
Полная версия:
Исчезновение
Прошло полминуты, затем ещё минута. Часы над служебным выходом показали 18:12. В реквизитной, за западной дверью, горел дежурный свет. Если Вейль задержался там по-приятельски с кем-то из монтажной команды, сейчас вернётся, кланяясь, под освистывание за опоздание.
— Мистер Уинтерборн, а что вообще могло случиться? — спросил Дойл, порывшись в блокноте. — Ну по-человечески, сколько его ждать?
— Забыли позвать, заговорился с монтажниками, задержался у телефона, перепутал служебную дверь с уборной, — перечислил Орфео, не оборачиваясь.
— Или готовит двойной выход и репетирует его в темноте, — догадался Дойл.
— Пусть так, — сказал Орфео. — Ни одна версия не тревожная.
И всё-таки пальцы сами нашли в кармане монету и удержали её.
Он сделал два шага к западной двери и остановился. Войти первым означало выдать, что знал про ширму, а значит, выдать договорённость, к которой его не допускали.
Пусть коллеги сами ищут коллегу. Он остался в тени, слушая, как за стеной коридора служебный охранник что-то объясняет гостю у парадного, а из зала идёт ровный шум довольных людей.
Мысль о стенде не уходила: из угла, где тот теперь стоял, прямоугольник света был бы виден целиком, со всеми краями. Орфео отложил её, как откладывают недоконченную починку. Не бросать же вечер из-за ремесленной досады.
— Всё в порядке, мистер Уинтерборн? — спросил Дойл, который за время ожидания успел занять место у щита и теперь выглядел человеком, честно желавшим быть полезным. — У вас такой вид, будто вы ждёте не коллегу, а вторую половину фокуса.
— Я жду, — отозвался Орфео, — и научился различать ожидание и беспокойство. Первое входит в профессию, второе портит лицо и ничего не ускоряет.
Сержант записал что-то в блокнот, поглядел на запись, остался недоволен и спросил, можно ли задать один вопрос вне протокола. Орфео наклонил голову, разрешая спросить.
— Сколько должен занимать такой выход? — спросил Дойл, не отрывая глаз от сцены. — Шесть секунд, десять, может, минуту?
— Всякий выход занимает ровно столько, сколько на него отпущено программой, — Орфео не отводил глаз от прямоугольника. — Всё, что сверх программы, называется уже не выходом, а задержкой. Задержки я в этом городе терпеть не могу с самого утра.
— Из-за журнала у служебного поста?
— Из-за него самого, — Орфео кивнул в сторону коридора. Там время записывают, но не объясняют.
Сержант не понял, но записал вторично и на сей раз остался доволен.
В 18:16 Хелен Фрост появилась со стороны западного холла: та же тёмная линия плеч, ни капли спешки. Она прошла к центру зала, выслушала двух покупателей, кивнула третьему. Только когда аплодисменты совсем не смолкли, а лишь сели ровным тёплым гулом, она попросила тихо, но отчётливо, чтобы кто-нибудь пошёл и нашёл её коллегу.
— Мистер Вейль обещал вернуться к блоку вопросов, — произнесла она с улыбкой человека, у которого расписание сдвинулось на минуту, и это единственная неприятность дня. — Вероятно, мистер Вейль увлёкся бумагами. Найдите его, пожалуйста, и передайте, что аудитория ждёт.
Зал хлопал ещё, когда первые из гостей пошли по служебным коридорам. Бледный и быстрый, первым к западной двери бросился Джо Пирс, за ним двинулись двое из обслуживающего персонала.
— Джентльмены, я помогу искать! — крикнул кто-то из покупателей, поднимая шляпу. — Куда он вообще делся?
Гости бросились искать пропавшего артиста с таким радушием, будто для них лично готовят второй, лучший финал. Орфео смотрел на спину Джо и считал секунды не часами, а пульсом.
— Сейчас выведут его и попросит прощения у публики, — сказал Дойл с надеждой.
— Если человек ушёл по договору, — ответил Орфео, — его найдут в реквизитной за минуту, и всё кончится общим смехом.
Орфео мог бы сказать слово — он знал этот номер не хуже её, от первого шага до последнего гашения. Но слово означало бы выдать чужой секрет в тот вечер, когда все смотрели на свет и приветствовали темноту.
