Читать книгу Память, которая ждала (Мира Лавен) онлайн бесплатно на Bookz
Память, которая ждала
Память, которая ждала
Оценить:

4

Полная версия:

Память, которая ждала

Мира Лавен

Память, которая ждала

Глава 1. Двадцать минут

Андрей не открывал это письмо три дня.

В первый день он смахнул извещение, даже не дочитав имени отправителя. На второй убрал письмо в папку «Потом», откуда экран каждое утро возвращал ему одно отложенное дело. На третий отключил напоминание и с полудня сам проверял, на месте ли письмо.

Вечером двадцать третьего мая на кухне погас свет. Андрей сидел так неподвижно, что дом решил сэкономить.

— Я здесь, — сказал он.

Свет вернулся. На столе лежало направление на госпитализацию. Рядом стояла тарелка с яблоком. Он разрезал его на четыре части и съел только одну четвертинку. Когда-то Елена снимала с него кожуру длинной лентой, и он сердился, что она срезает слишком много мякоти. Потом выяснилось, что ему нравится есть яблоко именно так, а снять кожуру одной лентой он не умеет.

Он отнёс тарелку к раковине и подождал, пока отпустит колено. Последние полгода оно распоряжалось квартирой увереннее него. Табурет, на который он раньше вставал, чтобы достать банки, теперь стоял в прихожей. Стул с подлокотниками он сперва поставил у окна, где тот красиво смотрелся, а потом перетащил к кухонному столу, потому что с красивого места было некуда идти.

Утром двадцать четвёртого за ним должна была приехать машина. В памятке просили держать сумку у двери. Он собрал её вчера, а сегодня дважды вынимал тапочки. Первые были разношены и удобны, зато подошва отставала у носка. Вторые он купил к больнице и дома ни разу не надел. В конце концов положил обе пары. В семьдесят четыре года, решил он, человек ещё может позволить себе взять в больницу лишние тапочки, если уж за него решили, во сколько он будет завтракать и когда ему можно будет встать.

В переулке остановилась машина доставки. Пока она принимала пустые банки, женщина из соседнего подъезда стояла на солнце с закрытыми глазами. Когда у Андрея был Плюш, они часто заговаривали о собаках. Теперь только здоровались. Он всякий раз хотел спросить, как её зовут, и всякий раз решал, что поздно.

Из прихожей донеслось короткое дребезжание. На панели у двери замигал знакомый значок. Лифт опять застрял на первом с открытыми дверями. Андрей уже потянулся за тростью, когда услышал на лестнице голос нового мастера. Мастер попросил кого-то посветить и через минуту запустил кабину. Андрей убрал руку. Много лет весь дом звонил ему раньше, чем в диспетчерскую. Даже когда он ушёл на пенсию, люди ещё приносили ему ключи от щитка, словно ему одному можно было доверить то, что находится за дверцей.

Он принёс экран на кухню, прислонил к сахарнице и открыл письмо.

«Андрей Михайлович, для вас доступен разговор с Еленой Кореневой».

Ниже стояло её имя целиком. Елена Сергеевна Коренева. Он прочитал его с той аккуратностью, с какой теперь читал этикетки на лекарствах. В правом углу серел номер обращения. Ещё ниже ему предлагалось выбрать время. Вариантов было два: сегодня в восемь вечера и завтра в одиннадцать утра. Завтра в одиннадцать он уже будет без очков где-нибудь в больничном коридоре, а сумка с двумя парами тапочек уедет в палату без него.

Двенадцать лет назад у него уже было такое приглашение. Первое пришло вскоре после похорон. Тогда он набрал номер из письма и спросил, что услышит, если согласится. Девушка ответила, что ему ответит Елена на основе материалов, которые она оставила. Он попросил девушку сказать эту фразу ещё раз. Ему показалось, что если она повторит, то сама услышит, какой вышел ответ. Девушка повторила слово в слово. Андрей поблагодарил и положил трубку.

С тех пор он перебрал все её записи, которые хранились дома. Самая короткая длилась три секунды. Елена звонила из магазина, чтобы спросить, нужен ли хлеб. Андрей успевал ответить «нужен», прежде чем запись кончалась. Первое время он и в самом деле отвечал. Потом слушал молча. Однажды попалась запись, где он на её вопрос сказал: «Да возьми какой хочешь, Лен». На заднем плане кто-то двигал тележку, а Елена после его ответа ещё секунду держала связь. Ему долго хотелось узнать, ждала ли она, что он скажет что-нибудь ещё. Он мог бы спросить её в тот же вечер, когда она принесла хлеб. Наверное, спросил бы, если бы знал, сколько раз потом прослушает эту секунду.

