
Полная версия:
Исчезновение
Джо сидел уже у щита и поднял большой палец, не отрывая взгляда от пульта.
— Посмотрите на мальчика, — тихо сказала Кэсс Пегги. — Три дня в зале, а уже самый домашний человек.
— Это почему же? — не отрываясь от видоискателя, спросила Пегги.
— Домашний там, где знают, где что щёлкает.
Хелен подняла руку и опустила её. Передние приборы ушли, сзади помоста включили контровой, и по доскам легла длинная светлая полоса. Кэсс, при всём своём возрасте и привычке к рассудительности, подалась вперёд. Человек в прямоугольнике света перестал быть человеком: шляпа, плечо, тёмный знак на белом.
Эдмунд Вейл, не оборачиваясь, шагнул вбок, за чёрную кулису. Знак остался на его месте: шляпа, плечо, воротник — всё на своих местах, ничего не шевельнулось. Только Джо выдохнул в микрофон служебной связи, вслух считая, быстро, как на спуске саней:
— Пять, шесть, семь, восемь.
Тут вспыхнули фотографические лампы, загудел верхний ряд. Когда глаза Кэсс снова разобрали зал, в прямоугольнике никого не было. На месте человека-знака стояла, опираясь на подставку, сложенная на ребро ширма, тонкая, как крышка от ящика. Кэсс услышала собственные хлопки раньше, чем поняла, что хлопает.
— Вот это и есть номер, — сказала Кэсс в тишину, оставшуюся после хлопков, — за который платят по тарифу, а не по дружбе. Теперь я понимаю, мистер Пирс, почему вы любите гастроли меньше, чем свои ящики.
— При контровом, — пояснил Джо, не отходя от щита, — ни одна пуговица не блеснёт, ни один перстень не пикнет. Весь блеск уходит назад, в зал, куда никто не смотрит. При таком свете живой человек и крашеная доска стоят на равных. Ровно на восемь секунд, миссис Найт, не больше.
Пегги спускалась с верхнего ряда долго и аккуратно, прижимая камеру к себе, как дитя. На полпути она объявила, что у неё вышел, вероятно, материал века. На полпути к Кэсс она остановилась, развернула дисплей и велела смотреть и не дышать.
На снимках было то, чего Пегги не умела объяснить вслух.
Кэсс взяла камеру двумя руками, как берут чужие бумаги. Первый кадр: Эдмунд Вейл у метки, в переднем освещении, руки в карманах. У ворота пальто маленький живой блик: тусклая пуговица держала на себе искру, как булавка держит свет единственной лампы.
— Это пуговица, — сказала Кэсс и подняла глаза на Пегги. — А теперь покажите ту же минуту после смены кадра. И не спешите: когда меня торопят, я не умею думать.
Второй кадр был тот же рост, тот же профиль, та же шляпа — секундой позже, уже при контровом. На месте пуговицы лежала ровная тёплая тьма. Без искры, без намёка, без булавки. Кэсс вернула камеру владелице с большой осторожностью.
— Я подпишу под этим что угодно, — сказала Пегги. — Кроме одного: я не понимаю, исчезла ли пуговица или исчез господин Вейл. А подпись под чужим пониманием, сама знаешь, стоит дороже фотографии.
— Подпиши под тем, что видишь, — ответила Кэсс. — Два кадра, а между ними свет поставил условие, и пуговицы ему подчинились.
— Так спрашивай тогда, — сказала Пегги.
— Пусть спрашивают те, кому за это платят, — возразила Кэсс. — Вопросы задают бесплатно, а ответы всегда значатся в чьей-то смете.
Она хотела попросить копию обоих снимков: вдруг тринадцатого числа у города появится нужда сверять память с бумагой. Но Пегги уже диктовала вслух подпись к будущей колонке. Кэсс решила не перебивать: выпрашивать копию у человека, который сам несёт её в редакцию, значит обидеть её раньше времени.
В холл Кэсс вышла отнести администратору список арендаторских мест и вошла вовремя. Стойку с планом эвакуации, которую в пятницу выкатили в середину центрального прохода, теперь придвинули впритык к служебному креслу у западной стены. Лист со стрелками закрывал тот самый угол, с которого в пятницу было видно край прохода.
— Почему передвинули? — спросила Кэсс распорядителя.
