеканила Ника.

По аудитории пронесся гул. Лицо Юли пошло красными пятнами от ярости. Она потеряла контроль и выкрикнула то, что Виктор, очевидно, разболтал ей в постели:

— Да какая койка в твоей-то ситуации?! Ты и с Виктором-то за год ни разу не спала, девственница несчастная!

В ту же секунду в аудитории воцарилась гробовая, звенящая тишина. Студенты замерли, уставившись на Нику. Осознав, что с потрохами выдала их грязную тайну на глазах у преподавателя, Юля испуганно натянула глупую улыбку и тихо добавила:

— Ой...

— Лисицына! — ледяной, оглушительный голос Дмитрия Ивановича разрезал тишину аудитории, как удар хлыста. Преподаватель медленно поднялся со своего места. Его серо-голубые глаза потемнели от ярости, а волевая челюсть была жестко сжата. — Вон из аудитории. Живо. И без допуска от деканата на мои лекции можете больше не приходить. За нарушение академической этики и публичные оскорбления вы пойдете на дисциплинарную комиссию.

Юля побледнела, судорожно забыв про свою сумку и, не поднимая глаз, пулей выскочила в коридор.

Но Ника этого уже не видела. Она стояла как водой облитая. Ей казалось, что у неё на лбу теперь горит клеймо позора. В ушах оглушительно звенело, а от пережитого унижения хотелось только одного — заживо провалиться сквозь пол. В полузабытьи она бросила один-единственный взгляд на Дмитрия Ивановича. Его маска строгого профессора судорожно сползла, а глаза в одно мгновение сменились с ледяных на сочувствующие, полные боли и… жалости.

Но жалость от него сейчас ранила сильнее всего. Ника судорожно, вслепую смела вещи в сумку и вылетела из аудитории, не разбирая дороги.

— Вероника! — долетел ей в спину резкий, сорвавшийся крик профессора.

Но она не хотела ничего слышать. Не хотела никого видеть. Просто исчезнуть. Спрятаться.

Бежав по пустому коридору, Ника спиной почувствовала, какой ледниковый период наступил в аудитории. Из приоткрытой двери на весь этаж разнесся раскатистый, грозный голос Дмитрия Ивановича, заставивший оставшихся студентов испуганно замереть на местах. Он объявлял тему лекции таким тоном, какого от него еще никто и никогда не слышал.

Глухой, торопливый стук Юлиных каблуков возвестил о её позорном бегстве в противоположную сторону коридора, но Ника уже не оборачивалась. На повороте у лестницы она со всего размаху столкнулась с Катей, которая как раз запыхавшись бежала на пару. Подруга моментально считала состояние Ники и поняла: лекцию они сегодня пропускают.

— Эй, Ники, что случилось? — испуганно выдохнула Катя, перехватывая её за подрагивающие плечи. — На тебе лица просто нет!

Они быстрыми шагами прошли к уединенной скамейке в самом конце коридора. Звонок на урок уже прозвенел, этаж полностью опустел, и все студенты разошлись по кабинетам.

— Я больше не вернусь туда. Никогда, — с глухой, вибрирующей дрожью в голосе заговорила Ника, утыкаясь лицом в ладони. — Это просто кошмар. Она унизила меня. Прилюдно. Я не смогу больше сидеть с ней в одной аудитории.

Руки Ники мелко тряслись. Катя молча накрыла её ладони своими, притянула подругу к себе и крепко обняла, давая ей время выплакаться и прийти в себя. Лишь когда судорожные всхлипы Ники немного утихли, Катя тихо спросила:

— А теперь спокойно рассказывай. Что произошло на паре? Кто посмел тебя обидеть?

Запинаясь и глотая слезы, Ника пересказала их диалог с Юлей. Рассказала, какую интимную деталь её прошлых отношений с Виктором эта стерва выставила на всеобщее обозрение перед всем курсом. И то, что Дмитрий Иванович слышал каждое грязное слово.