Он умел ждать нужной минуты и поэтому промолчал: правда никуда не денется до завтра, а чужой вечер не стоит чужого унижения.
Уже уходя через служебный выход, он оглянулся на зал: пустой помост, залитый светом прямоугольник, кресла, полные довольных лиц. И ни один человек в зале не спросил вслух тот единственный вопрос, который следовало задать.
— Пока на свету стоит хоть что-то похожее на человека, никто не спрашивает, где сам человек, — сказал Орфео вполголоса.
Он запомнил эти слова, как запоминают карточку с чужим почерком: были хороши и не обещали ничего хорошего.
Глава 6. Не вышел на поклон
Кэсс сидела в четвёртом кресле от прохода. Сорок лет рядом с умирающими научили её считать не минуты, а перемены в дыхании зала.
Сначала зал дышал восторгом: ровно, сыто, готовый хлопать ещё и ещё. Кэсс видела это по лицам. Сияющие глаза, переглядывания, жесты — так люди договариваются пересказать увиденное дома, у чая.
Исчезновение удалось: человек поднял руку, шагнул вбок, вспышка — и нет человека. Кэсс тоже была готова хлопать.
— Красиво, — подумалось ей вслед за хлопками. — Слишком красиво, а красота стоит денег, и здесь за неё платят чужим вечером.
Потом дыхание зала изменилось: прошла минута, вторая, а поклон всё не шёл.
— Это затянуто, — недовольно бросили с задних рядов.
— В таких номерах вторая часть всегда не вовремя, — возразили из другого ряда.
Кэсс прикрыла ладонью блокнот — привычка человека, который собирается записывать, но не уверен, что стоит. Смотрела она уже не на помост. На помосте смотреть было не на что.
В восемнадцать шестнадцать — она сверит это время позже, по наручным часам у буфета — Хелен Фрост попросила найти коллегу.
— Найдите, пожалуйста, мистера Вейля, — произнесла Хелен.
Голос у неё был безупречный, спокойный, хозяйский. Кэсс смотрела не на её рот, а на руку: та гладила бумагу на столе регистрации, хотя бумага та была уже гладкая.
— Он, наверное, за кулисами репетирует сюрприз, — сказала Кэсс вслух, пробуя догадку на роль утешения, но никто не рассмеялся, и это было хуже смеха.
Посыпались первые шаги: двое покупателей предложили помощь, кто-то из прислуги побежал к служебной двери. Джо Пирс, техник, метнулся к западному проходу с лицом человека, который лично потерял деталь своей машины. Дверь за ним захлопнулась, и зал зашумел иначе: не в ожидании чуда, а в ожидании объяснений.
Кэсс встала — не чтобы бежать, а чтобы встали другие и разрядились. Она начала делать то, что делала всю жизнь среди растерянных: говорить по именам, задавать мелкие вопросы, возвращать людей в тело.
— Верити, милая, глинтвейн ещё тёплый? — позвала она хозяйку буфета, не поднимая голоса. — Пусть нальют тем, у кого руки замёрзли, это от волнения, а не от погоды.
— Тёплый, — кивнула Верити, утирая руки о фартук. — За подносы не боюсь, их я и в худшие вечера считала.
— Мистер Рид, вы же по служебной части, — Кэсс повернулась к чиновнику по аренде площадок. — Постойте, пожалуйста, у входа и отвечайте на вопросы, а то в проходе толкутся.
Саймон Рид побледнел от слова «служебной», но встал у входа с достоинством человека, которому впервые дали возможность не спрятаться. Кэсс это запомнила, а записывать не стала: так замечают сквозняк — не для отчёта, а чтобы потом закрыть окно.
Потом она подошла к женщине в рабочих ботинках: накануне Кэсс видела её вместе с Эдмундом. Та стояла у колонны, прижимая папку к груди, и была бледна всерьёз, а не по этикету.
— Вы ведь тоже его ждёте, — заметила Кэсс мягко, без расспросов, просто поставив себя рядом, как ставят стул у постели. — Нам вдвоём ждать веселее, чем врозь, и вообще меня Кэсс зовут.
— Бет, — отозвалась та после паузы и добавила, помедлив: — Обмер, который от меня просили, ещё не поздно привезти, если он нужен…
Она не окончила: в это время по коридору кто-то бежал, и Бет только проводила его взглядом. Так бегут, когда уже не сомневаются.