— Чтобы входящие не спотыкались, — развёл руками распорядитель. — Предписание, сами понимаете, дело нерушимое.
— Понимаю, — сказала Кэсс и записала предписание отдельной строкой.
Забота о безопасности редко приезжала к ней без просителя.
У дежурного стола стоял Джо с ключом на бечёвке. Напротив, склонившись над журналом, писала Хелен Фрост — так, как заполняют казённые бланки: коротко, разборчиво, без единого украшательства.
— Дополнительный, — быстро объяснил Джо Кэсс, поймав её взгляд. — От западного служебного. Для монтажа и сверки декораций, по заявке организатора, под роспись, со временем выдачи. Возврат тоже под роспись.
— Чего так много бумаги на один ключ? — спросила Кэсс.
— Ключ без подписи есть просто железо, — сказал Джо. — А с подписью есть ответственность.
— Разрешите спросить, — Кэсс наклонилась к журналу, но не слишком близко. — Возврат расписывает рука, которая получила, или рука, которая за него отвечает?
— Та, которая получила, — отметила Хелен, не поднимая головы от строки. Подпись её легла в графу ровно, как по линейке. — Забираю сегодня, обязуюсь сдать до девяти утра тринадцатого. Не сдам — ищите меня по журналу: там указан телефон и указано, кто за что отвечает.
Хелен назвала время, написала фамилию, вернула ручку дежурному и ушла. Кэсс ещё немного постояла и глядела на журнал, словно на чужой дневник, попавший в хорошие руки.
— Запишите и это, — вставил Джо, потом удивился собственному совету и покраснел. — У нас в мастерской так заведено: если бумагу видят двое, она уже не принадлежит одному.
— У меня, мистер Пирс, записано сегодня больше, чем позволяют приличия, — сказала Кэсс, убирая карандаш.
— Приличия ещё никто не предъявлял суду, — рискнул Джо.
— Никто, — согласилась Кэсс. — Значит, запишем ещё, хоть до самого тринадцатого числа.
Бет Харкер нашлась в комнате, отведённой под измерения: с линейкой и с планшетом. Она стояла с таким видом, с каким стоят в собственном доме, которого ждут в любое мгновение.
Кэсс вошла спросить про кресла и застыла на пороге. В комнате уже шёл разговор. Такие разговоры прерывают только за большой нуждой или по большому невежеству.
Говорил Эдмунд Вейл, и Кэсс не сразу узнала его голос: у крыльца он разговаривал площадями и сроками. Здесь он говорил тихо, как говорят люди, которые решились и ещё не уверены, что не зря.
— Мне нужен не тот файл, что ушёл в рассылку, — сказал Вейл. — Мне нужен ваш подлинник обмера, мисс Харкер. Тот лист, где ваша подпись стоит рядом с проходом. А не копия, выданная канцелярией по прошествии недель.
— Мой подлинник лежит у меня, — ровно ответила Бет. Только рука её на планшете не шевельнулась, и Кэсс заметила это прежде, чем сообразила, на что смотрит. — Исходящий экземпляр с меткой отправки, все страницы, включая проход. Нужен он вам — привезу завтра.
— Завтра, — повторил Эдмунд и посмотрел в окно, за которым строили леса рождественской сцены.
— Сегодняшние копии имеют обыкновение возвращаться не теми, кем были отправлены, — сказала Бет.
— Завтра будет слишком поздно для спокойствия, — сказал Эдмунд, — но не поздно для чести. Вторым я всегда умел довольствоваться. И я был бы вам обязан, мисс Харкер, не за уступку, а за то, что вы не задаёте мне вопросов, на которые у меня нет готового ответа.
— Я задаю вопросы за деньги, — пояснила Бет. — А сегодня, кажется, мне за них платят молчанием. Это единственная задача дня, в которой сходится ответ. Обмер, мистер Вейл, это не чертёж мечты, а запись того, что видели.
— И что, его можно переписать?
— Задним числом, — сказала Бет, — переписывает тот, кто никогда не смотрел на стены.
Кэсс вошла так поздно, как только можно войти вежливо, извинилась за кресла, которых никто не трогал, и получила от одного мужчины и одной женщины по короткому кивку. Бет вернулась к планшету, а Эдмунд посмотрел на Кэсс, как смотрят на человека, который слишком много весит в чужом расписании, чтобы обойти его молчанием.