Он выбрал восемь вечера. На экране появилось подтверждение и сразу под ним предупреждение.

«Продолжительность разговора — двадцать минут».

Андрей попробовал посмотреть другие часы. Оба варианта были по двадцать минут. Это его немного успокоило. Он уже успел подумать, что по вечерам дают урезанное время.

До восьми оставалось сорок семь минут. Андрей попробовал вслух сказать «привет». Так он здоровался с Еленой, когда один из них возвращался домой. Если в ответ теперь тоже прозвучит «привет», он не знал, что скажет дальше. Он позвонил Алисе.

— Ты сумку собрал? — спросила она.

— Собрал.

— Документы положил?

— Они у меня на столе.

— Значит, ещё не положил.

— Значит, положу.

Слышно было, как у неё что-то шуршит. Он представил, что она идёт из конторы к остановке и зажимает экран плечом, хотя уже много лет для разговора ничего не надо было прижимать к уху.

— Я утром могу заехать, — сказала она. — Часам к семи.

— В семь машина будет здесь.

— У тебя в бумагах с семи до восьми.

— Ну и буду сидеть до восьми. Дома, слава богу, есть на чём.

Алиса помолчала. Он узнал это маленькое усилие, которое ей требовалось, чтобы не ответить. У Елены оно чаще всего заканчивалось тем, что она всё-таки отвечала.

— Ты зачем позвонил, пап?

Он посмотрел на экран. Ему надо было всего лишь сказать, что пришло письмо от «Свода». Алиса, наверное, нашла бы какие-нибудь слова, которые можно произнести отцу перед разговором с умершей матерью. Он сам ни одного такого слова придумать не мог.

— У тебя сегодня на работе как?

— Как всегда в мае. Все проснулись и обнаружили, что у них течёт крыша.

— У нас вот лифт встал.

— И ты, конечно, пошёл смотреть.

— Не пошёл.

— Хорошо.

Она сказала это сразу, и ему стало приятно. Он даже хотел рассказать, что новый мастер нашёл причину за минуту. А тогда пришлось бы признаться, что он слушал у двери и сам попробовал бы сначала совсем другое.

— Позвони, когда доедешь, — сказала Алиса.

Уже после звонка Андрей понял, что она так и не сказала, приедет ли утром.

Он сложил документы в сумку, вынул новые тапочки и сунул вместо них кабель для зарядки. До сеанса оставалось двадцать девять минут. Андрей пошёл в ванную, умылся и сменил рубашку. У чистой рубашки было тесно в шее. Он расстегнул верхнюю пуговицу. На случай, если появится изображение, отодвинул со стола контейнер с таблетками и убрал из кадра сушилку, которую обычно ставил у батареи. Елена никогда не убирала сушилку перед гостями. Она считала, что если они пришли к людям, то могут потерпеть чьи-нибудь носки.

В восемь Андрей сел. На экране появилась кнопка начала разговора. Под ней было написано, что изображение для этой встречи недоступно. Он провёл пальцами по вороту рубашки, словно проверял, хорошо ли застегнулся, и нажал.

Сначала раздался слабый щелчок. В углу пошли секунды. Андрей успел увидеть 20:00.

— Андрюш?

Он приготовился услышать похожий голос. У него даже был ответ на случай, если голос покажется чужим: «Здравствуйте». На это «Андрюш» он повернул голову к двери. Так она звала его из комнаты, когда руки у неё были заняты и надо было, чтобы он подошёл сам.

— Да, — сказал он.

— Привет.

Елена произнесла это вполголоса. В квартире всегда можно было говорить вполголоса, если в комнате их было двое. Когда он жил один, ему казалось, что если он заговорит так же тихо, его вообще никто не услышит.

— Лен, я тут.

— Слышу.

Ему хотелось спросить, где она. Он посмотрел на стол, подвинул сахарницу и поймал экран, который чуть не опрокинулся. Руки остались на нём с обеих сторон. Если бы он понимал, чего ждёт от этих двадцати минут, наверное, смог бы начать с этого. Пока ему хотелось только услышать ещё одно её слово.

— Что у тебя там гремит? — спросила Елена.

— Сахарница. Та самая.

— С отбитым краем?

— Я её повернул к стене.