Кэсс запомнила незакрытую фразу, но в блокнот не записала. — Я потом у вас спрошу, — пообещала она и решила дождаться.
Дождаться не вышло: женщину в рабочих ботинках вызвали в служебное крыло раньше, чем Кэсс успела к ней вернуться. Она видела только, как та уходит, прижимая папку, и как на пороге оборачивается — не на Кэсс, а на помост. Будто сверяя что-то своё, бумажное, с тем, чего на помосте уже не было.
В восемнадцать тридцать девять из западного крыла пришёл звук, который невозможно перепутать. Крик — короткий, оборванный на середине. Так кричит человек, который успел только открыть рот и пожалеть об этом.
Половина зала поднялась, кто-то двинулся к служебной двери, и Кэсс встала у неё — не для того, чтобы войти, а чтобы другим не дать войти: в проходе толпа ищет не истину, а чужое горло, с которого можно спросить.
— Стойте, господа, — остановила она спокойно и негромко, как говорят в больничном коридоре, когда за дверью ещё не всё кончено. — Если человеку нужен врач, мы его все вместе не пропустим. Если нужна полиция, мы её все вместе не отпустим. А сейчас нужен порядок, и он у нас в зале, а не в тамбуре.
Откуда взялась эта речь, Кэсс не знала. Она знала только, что пока она говорит, никто не бежит, а значит, нужно продолжать.
Полицейские оказались рядом быстрее, чем она ожидала. Сержант Дойл, тот самый, что накануне с таким увлечением глазел на реквизит, уже стоял в проходе с кем-то из охранников. А через несколько минут в зал вошла инспектор Мойра Трент — в городском пальто, без всякой торжественности.
Вид у неё был такой, будто её оторвали от очень скверного чая. Кэсс посочувствовала: её собственный чай был заведомо лучше. А этот вид предвещал неприятности всем.
Кэсс видела её раньше дважды, мельком, на набережной. Оба раза она думала, что просто так с этой женщиной не заговоришь. Теперь взгляд Трент прошёлся по залу, по помосту, по пустому прямоугольнику света, который по какой-то неописуемой оплошности никто не погасил. Кэсс внутренне выпрямилась: с такими людьми нельзя мямлить.
— Господа, — произнесла Трент в зал, не повышая голоса, — показ окончен. Никто никого не задерживает, но каждый, кто выходит, оставит фамилию и телефон. Никакой сцены перед вами не будет, извините. В зале телефонами не пользуемся: сначала побеседуем, потом сплетни. Зафиксирую это как вежливость, а не как запрет.
Дальше всё пошло своим чередом: пришли профессионалы. Трент остановилась у порога коридора, выслушала сержанта, коротко наклонила голову.
— Из служебного крыла никто не выходит без проводника и без записи в списке, — отрезала она.
Затем позвала хозяйку буфета и охранника, и вчетвером они составили первую тетрадь: кто где стоял в момент исчезновения, кто куда уходил, кто с кем говорил. Кэсс слушала и удивлялась: вопросов, из которых можно вытянуть ответ, Трент не задавала вовсе. Она задавала другие — и человек отвечал сам, не заметив.
Журнал выдачи ключей с поста принесли по требованию инспектора, и Трент переписывала его медленно, сверяя каждую подпись с лицом того, кому она принадлежала.
Кэсс увидела отсюда, что последняя строка свежая, вписанная совсем недавно. Сержант, глядя на неё, что-то проговорил. Инспектор ответила так сухо, что сержант перестал улыбаться. Кому принадлежала та подпись, Кэсс гадать не стала. Пусть гадает тот, кому за это платят.
Вслед за этим начался пересчёт ключей — процедура, от которой у Саймона Рида, стоявшего у входа, дрогнули губы. Будто считали не ключи, а его собственную службу. Джо Пирс выложил на стол свою связку, охранник выложил свою, смотритель отпер ящик с хозяйственными ключами. Трент вслух сверяла каждое название с каждым крючком, а Дойл записывал.
Кэсс проходила мимо с подносом пустых чашек и услышала, как сержант доложил:
— По выдаче не числится, а на крючке нет.