— Миссис Найт, — произнёс он, — если у вас есть старые планы, не отдавайте их никому без копии.
— Отчего же? — спросила Кэсс, хотя уже догадалась.
— Кто берёт оригинал, тот берёт право потом говорить, что бумаги никогда не было, — сказал Эдмунд. — За тридцать лет торговли я видел, как теряются вещи хлипче планов.
— И когда же они теряются?
— Всегда, — сказал Эдмунд, — в те недели, когда их особенно просят не терять.
— А сами вы, мистер Вейл? — Кэсс отступала к двери, но не отступала от вопроса. — Будете хранить свои бумаги при себе или хотите, чтобы о них было кому вспомнить? Бумага без свидетеля, простите старуху за прямоту, это всего лишь красивая вежливость в чужом портфеле.
Эдмунд не ответил и улыбки, не успевшей стать деловой, не убрал. Кэсс оставила его с этой улыбкой наедине с планами.
В холле пахло свежей выпечкой из буфета, краской и мокрым сукном: вестовые уже таскали в зал леса и венки. Весь дом готовился к вечеру с тем же азартом, с каким другие дома готовятся к свадьбам.
Дома, в Комнате тишины, Кэсс разожгла печку и поставила греться какао с корицей. Пегги обещала зайти к ужину посмотреть подборку кадров. На столе Кэсс разложила три бумажки.
Копию подписного листа и выписку из журнала, где значилась фамилия Хелен Фрост; время выдачи Кэсс свела по памяти, потому что чужой журнал одолжить нельзя, а запомнить можно.
Две Пеггины фотографии, обещанные и ещё не отданные. И свою старую запись про подсобное помещение, которую никто ещё не видел. Кэсс не показывала раны, пока не узнавала, чем их лечат.
Она сидела у печки долго, помешивая какао и не пробуя его. Сегодня в одном зале три разные руки сделали три дела, и ни одно из них не было преступлением.
Кто-то передвинул стойку, кто-то расписался за ключ, а кто-то спрятал блеск пуговицы в смену кадра. Каждое по отдельности имело своё красивое оправдание. А вместе, по медсестринскому опыту Кэсс, это складывалось в то, что в хосписе называли не диагнозом, а вниманием, которое вовремя не обратили.
Обещанное собрание состоялось к вечеру, как состоятся у Кэсс всякие собрания: вокруг печки и с чаем.
Пегги пришла с вырезками, Артур — со свёрнутыми в трубку планами, перевязанными бечёвкой. Мариу принёс пирог в чистом полотенце, а с ним пришли Рози и ещё четверо. Кэсс вписывала их фамилии в подписной лист медленно, чтобы каждый успел прочесть, под чем подписывается.
Кэсс рассказала всё, что видела сегодня, не добавив ни одного предчувствия. Предчувствия выдаются за счёт автора, а ей хотелось держаться фактов.
Она рассказала, как стойку за день передвинули к служебному креслу. Как ключ выдали под роспись, с обещанием вернуть до девяти утра. Как верхний средний ряд пустует с понедельника и отдан фотографам. И как мистер Вейл, человек каталожных терминов, попросил у мисс Харкер подлинник и смутился.
— Смущаются перед плохим известием, — сказала Кэсс. — Перед выгодой ещё никто не смущался.
— Верное слово, — одобрил Мариу, не отнимая руки от пирога. — Пирог, доверенный одному, есть пирог, съеденный одним.
Потом Кэсс покосилась на Артура, который не выпускал трубку планов из рук, и повторила вслух заповедь, которой её научил приезжий у двери измерительной:
— Господа, старые бумаги отныне отдаём только под копию и только под расписку. Оригинал, ушедший из ваших рук без свидетеля, возвращается к вам либо чужой, либо никак. Мы люди терпеливые, но не бессмертные. Доживём до весенних торгов со всеми планами в целости.
— И при своих подписях? — спросила Рози.
— И при своих подписях, — кивнула Кэсс. — И при своих креслах, даже служебных, особенно служебных.
— Это почему же особенно? — не поняла Рози.
— Потому что на служебные никто не претендует открыто, — сказала Кэсс. — А они стоят ровно там, где всё видно.
Артур хмыкнул из угла, погладил бечёвку на своей трубке и проворчал так тихо, что расслышали все:
— В мои времена за такие слова поднимали бокалы, а не подписи. Кажется, пора вернуться к бокалам.