Катя в этот момент пришла в самую настоящую, бешеную ярость. Её пальцы буквально впились в обшивку скамьи. Мало того, что ей и раньше не нравилась эта крашеная, высокомерная девица, так еще и совершить такую подлость… Учитывая, что Юля втихаря спала с Виктором, обманывая Нику, она должна была сидеть тише воды ниже травы и вообще не высовываться. Но она предпочла ударить в спину.

Дождавшись оглушительного звонка с лекции, Катя решительно поднялась со скамьи. В её руках от напряжения проступили вены.

— Ники, подожди меня здесь, — бросила она, и в её глазах вспыхнул опасный огонек.

— Кать, стой! Ты куда? — обеспокоенно крикнула вслед Ника.

Но подруга её уже не слышала — она стремительно полетела по коридору к аудитории. Испугавшись, что Катя натворит глупостей, Ника бросилась за ней.

На повороте она замерла от шока. Юля, которую Дмитрий Иванович выгнал посреди пары, всё это время караулила у дверей. Она стояла взвинченная, злая, со слезами на глазах от страха перед дисциплинарной комиссией, дожидаясь возможности забрать оставленную сумку. Но забрать вещи она не успела. Катя с размаху налетела на неё, мертвой хваткой вцепилась в её безупречно уложенные выбеленные волосы и что-то яростно, злобно зашипела прямо в лицо. Юля испуганно взвизгнула, пытаясь вырваться, но Катя держала намертво.

Студенты, выходящие из кабинетов на перемену, моментально начали собираться в круг, предвкушая зрелище. Ника мигом ускорилась, прорываясь сквозь толпу.

— Прекратите! Немедленно отпусти её! — громко крикнула она.

И в этот самый момент дверь аудитории распахнулась, и на пороге выросла высокая фигура преподавателя.

— Вы трое, на кафедру. Живо! — ледяным, не терпящим возражений тоном приказал Дмитрий Иванович. От его грозного взгляда толпа зевак моментально рассеялась.

Девочки, тяжело дыша, покорно поплелись за куратором. На кафедре, к счастью, никого из преподавателей не было. Как только тяжелая дверь за ними захлопнулась, отсекая шум коридора, Дмитрий Иванович медленно повернулся к ним. Его серо-голубые глаза были холодными, как арктический лед, а челюсть упрямо сжата.

— Ну и? Как вы объясните свое поведение? — тихо, но пугающе весомо спросил он. — Вы считаете это нормой для высшего учебного заведения? Наверное, именно так должны вести себя порядочные, умные девушки перед дипломом?

— Насчёт ума — это вы у Кузнецовой спросите, раз она у нас на потоке такая святая отличница! — ядовито огрызнулась Юля, поправляя растрепанную укладку и зло указывая пальцем на Катю. — А по поводу этой дикой ситуации вы лучше вот эту бродячую собаку спросите! Она на меня набросилась!

— Начала всё ты, стерва! — не унималась Катя, делая шаг вперед. — Если не умеешь держать свой грязный рот закрытым, я тебе в следующий раз намордник подарю!

— Хватит! — Дмитрий Иванович резко оборвал их зарождающуюся перепалку, и девочки синхронно замолчали.

— Дмитрий Иванович, извините нас, пожалуйста. Эта ситуация действительно вышла из-под контроля, — спокойно и твердо вмешалась Ника. Она понимала, что устраивать при преподавателе разборки из-за Виктора — это верх глупости, и посвящать куратора в грязные интимные сплетни не стоит. — Мы просто повздорили с Юлей по личному вопросу, а Катя решила за меня заступиться. Обещаю, этого больше не повторится. Мы всё уладим мирно.

Дмитрий Иванович глубоко вздохнул, устало потер переносицу и внимательно посмотрел на Нику, словно пытаясь прочесть её мысли. Наконец он сухо произнес:

— Я очень надеюсь, что подобный позор в стенах университета больше не повторится. Свободны.

Девочки потянулись к выходу, но едва Катя взялась за ручку двери, его голос заставил всех замереть:

— Вероника, останьтесь.