— Значит, сегодня кто-то ходит без крючка, — ответила Трент. — Запишем и это, потом проверим, кто именно любит гулять в рабочее время.
Ни фамилии, ни допроса, ни драмы — просто строчка в тетрадь. От этой простоты Кэсс стало не по себе сильнее, чем от любого крика.
Свидетелей пересчитывали не менее тщательно: по спискам регистрации, по гардеробу, по записям у входа. Их хозяйка буфета Верити вела всю жизнь, по привычке торговки, считавшей не только стаканы.
— Я по записям пройдусь ещё раз, — сказала Верити буднично, не отрываясь от своей тетради. — У меня все стаканы на счету, и люди тоже.
— Трое ушли до приезда полиции, — доложил сержант Дойл, не поднимая головы. — Внесу их отдельным списком, с пометкой времени.
— Двое ещё и отсиживались в уборной, — добавил он спустя полчаса, без всякой обиды. — Нашёл, возвращаю всех в общий круг.
Кэсс подавала чай тем, кому выпала очередь ждать, и успевала спросить каждого об одном и том же: где стояли, куда смотрели, с кем говорили. Сама она не записывала, только спрашивала.
— Записывайте лучше вы, сержант, а я буду только спрашивать. Мой почерк сбивает людей с мысли.
И сержант, с её разрешения, записывал.
Тело не вынесли и не устроили вокруг него сцены. Кэсс пропустили в служебный коридор только в сопровождении сержанта, который честно охранял её от неё самой. Тогда она сделала единственное, что умела и что считала должным.
Эдмунд Вейль лежал там, где его застала минута его смерти, среди ящиков с реквизитом. Без крови, без беспорядка, неестественно целый — как вещь, которую положили не на своё место. Этот порядок пугал больше любого беспорядка.
Врача успели вызвать, и он, осмотрев лежавшего, заговорил первым.
— Он не упал, и это видно сразу: упавший человек держит себя иначе, а здесь его встретили тяжёлым. Я не буду спорить с вами раньше вскрытия, инспектор, но на несчастный случай это похоже настолько, насколько случайность похожа на приглашение.
— Скажите, та дверь была заперта изнутри? — спросила Трент, не отводя глаз от лежавшего.
— Дверь была просто закрыта, а не заперта, — отозвался из-за двери Джо Пирс чужим, взрослым голосом. Его туда не звали, но он пришёл сам: это была его комната, его ящики и его ключи.
— Я открыл её сам, с охранником, своим ключом, когда мы начали искать. Замок целый, щеколды изнутри нет, ход один, и тот через коридор.
— Запишем, — сказала Трент, и Джо поблагодарил её за это слово так, будто ему выдали оправдательный приговор. Кэсс, слышавшая это из коридора, поняла без объяснений: мальчик считает, что на нём есть вина, и будет считать, пока его не спросят прямо.
— Убийство, — не спросила, а записала Трент. — Временем займётесь вы, а я займусь свидетелями. Мне нужна честность, а не скорость, поэтому пойдёмте в соседнюю комнату, мадам Найт, и не извиняйтесь заранее: извинения обычно занимают место ответов.
Кэсс села на предложенный стул, положила руки на блокнот и начала с того, что сама назвала бы честностью: сначала то, что видела, потом то, что думает.
— Двенадцатого числа, после пробы света, он проводил меня до выхода, — начала она. — Мы шли молча, а у двери он остановился и произнёс фразу, которая мне не понравилась, потому что в ней не было продажи.
— Он сказал: если у вас есть старые планы, не отдавайте их никому без копии. Я спросила, какие планы, а он ответил, что всякие. И улыбнулся так, что стало ясно: он уже не разговаривает с потенциальным покупателем, а разговаривает с соседкой.
— Вы приписали этому значение тогда или уже сейчас? — спросила Трент, не поднимая глаз от тетради.
— Тогда, — ответила Кэсс, не поводя плечом. — Сейчас я добавила бы, что не приписала, а просто запомнила. Люди редко говорят соседкам то, что не приносит им комиссионных.
— Но я не хочу делать из себя провидицу, инспектор. Я не знала, что он исчезает. Я знала только, что он перестал продавать и начал беспокоиться, а это разные языки, и переход между ними стоит отметить.