— Ты и тогда её к стене поворачивал. Только при гостях всё равно ставил целой стороной к себе.

— Почему это?

— Ты думал, что раз тебе скола не видно, его вообще не видно.

Он рассмеялся в самый неподходящий момент. Горло сжало, и смех оборвался. Андрей потянулся за стаканом и понял, что налить воды себе так и не догадался.

— Я думал, у тебя будут какие-нибудь заготовленные слова, — сказал он.

— Какие?

— Ну, вроде «рада тебя слышать».

— Рада тебя слышать. Так лучше?

Он откинулся на спинку. У неё получилось сказать это с той сухостью, с какой она обычно выполняла нелепую просьбу, чтобы человек сам услышал, о чём просит.

— Лучше, — сказал он. — Ещё как.

Её можно было спросить о чём угодно. Например, где лежит маленькая отвёртка с красной ручкой, которую он искал с самой зимы. Она бы ответила: там, где ты её положил, и почти наверняка после этого назвала бы место. Можно было спросить, о чём она думала в последнюю неделю, когда смотрела мимо него на окно. За двенадцать лет он успел придумать для этого взгляда столько причин, что теперь боялся получить ещё одну. Поэтому спросил про отвёртку.

— Если маленькая, посмотри в жестянке из-под чая, — сказала Елена. — У тебя там всё, что легко потерять. Поэтому ты её и не открываешь.

Жестянки давно не было. Крышка перестала держаться, и Андрей высыпал содержимое в ящик с инструментами. Это случилось уже после похорон. В ящике он искал первым делом. Он испытал облегчение оттого, что она ошиблась так понятно. Нашлось место, где кончалось её знание и начинались его двенадцать лет. Там он хотя бы понимал, чем может с ней поделиться.

— Жестянку выбросил, — сказал он. — Она развалилась.

— Сколько же она у нас простояла?

— Лет двадцать. Ты мне в ней первый раз пирог принесла.

— Я пирог принесла в полотенце. В жестянке было печенье.

Он открыл рот, чтобы возразить, и вспомнил тёмное пятно на полотенце. Пирог тогда ещё не остыл. Елена держала его обеими руками, а Андрей, открыв дверь, сперва спросил, почему она пришла так поздно. Ей пришлось самой попросить его отступить, чтобы поставить горячее на стол.

— Правда, — сказал он.

Прошло почти пять минут. Он попробовал положить экран плашмя, чтобы не видеть отсчёт, но голос стал глуше, и Андрей снова прислонил его к сахарнице.

— Я завтра в больницу ложусь, — сказал он.

— А что случилось?

— Колено. Дождался наконец.

— Боишься?

— Нет. Там всё давно умеют.

Елена ничего не сказала. Он вспомнил, что именно таким тоном отвечал ей, когда спускался в шахту после затопления и знал, что там придётся работать по пояс в воде. Она тогда принесла ему сухие носки к подъезду и не спросила вторично. Он ведь мог и сейчас просто сказать «да». Слово было короткое, даже времени почти не отняло бы.

— Дома потом трудно будет, — сказал он. — Кровать низкая. Надо было ещё зимой поднять.

— А ты спросил, кто сможет помочь?

— С кроватью?

— Тебе.

Он двинул повреждённой ногой. Стул коротко скрипнул. Елена при жизни могла сидеть рядом с ним, складывая полотенца, и спросить что-нибудь такое, после чего он всерьёз принимался считать плитки на полу. Сейчас плиток было столько же. Чистые швы вокруг стола, серые возле плиты, одна трещина от угла дверцы до холодильника.

— Алиса хотела утром зайти, — сказал он.

— Ты хочешь, чтобы она зашла?

— Ей на работу.

— Понятно.

Он насторожился. У Елены было несколько способов сказать «понятно». Этот он не сумел отнести ни к одному. Может быть, там вообще не было ничего, кроме слова, и он впервые услышал, сколько смысла раньше добавлял сам.

— Она теперь старше, чем ты её помнишь, — сказал он. — Ей сорок один. Я в её годы думал, что до пенсии ещё целая жизнь.

— Мы в июле переезжали. Она у тебя коробки подписывала.

— У меня? Да я до ночи их таскал. Это вы вдвоём подписывали.