Пегги записала и это, пообещав старика напечатать, если он не передумает к четвергу. Все смеялись и пили чай. А Кэсс смеялась вместе со всеми и думала о служебном кресле у западной стены: оно стояло пустое и бесхозное, и это казалось Кэсс страннее всякой пуговицы.
Глава 5. Человек на свету
Закулисье павильона пахло свежими опилками, воском и лаком. Этим лаком на зиму покрывают пирсовые доски. Орфео знал запах по имени и не одобрял его.
— Лака, который сделал бы доску крепче, ещё не придумали, — сказал он Джо Пирсу. — А того, кто по доске ходит, тем более.
Джо стоял у пульта, раскладывая пальцы на каналах, как пианист перед чужим концертом. Программу он выучил наизусть и гордился этим не меньше, чем техникой.
— Сигнал дам рукой, — Орфео оперся на трость у щита. — Голос в зале — плохой провод: музыка его перебивает, а рука не фальшивит.
— После слова мистера Вейля контровой идёт восемь секунд, — быстро ответил Джо, не оборачиваясь. — Потом вспышка фотографов, гашение на счёт раз, и возвращение. Всё утверждено, всё подписано, всё в листе монтажа, мистер Уинтерборн.
— Восемь секунд, — повторил Орфео. — Мой счёт и пульт мы сверим потом. И заранее хочу знать, на сколько секунд разойдутся наши часы. На сцене такие расхождения стоят дороже, чем кажутся.
— Проверено мною лично, трижды, мистер Уинтерборн.
— Уже записали, — сказал Орфео. — Трижды, в трёх разных графах.
За два часа до вечера он вторично прошёл западный проход от портала до двери реквизитной. У двери остановился, но не толкнул. У него было правило: не трогать чужую сцену. Эта сцена имела хозяев, расписание и журнал, где подписывали приход и уход.
У служебного поста у парадного входа дежурил охранник с тетрадкой под мышкой. Туда записывали каждого, кто входил в коридоры: время и цель тоже. Орфео расписался в четвёртый раз за неделю.
— Прилежно ведёте, — сказал он, возвращая ручку. — Если бумаги заполняют вовремя, беда заводится неохотно.
Охранник в ответ только подвинул тетрадь, не подняв глаз.
— Молчун, — сказал Орфео. — Значит, надёжный.
Условие насчёт порядка номеров Орфео выговорил ещё в лавке, когда Хелен Фрост предлагала ему открыть вечер фамилией.
— Вечер откроете вы, мистер Уинтерборн, — говорила она тогда. — Зал должен начать с вас.
— Мой номер пойдёт первым, — ответил он.
— Мистер Уинтерборн, это из спеси?
— Из ремесла, мисс Фрост. Кто начинает вечер, тот не имеет отношения к тем, кто исчезает после него. Зрители всегда ищут ниточку между фокусником и чужим исчезновением. Им удобнее думать, что все договорились заранее.
После короткой паузы Хелен согласилась. Объясняться за чужую исчезнувшую фигуру Орфео не хотел.
В малой гримёрке он проверял застёжки жилета, когда к нему заглянул Дойл. Молодой сержант в парадном пробился на вечер без всякого протокола — просто обожал смотреть, как ставится номер.
— Мистер Уинтерборн, пустите понаблюдать из-за кулисы? — спросил Дойл, заглядывая в дверь. — Я тихо, я дышать не буду.
— Полицейские за кулисами никогда не мешают, — Орфео застегнул последнюю застёжку. — Они только учатся уважать ремесло, так что стойте где велят. И предупреждаю: чудес сегодня не будет, ни на сцене, ни вне её.
— А если вдруг объявятся?
— Сразу записывайте в тетрадь. Утром всё равно никто не поверит.
Сержант просиял и ушёл искать место у кулисы.
В половине шестого, между репетицией света и началом вечера, он в который раз вспомнил двенадцатое число. Привезённая из Лондона ширма была плоской, в палец толщиной, с нарисованным профилем плеч и шляпы на одной стороне. По движению Джо она складывалась на шарнире, сходясь в щепоть.
Орфео провёл по ребру ладонью и почувствовал к вещи что-то вроде уважения: из всех глупостей вечера эта была хотя бы честной геометрией.