Катя и Юля вышли из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, а Ника без сил опустилась на небольшой кожаный диванчик у стены. Плечи поникли, руки всё еще слабо подрагивали от пережитого стресса. Дмитрий Иванович молча смотрел на неё несколько секунд. Затем его лицо смягчилось, а из серо-голубых глаз окончательно исчезла лекционная строгость.

— Вероника, вы же умная, взрослая девушка, — тихо, с глубоким сожалением произнес он, делая шаг к дивану. — Никогда бы не подумал, что вы опуститесь до коридорных стычек с Юлей и так легко поддадитесь на её провокации.

— Дмитрий Иванович, я вас поняла. Это было неподобающе, — Ника подняла на него глаза, стараясь говорить спокойно, хотя внутри снова всё болезненно сжалось. — Просто… именно она стала причиной нашего разрыва с Виктором. Простите… Я знаю, что не должна посвящать вас в свои личные проблемы, субординация и всё такое. Но почему-то мне очень важно, чтобы именно вы понимали: это был не просто глупый девичий каприз. У нашего поведения была веская причина.

Дмитрий Иванович внимательно выслушал её. Он подошел еще ближе, опустив ладонь на край стола совсем рядом с ней. Его голос обрел ту самую бархатную, живую интонацию, которую она слышала вчера в приюте:

— Я понимаю, Вероника. В психологии есть четкий закон: агрессия провокатора всегда направлена туда, где у жертвы находится зона самой острой уязвимости. Юля ударила прицельно, зная, что вам больно после расставания. Но её дикий выпад на паре — это не её сила, это её страх перед вашей глубиной и интеллектом. Пытаясь публично очернить вас, она лишь обнажила собственную пустоту.

Он замолчал, и его взгляд стал до боли серьезным, проникающим в самую душу:

— Самая большая ошибка, которую вы можете сейчас совершить — это принять её правила игры, замкнуться в себе или начать оправдываться перед курсом. Не смейте сомневаться в собственной ценности из-за чужой низости. Выше голову, Вероника. Ваше достоинство, ваша чистота и ваш ум — это то, что никто и никогда не сможет у вас отобрать, как бы сильно они ни старались. Просто помните об этом.

— Спасибо, — Ника почувствовала, как к горлу подкатывает теплый ком, а натянутые внутри струны наконец-то отпускают. — Правда, огромное вам спасибо. Вы правы.

— Идите, Вероника. Вы можете быть свободны, — Дмитрий Иванович мягко улыбнулся одними уголками губ и вернулся к своему журналу.

Ника поднялась, вышла из кабинета кафедры и, только закрыв за собой дверь, спокойно и глубоко выдохнула. Ей действительно стало намного легче. Слова Дмитрия Ивановича подействовали как сильное успокоительное, вернув ей внутреннюю ось. Она снова взяла себя в руки, расправила плечи и уверенно пошла на остальные пары, до самого вечера ледяным молчанием игнорируя любые попытки Юли задеть её. Домой она возвращалась уставшей, но с твердым ощущением, что первый, самый страшный день новой жизни она выдержала.

Глава 14

Ника была искренне рада, что хотя бы на лекциях Дмитрия Ивановича ей больше не приходилось наблюдать вызывающее лицо Юли. На курсе еще пару дней лениво пошушукались над громким коридорным скандалом, но вскоре благополучно обо всем забыли — у выпускников хватало и своих забот перед дипломом.

Прошла неделя. Ника спокойно шла по коридору института, когда её вдруг окликнул до боли знакомый низкий голос. Дмитрий Иванович отошел со стаканчиком от кофе-автомата и ровно произнес:

— Вероника! Можно вас на минутку?

— Да, Дмитрий Иванович, — она послушно повернулась к нему.— Ректорат официально утвердил наше исследование, — сообщил он, глядя на неё сверху вниз. — Теперь нам нужно вручную обработать и занести в электронную базу данные двухсот тестов младших курсов. Работа монотонная, полностью за компьютером. Придется задерживаться после пар. Если вы сейчас не готовы к такой нагрузке, я могу передать проект другому студенту.