Алиса в тот год уже жила отдельно и явилась к ним с маркером, заявив, что больше ни одна коробка с книжками не будет называться «прочее». Андрей помнил, как они с Еленой сидели на полу, ели купленные по дороге пирожки, а дочь выставляла коробки вдоль стен и вычёркивала их из списка. Ему тогда казалось, что у Алисы ко всему найдётся список, кроме собственной жизни. Он потом даже сказал ей это, в шутку. Алиса выдернула лист из-под его пустой чашки, сложила вчетверо и ушла за следующей коробкой.

— Она всегда знала, что где лежит, — сказал Андрей.

— Она приходила и спрашивала.

Он хотел ответить, что теперь она по любому поводу сперва звонит в службу и только потом ему. За этим сразу понадобилось бы объяснять, с чего она начала так делать и когда перестала. На Елену в те годы он тоже жаловался Алисе. Он пересказывал дочери их ссоры утром, когда жена ещё спала, и к вечеру удивлялся, что они обе сердятся.

— У нас с ней всё нормально, — сказал он.

Из соседней квартиры донёсся плеск. Там недавно поселились люди, которые поливали цветы над общей сливной трубой. Вода шумела, как в ведре. Андрей поднял глаза на таймер. Времени оставалось меньше шести минут.

— Тогда я спрошу кое-что про Алису, — сказала Елена.

Он посмотрел на своё отражение в чёрной полосе над её именем. Пожилой мужчина в чистой рубашке, с воротом, который стоял криво. Отсюда, наверное, тоже было видно, сколько ему лет. Он вдруг обрадовался, что у Елены нет изображения. За первые минуты она привыкла бы к его голосу, а потом, если бы увидела, на его глазах поняла бы, сколько времени прошло.

— Спрашивай.

— В феврале шестьдесят седьмого Алиса забрала Плюша. Зачем ты потом выставил за дверь его миску и налил туда воды?

Он подался вперёд. Сахарница сдвинулась по столу, и на этот раз он не стал её ловить.

— Какого февраля?

— Семнадцатого. Уже вечером. Плюша дома не было.

Андрей помнил белую полоску, которую оставила миска на пыльном коврике, когда он её подвинул. Помнил холод на ступне. Он вышел в одном тапке, второй так и стоял у кухонного стола. Плюш, когда пил, гнал миску языком по плитке, и по этому стуку Андрей узнавал из комнаты, что пёс вернулся с прогулки. В тот вечер в подъезде стояла тишина. Вода в миске едва качнулась, когда Андрей опустил её на пол.

— Ты откуда про неё знаешь?

— Давай сначала про тот вечер, — сказала Елена. — Зачем ты налил воду?

— Это же было после тебя.

Он сразу услышал, как это прозвучало. Среди тех, кто помнил Елену, давно говорили «до» и «после», имея в виду её смерть. Ей самой он раньше так не говорил.

— Да, — сказала она.

Её ответ оказался хуже удивления. Она не попросила повторить год. Не сказала, что Андрей что-то перепутал.

— Я мог рассказать кому-нибудь про собаку, — сказал он. — Алисе. У нас дома об этом и говорить-то было нечего. Она же сама его увезла.

— А ты помнишь, зачем поставил миску?

Он почувствовал раздражение, почти благодарный за то, что может почувствовать хоть что-нибудь знакомое. Даже когда спорили дома, Елена редко задавала один вопрос дважды. Обычно, если он уклонялся, она начинала мыть посуду, и всё остальное он договаривал ей в спину. Здесь она всё ещё была с ним. Андрей видел, как меняются цифры, и хотел заставить её сказать что-нибудь другое. Хоть раз выговорить своё «да оставь ты эту миску, Лен» и услышать, что она ответит.

— Я подожду, — сказала Елена.

В прихожей щёлкнул замок у соседей. Кто-то вышел на лестницу. Андрей услышал шаги, дошедшие до лифта, и узнал собственную привычку считать их до двери. В тот февральский вечер он слышал людей на площадке и мог по шагам отличить женщину из квартиры напротив от её мужа. Алиса, когда поднималась пешком, останавливалась перед последним пролётом, чтобы достать ключи, даже если шла в гости и открывать предстояло не ей. Елена когда-то смеялась, что дочь всюду носит с собой дом. Андрей подумал, что мог бы сейчас рассказать ей про ключи. Про то, что в тот день Алиса ушла, не забрав миску. Про то, как он оставил верхний замок открытым, хотя потом до полночи прислушивался и каждый раз слышал шаги мимо.

До конца оставалось меньше минуты.

— Лен, ты меня слышишь?

— Слышу, Андрей.