Тогда же он осмотрел реквизитную и от этого успокоился. Открытые ящики с пронумерованными пазами, тяжёлые латунные детали сценических противовесов, дежурный свет под потолком.
— Самое безопасное место в любом здании мира, — сказал он тогда Джо, — там, где у всего есть свой номер.
— У меня тоже есть номер, сэр, — обрадовался Джо. — Прямо на пропуске, крупно напечатан.
В это же время у чёрной кулисы он услышал разговор, который ему не адресовали. Фокуснику не нужно подслушивать: достаточно очутиться в трёх шагах от говорящих. Орфео как раз затягивал петлю на трости.
— Вы обещали покупателям блок вопросов, а не политическое заявление, — говорила Хелен Фрост своим поставленным негромким голосом. — Расхождение в плане разберёт юрист. Не сегодня и не при этих людях.
— Расхождение разберёт юрист, который не найдёт подлинника, — отвечал Эдмунд Вейль. В его голосе не было обычной каталожной гладкости, зато появилась хрипотца, как у человека, который два дня говорит с кем-то не о цифрах. — Я объявлю паузу сразу после вашего номера-сюрприза. Пусть эффект, пусть рукоплескания, но затем — правда и запрос оригиналов.
— После эффекта никто не слушает правду, — возразила она. — После эффекта слушают тишину и ждут второго выхода. Сделайте выход, Эдмунд, а бумагами займётесь спокойно, как договаривались.
Пауза была короткой, но Орфео, не поворачивая головы, видел по теням на стене: Вейль опустил папку на ящик с реквизитом.
— Спокойно, — повторил Вейль, помедлив. — Без камер и без чужих плеч между нами. У меня к вам слово на две минуты, Хелен, и я намерен его сказать.
— Скажете, — согласилась она тоном человека, который согласился на дождь. — Вечер кончится, тогда и поговорим. А пока держите программу: у нас всё подписано.
Тень Хелен ушла к холлу, тень Вейля постояла у ящика и тоже двинулась к выходу. Орфео затянул второй узел и подумал, что в этой паре нервничает не тот, кто выглядит спокойно. Мысли веса он не придал: в предпродажные недели половина набережной нервничает, от этого ещё никто не умирал.
К половине седьмого зал был полон. Орфео видел это из-за кулисы: зарегистрированные покупатели в дорожных пальто, местные в лучших платьях и шляпах. У восточной стены расставляли чаши с безалкогольным глинтвейном, и сама Верити следила за порядком с видом диспетчера. Верхний ряд по центру стоял пустой — его оставили фотографам.
— Глинтвейн безалкогольный, — заметил Дойл с сожалением.
— Это дисциплинирует публику, — сказал Орфео. — Трезвый зал смеётся вовремя.
— У нас в зале внимательнее, чем в Скотленд-Ярде, — почтительно прошептал Дойл. — Весь верхний ряд с камерами.
— Одна камера у нас допотопная, — сказал Орфео. — Пегги Осгуд, редактор «Курьера», попала в приглашённые как пресса и будет отрабатывать приглашение до последнего кадра.
— И что в этом такого?
— Полиция в зале ведёт себя пристойнее.
Среди зрителей он увидел Кэсс: четвёртое кресло от прохода, выходной платок, блокнот на коленях. Сидела она с видом человека, который пришёл не развлекаться и не простит скучного вечера.
— Та дама с блокнотом, — понизил голос Дойл. — Тоже из прессы?
— Хуже, — сказал Орфео. — Она заметит всё, что мы спрячем.
По дороге к порталу Орфео поднял с пола опрокинутую стойку микрофона — кто-то из монтажной команды задел её сапогом. Поставил по месту, проверил стопор, никого не позвал: падать ей больше было некуда.
— Спасибо, мистер Уинтерборн, — пискнул монтажник.
— Молча, молча, — ответил Орфео, ставя стойку на место. — Добрый поступок с шумом превращается в просьбу похлопать.
Он вышел без анонса, под собственные хлопки зала, который экономил руки до финала.
Номер был короткий и честный: старинный афишный плакат, платок, карманные часы, которые он остановил на три секунды, и возврат всего на место — до последней складки. Он держал темп без спешки, не заигрывал с залом, позволяя ему только ту долю недоумения, за которую платят билетом, — ни унцией больше.
В конце он пообещал залу то единственное, что фокусник обязан держать.