— Отмечу, — ответила Трент, и по её канцелярской сухости Кэсс поняла, что отметит без насмешки. — Ещё что-нибудь он вам говорил? Про документы, про проход, про эту компанию?
— Говорил, что будет просить подлинники. При мне просил у мисс Харкер подлинник обмера. Называл расхождение между планом и стеной и злился не на людей, а на бумагу. Я подумала тогда: человек готовится спорить всерьёз, и не подумала, что на такие споры бывает не только отвод, но и… — она запнулась и закончила честно: — и противники.
— Вы помните, при ком он это говорил? — спросила Трент и коротко глянула на Кэсс.
— При свидетелях и не скрываясь, — уточнила Кэсс. — Он вообще не прятался, инспектор. Пряталась та, кому это было невыгодно, а он только записывал. Если вам понадобится, кто видел его с блокнотом, — спросите фотографов: у них весь вечер в кадре, а у меня только память и вот эта запись в книжке.
— Запишу это как показание, а не как предчувствие, — подытожила Трент.
Кэсс впервые за вечер позволила себе едва заметную улыбку. Эти две бумаги она тоже различала всю жизнь.
Вернувшись в зал, она застала перемену, которую гости без полиции бы не сделали: все выходили по одному, называли себя, получали обратно пальто из гардероба и почему-то не шумели. Молодая женщина с коляской, оставленная мужем у вешалки, стояла в растерянности между двумя дверями.
Кэсс отвела её в буфет, усадила, велела Верити принести тёплого яблочного сока, а мужу по телефону объяснила спокойно и подробно:
— Ваша жена у меня, в буфете, с коляской и соком. Подходите к служебному входу, вас пропустят, и больше её не оставляйте у вешалки.
Двое братьев-подрядчиков из порта, пришедших на показ ради заказа, никак не могли решить, уходить ли им или остаться «до конца программы».
— Ну как нам быть-то, уходить или до конца программы ждать? — обратились они к Кэсс наперебой, не решаясь ступить к двери.
— Дождитесь спокойно полиции, господа, — решила за них Кэсс, не колеблясь ни секунды. — Уходить сейчас некрасиво, а останетесь — потом вас уже не отпустят.
— Поодиночке-то они тише всех, — сказала она Верити, кивая на братьев. — Толпой громче, а по одному только шелестят.
Потом она занялась остальными: тем, кому стало дурно; тем, кто не мог найти супругу; тем, кто хотел уйти «на минуточку» и был готов уйти на весь вечер без объяснений.
— Сядьте, я прикрою вам плечи шалью, а Верити сейчас принесёт травяной сбор. И не говорите, что вам уже лучше, пока не допили.
— Мне уже лучше, — признался кто-то в буфете.
— Вот и отлично, значит, допейте до конца, — кивнула Кэсс.
Кэсс повторяла одно и то же каждый раз другими словами: одинаковые утешают только с первого раза.
А после она стояла у окна и смотрела, как гасят огни показа, оставляя гореть только рождественскую гирлянду над входом. Город снаружи жил в своём обычном режиме, где никто ещё не знал, что на пирсе кто-то умер между двумя вспышками.
Мысль об этих двух вспышках была неприятной и не её, а чужой, полицейской, и Кэсс не стала её держать. Своё у неё было на сегодня, и называлось оно не «дело», а «люди, которые придут утром».
Она знала, что придут: сначала те, кому нужен чай и чей-то спокойный голос, а за ними — те, кому нужен вопрос «что теперь с нашей арендой».
И то, и другое было делом Комнаты тишины, и дело это не терпело спешки, даже когда в коридорах павильона писали протоколы, а в реквизитной лежал человек, который вчера вечером всего лишь попросил не отдавать старые планы без копии.
Кэсс закрыла блокнот, извинилась перед инспектором, что уходит, и получила короткое:
— Идите, мадам Найт, вы сегодня и так наговорили больше, чем половина зала.
Она пошла ставить у себя чайник — не для духов, которые в Комнате тишины ещё не гостили, а для живых, которым этой ночью будет не до сна.
Уже на лестнице Кэсс вспомнила строчку из журнала: по выдаче не числится, а на крючке нет. Ключ, которого никто не видел, всё ещё лежал где-то в павильоне. И она пожалела, что подумала об этом так поздно.