— Я налил, потому что…

Он посмотрел на её имя. Ему пришло в голову, что если договорит сейчас, то последнее, что он скажет ей за двенадцать лет, окажется про тот вечер, когда он поссорился с дочерью. Как будто, если подождать ещё секунду, можно найти другие слова, которые будут стоить им обоим этих двадцати минут.

— Я завтра в больницу, — повторил он.

На этой фразе счётчик исчез. Андрей ещё несколько секунд держал руки на столе, чтобы случайно ничего не нажать. Потом над его отражением появилась надпись: «Разговор завершён».

Он коснулся имени. Экран вернул его к письму. Кнопка начала разговора больше не открывалась. Андрей убрал экран от сахарницы, положил на стол и встал. Колено отозвалось с запозданием, у самой раковины. Он налил стакан и выпил стоя. В кухне снова погас свет. На этот раз он промолчал.

Ему стало страшно, что к утру он перепутает слова. Он нашёл в ящике листок, перевернул его и написал: «17 февраля 2067. Миска. Вода». Ниже хотел записать «Плюш», но рука остановилась. Елена при жизни знала Плюша. Знала, как он толкает миску по полу. Могла догадаться, что Андрей нальёт воду даже в пустом доме. Семнадцатое февраля она назвала без запинки. Андрей сам до этого вечера мог бы вспомнить разве что месяц.

Он открыл семейный архив. Дата смерти стояла под её именем: 21 мая 2059 года. Ниже лежало то, что он сам туда положил: фотография с дачи, тот звонок про хлеб, её голосовое сообщение о том, что задержится минут на десять. Андрею вдруг захотелось включить хлеб. Он знал, сколько длятся эти три секунды, где она вдохнёт и где оборвётся запись. Оттуда никогда не приходило ничего, чего он не ждал.

Экран коротко дрогнул. Пришло извещение от «Свода». Андрей решил, что это благодарность за разговор. Он уже хотел закрыть его, но увидел внизу тот же серый номер, что был в приглашении.

«Место события: лестничная площадка».

«Дата события: 17 февраля 2067 года».

«Пояснение участника получено».

Андрей провёл пальцем по последней строке. Она не открывалась. Он попробовал ещё раз.

Он ведь так и не договорил.

Глава 2. Номер обращения

В темноте Андрей прочёл уведомление ещё раз. Он попробовал вспомнить, что сказал сразу после вопроса о миске, и с удивлением обнаружил, что помнит прежде всего собственное раздражение. Слова пришлось восстанавливать по одному. Он спросил Елену, откуда она знает. Сказал, что мог кому-нибудь рассказать про собаку. Это вряд ли можно было принять за пояснение, даже если очень хотелось закончить работу и идти домой.

Он нашёл под уведомлением кнопку «Уточнить». Кнопка вела к обычному окну переписки. Сверху стояло его имя, внизу мигала тонкая черта.

«Я не успел ответить», — написал Андрей.

Он перечитал фразу. Она звучала так, словно он просил дать ему ещё немного времени. Отчасти он этого и хотел. Даже сейчас, если бы снова засветилось имя Елены, он бы нажал сразу. Наверное, даже после того, как она спросила бы про миску в третий раз.

Андрей стёр написанное и спросил: «Какое пояснение вы получили?»

Появилась просьба указать номер обращения. Он посмотрел на уведомление. Номер стоял внизу, серый, восемь цифр через дефис. Андрей переписал его на листок, где уже записал дату, и только потом заметил, что на экране номер можно было скопировать. Он оставил всё как есть. Ему хотелось иметь перед глазами хоть что-нибудь, что не менялось само, стоило коснуться пальцем.

В окне возникло сообщение о том, что с ним свяжутся в рабочее время. Он посмотрел на часы. Со времени окончания разговора прошло семь минут. За эти семь минут в доме открылись и закрылись две двери, на лестнице кто-то кашлянул, и лифт, который днём чинили, съездил до первого этажа и обратно. Андрей успел отнести стакан к раковине. Он не мог понять, как ему теперь заняться чем-нибудь ещё.

Он открыл список контактов и набрал первые две буквы Елениного имени. Её номер он удалил давно. Прежде чем это сделать, переписал его в старую записную книжку, хотя помнил наизусть. Теперь первым в списке стоял электрик, Егор. Когда Андрей по ошибке позвонил ему прошлой зимой, Егор спросил, что сломалось, и был готов прийти. Андрей так и не придумал, что ответить. Сказал, что уже починил.