— Никакого чуда, дамы и господа, — сказал он. — Только столько непонятого, сколько каждый унесёт с собой и перескажет дома.
Зал рассмеялся и захлопал, и Орфео раскланялся коротко, без поклона в пояс, и ушёл за кулису раньше, чем хлопки успели устать.
Микрофонную стойку вынесли под музыку. Оставаясь в тени портала, Орфео видел, как Вейль, задержавшись у края помоста, тихо говорит с женщиной в рабочих ботинках — с независимой оценщицей, чьё имя он слышал на репетиции.
— Оригинал обмера вы принесёте сама, — говорил Вейль, и женщина коротко кивнула. Вейль записал что-то в лежавшем перед ним блокноте. Орфео разглядел выведенные крупные слова: «проход — сверить подлинник». Последнее слово было подчёркнуто дважды. Так подчёркивают не для памяти, а чтобы другой человек не смог прочитать это вслух небрежно.
Оценщица ушла, не пожав руки. Вейль ещё несколько секунд смотрел на свои записи, прежде чем захлопнуть блокнот.
Затем он занял место у трибуны, и часы над служебным выходом показали 18:08. Хелен Фрост в эту минуту стояла у стола регистрации у входа в зал, проверяя список, — обеими руками за край бумаги, деловито и привычно. С этой минуты и до своего появления в середине зала Орфео её больше не видел.
— Дамы и господа, — начал Вейль голосом, в котором каталог ещё сидел, но уже не командовал. — Прежде чем вы зададите вопросы об условиях, мы просим аудиторию отложить обсуждение лота до проверки подлинников документов. Продажа не имеет права спешить туда, где план и стена расходятся.
Зал зашумел недовольно и заинтересованно одновременно: покупатели не любят, когда товар задерживают на слове, а местные — когда товаром называют их набережную.
С третьего ряда поднялась рука с отставленными двумя пальцами. Это был условный знак, который Орфео видел на репетиции и который должен был значить «время» или «порядок». Но в этот вечер он означал, кажется, что-то совсем другое.
Вейль посмотрел на знак, помолчал столько, сколько человек думает, прежде чем переступить через себя, и улыбнулся устало, без всякой продажи.
— Но сначала, — он закрыл папку, — обещанный выход.
Орфео мысленно поправил его: не «как обещано», а «как подписано». Этот выход был не обещанием, а пунктом сметы, проведённым через два журнала и три подписи. Такие поправки приходят в голову только тем, кто знает цену бумажке, на которой напечатано чудо.
Далее пошло то, что Орфео знал наперёд, и всё-таки он смотрел с замиранием, потому что механика была не его. Вейль поднял руку — жест был условленный, открытый, из тех, какие зритель принимает за щепетильность артиста.
Ровно в 18:09:58 — затем это сверят по пульту и часам — он шагнул вбок, за чёрную кулису. Один шаг, не спотыканье, не отступление: человек, уходящий по договору.
Фронтальный прибор погас, контровой лёг поперёк, и в освещённом прямоугольнике осталась стоять фигура в шляпе — прямая, неподвижная, нарисованная.
Орфео не сводил глаз с силуэта, потому что знал: силуэт не человек. Он знал про привезённую из Лондона плоскую ширму, про нарисованный профиль плеч, про шарнир, который сам проверил пальцами на репетиции.
Знал и про то, что с трёх шагов из первого ряда эта хитрость видна голым краем. Но крайнее боковое кресло закрывал теперь перенесённый стенд с планом эвакуации, и Орфео в тот вечер опять не стал настаивать на перестановке. Риск ему казался совершенно ничтожным, а цену ничтожного риска узнают только после беды.
В 18:10:06 с пустого верхнего ряда вспыхнули лампы — обычные, не ослепляющие, из тех, от которых в зале только вздрагивают, — и на один счёт контровой погас. Счёт был верный: восемь секунд, как договаривались у щита. Когда свет вернулся, в прямоугольнике не было никого: ни Вейля, ни фигуры, ни даже намёка на тень.
Зал на секунду замер — так замирают люди, которым показалось, что они пропустили развязку, — и захлопал. Аплодисменты пошли волной, с отдельными выкриками и топотом: особый гул восхищения бывает только там, где публика уверена, что её честно обманули. Орфео стоял в тени портала и ждал второго выхода, положенного всякому исчезновению. Поклон, улыбка, возврат на свет.