Глава 7. Пропасть дважды
Ночь стояла морозная. Доски на пирсе скрипели так, что в лавке можно было решить, будто кто-то ходит по воде. Свет в павильоне горел дольше всех.
Орфео Уинтерборн оставался там не по зову совести. Инспектор попросила его не исчезать прежде, чем он объяснит исчезновение. Просьбу он счёл вежливой и не стал спорить.
Объяснять собрались в малой комнате у служебного входа, где днём складывали стулья. Стульев не осталось, была одна табуретка, и Трент подвинула её ему сама — без учтивости и без грубости.
Он сел, потому что в семьдесят два года разговоры стоя отнимают больше, чем дают.
— Мистер Уинтерборн, — начала Трент без предисловий. — По словам половины зала, вы единственный в этом здании, кто знал, что фокус уже случился, до того как исчез человек. Начнём с этого и пойдём по порядку.
Орфео вынул монету из кармана и оставил её лежать на колене. На допросах он не жестикулировал: руки — рабочий инструмент, а не подспорье для слов.
— Программа была согласована открыто, инспектор, — начал Орфео. — Мой номер, затем блок условий мистера Вейля, затем, по просьбе аукционного дома, эффект: добровольный уход зрителю на глазах.
— Опишите монтаж подробнее, — попросила Трент.
— Лёгкая поворотная ширма с нарисованным профилем, поставленная в освещаемый прямоугольник, — ответил он. — По условленному жесту человек делает шаг за боковую кулису, фронтальный свет уходит, контровой режет контур. То, что публика принимает за неподвижного человека, — дощечка в палец толщиной.
— И сколько для этого секунд?
— Ровно восемь секунд, — перечислил Орфео. — Вспышка, гашение на счёт, поворот ширмы на ребро. Никакого люка, зеркала, второго лица. Геометрия, сроки и зрительское доверие — в таком порядке.
— Восемь секунд, — медленно повторила Трент. — И кто их отсчитывал?
— Пульт, — ответил Орфео без запинки. — Пульту верил техник, технику верил монтаж. Оба трижды подписали лист, и я верил обоим. Подписанные бумаги бывают правдивы до самого вечера, когда их проверяет убийца.
Трент писала ровно, без раздражения. Перо скрипело на всю комнату.
— Я задержался не ради программы, — продолжал Орфео. — ради того, о чём в зале не спрашивали. Зал видел пропасть один раз.
— Ровно один раз, — подтвердила Трент.
— По договору, — ровно продолжил Орфео. — Её отрепетировали, закрыли стендом от лишнего глаза и закончили в 18:10:06, до секунды, как записано в листе монтажа. Всё, что случилось после этой секунды, к моему ремеслу не относится.
— Тогда зачем вы об этом говорите?
— Трюк расчистил коридор, — сказал Орфео. — Он убрал человека из зала и не обещал доставить его куда-либо живым. Кто бы ни вошёл в реквизитную вторым, он входил не в моё отделение, а в ваше, инспектор. Прошу зафиксировать это как разделение ответственности, а не как мою догадку.
— Зафиксирую как интерпретацию, — уточнила Трент, не поднимая глаз. — А разделение пусть смотрит судмедэксперт. Час смерти мне скажет врач, мистер Уинтерборн, а не ваша программа.
— Тем честнее для всех, — отозвался он. — О минуте удара я не спорю. Я говорю о минуте, после которой мой вечер закончился. Вспышка была в 18:10:06, секунды сверили пульт и фотограф. До неё исчезновение было работой, и работа выполнена безупречно.
— Кто встретил мистера Вейля на той стороне? — спросила Трент, не отрывая пера от бумаги.
— Не знаю, — ответил Орфео ровно. — Готов присягнуть, что не знаю. Никто из встречавших не был мне обязан поклоном.
Он подождал, пока она допишет, и добавил, прежде чем Трент успела задать вопрос самой:
— Тогда второй вопрос к моей части программы — не кто привёз ширму; это известно и без допросов, а кто вбил в программу минуту, жест и гашение. Я скажу вам, инспектор, кто. Но сперва посмотрю, сами ли вы это отыщете. Догадка, выданная без проверки, портит и догадку, и проверку.
Трент выдержала паузу с видом человека, которому предложили заплатить за чай в гостях. Потом велела Дойлу принести лист монтажа с визами.