Он позвонил Алисе. Она сняла после второго сигнала.

— Что забыл?

— Ничего. Ты дома?

— Дома. А что?

Она ответила чуть торопливее, чем днём. Он представил её у плиты. Когда Алиса жила с ними, Андрей дожидался, пока хлопнет дверь, и ставил на огонь сковороду.

— Можешь сейчас поговорить?

— Да. Секунду.

В трубке стукнуло. Потом стало тихо.

— Что случилось, пап?

— Я только что с мамой разговаривал.

Первые слова после этого могла произнести только Алиса. Андрей сидел у погасшего окна и ждал. Из всех людей, которым он мог бы сейчас позвонить, ей одной вообще не требовалось объяснять, кого он назвал мамой. И всё же ему пришлось продолжить.

— От «Свода» письмо пришло. Предложили разговор. Я согласился.

— Сегодня?

— Только что закончили.

— Ты же мне звонил перед этим.

— Звонил.

— И ничего не сказал.

Андрей просунул руку между столом и стеной, нащупал там выключатель. В кухне стало светло. На листке чернильная черта между двумя частями номера оказалась длиннее, чем он думал.

— Я собирался, — сказал он.

— А потом спросил про крышу.

— Про работу я спросил.

— Ну да.

Она сказала это без насмешки. Если бы Алиса сама собиралась поговорить с Еленой, Андрей попросил бы включить связь хотя бы на минуту. И был бы уверен, что просьба совершенно естественная.

— Ты можешь мне рассказать, как это было? — спросила она.

Он приготовился говорить про уведомление. Хотел зачитать его целиком и спросить, у кого она могла узнать про лестничную площадку. А теперь боялся, что, если начнёт с этого, она уже никогда не спросит, как звучал голос.

— Она поздоровалась, — сказал он. — Я сперва на дверь посмотрел.

Алиса молчала. Где-то у неё тихо щёлкнуло, звук был похож на выключатель плиты.

— Ну как она тебя звала? — спросила она.

— Андрюш.

— Так она из комнаты звала. Когда ей надо было, чтобы ты пришёл.

— Да.

— А меня она всегда звала «Лис», когда я домой входила, — сказала Алиса. — Я бы с этого начала. Попросила бы её так меня позвать.

— Она про меня спрашивала? — сказала Алиса.

Он знал, что ответить надо сразу. Промедление уже означало что-то своё.

— Я сам про тебя сказал. Сказал, что тебе сорок один.

— И что она?

— Мы про переезд вспомнили. Ты тогда на коробках всё подписывала.

— Там двадцать коробок было. Ты только на одной написал, что в ней. «Кухня». В кухне шесть шкафов.

— Зато понятно, куда нести.

Алиса коротко засмеялась. Андрей давно не слышал, чтобы она смеялась, когда речь шла о Елене.

— А потом она спросила про Плюша, — сказал он.

Смех кончился.

— Что про Плюша?

— Про тот раз, когда ты его забрала.

— Какой раз?

Андрей чуть не сказал «ты прекрасно знаешь». Он сам не смог бы сейчас назвать дату, если бы она не лежала на листке перед ним. Алиса могла забирать Плюша и раньше. Когда Елена ещё жила, они оставляли его у дочери на выходные. Алиса клала старое полотенце возле кровати и каждое утро обнаруживала пса на подушке. Она жаловалась обоим, потом покупала ему сушёные уши и снова звала к себе.

— Семнадцатого февраля, в шестьдесят седьмом, — сказал он. — После того, как я упал.

— Погоди. Она сама назвала дату?

— Сама. Спросила, зачем я выставил его миску на площадку. Вечером. Плюша уже не было.

— Какую миску?

— Которую он гонял по кухне. Синюю.

— Я помню миску. Я спрашиваю, она так и сказала — что ты выставил её на площадку?

— Да. И что воды налил.

Сейчас он мог бы спросить Алису, не возвращалась ли она всё-таки тогда к нему. Может, подошла, увидела миску и ушла, решив, что он уже лёг. Он попробовал представить, как она стоит за дверью, а он на кухне слышит её шаги и принимает их за чужие. У него сразу нашлись подробности, которых он не мог знать. Она ставит сумку на ступеньку. Берётся за ручку. Прислушивается.

— Ты потом кому-нибудь рассказывала? — спросил он.

— Про то, что забрала Плюша, могла. Про воду мне откуда знать?

— Я думал, может, ты за миской заходила.

bannerbanner