
Полная версия:
Исчезновение

Исчезновение
Маркхэм-он-Си. Правила Орфео
Глава 1. Пять правил, повторённых вслух
Лавка открывалась в десять, но в этот четверг лёд оказался шустрее Орфео.
Он налил кипятку в жестяную поилку у двери: примерзший язычок защёлки не хотел слушаться замок. Пока поднимался пар, Орфео успел заметить — каталожная подставка у окна за ночь сдвинулась.
Каталог «Королевского пирса» стоял в витрине третью неделю. Прохожие читали его по-своему: мужчины среднего роста стоя, прохожие помоложе — на бегу, пожилые с досадой, потому что мелкий шрифт описи не был рассчитан на человека, который стоит на льду и придерживает шляпу.
Прежде подставка стояла на уровне глаз покупателя, и это был единственный размер, о котором думала фирма, рассылавшая такие книжицы. Орфео передвинул её на две ступени вниз, вытер стекло от изморози и проверил: теперь чужую смету можно было разглядеть без подскока.
— Добротой это называйте вы, — сказал Орфео пустой лавке. — Я называю это торговлей. Кто дочитал чужие условия до конца, тот покупатель с памятью.
Гудини обнаружился в половине одиннадцатого не под прилавком, а на полу у лесенки в подсобку: он сидел, обхватив лапами морковный маффин, и выглядел так, будто ждал именно это место с самого утра.
Дверца клетки была прикрыта, шпингалет на месте. Только петля от мороза провернулась на полоборота вместе с крюком.
— Вот и объяснение, — проговорил Орфео, поднимая кролика за шкирку без упрёка, но с расстановкой. — Замок цел, дверца цела. Сломалась щель между ними. В этой щели, дитя, помещается любой фокус мира: публика смотрит на замок, а работает петля.
Ана Кошта пришла к одиннадцати с коробкой, от которой по лавке пошли корица и жжёный сахар, и попала на сеанс разбора без всякого приглашения.
— Вы опять лекцию кролику? — Ана поставила коробку на прилавок. — У него, между прочим, нет абонемента.
— У вас тоже, — Орфео принял маффины на счёт будущих штрафов. — Зато у вас есть руки. Проверьте все петли в лавке. Кроме крышки стола: там скрип работает на пользу, и убирать его нельзя.
Ана пошла проверять петли, оскорблённая назначением и довольная доверием. Гудини, возвращённый в клетку, отнёсся к ней как к временному заключению, из которого опытный арестант сразу ищет второй маршрут.
Над клеткой, на стенке, Орфео приписал ногтем: «Петля. Не замок.» — и не сомневался, что укротитель запомнит.
К полудню доска объявлений у входа, общая для лавки, чайной и газетенки, разрослась афишами до неприличия: рождественская программа павильона, расписание паромов до прилива, список пропавших варежек, которые находились всегда, и новая колонка «Антифакты» за подписью Орфео.
Пегги Осгуд явилась лично — при булавках и с претензией.
— Я просила «Пирс: что именно уходит с молотка», — Пегги поправила уголок. — А у вас стоит «Опись: чего в каталоге не написано».
— Уходит всё указанное, — возразил Орфео, не отрываясь от рамки, — а теряет ценность ровно то, что не написано. Ваш тираж, Пегги, живёт на разнице между описью и обычаем. Не смущайте читателя, объясните ему разницу.
Пегги приколола листок кривовато, зато по-редакторски быстро, и на прощанье попросила колонку к торгам: коротко, по делу, без сентиментов. Горожане уже начали путать отсрочку заседаний с отменой аукциона.
— Назначенное судом не отменяется молчанием, — сказал Орфео.
Пегги записала и ушла довольная тиражом будущего четверга.
Разговор о колонке перекинулся на правила. Рамка с пятью «Правилами Орфео» висела у прилавка с самой осени: набранная засечками, с курсивной цифрой — союз ремесла и пекарни, как и всё в этой лавке. За три месяца город выучил её наизусть и перестал замечать.
— Когда перечень читает вслух сам себя, он делается стеной, — сказал Орфео. — А когда его читает вслух человек, он снова делается договором. Пиши заново, крупно, на новый лист.
— Когда вывешивать? — поинтересовалась Ана.
— К концу месяца, — сказал Орфео.
Ана подумала, не сократить ли что-нибудь, и получила отказ заранее.
— Сокращения делают политики и бакалейщики, — сказал Орфео. — Правила не имеют срока годности.
И Ана вывела буквы ровно, как ученица, которой доверили документ, а не украшение.
— Правило второе, — произнёс Орфео, глядя, как она выводит слово «туда», — у вас выходит так, будто зритель смотрит в потолок. Дайте мне вашу шляпу из картонки.
У окна лежала ученическая заготовка: профиль, вырезанный из плотной бумаги, — шляпа, плечи, воротник. Плоский, как рыбья кость. Ану она до сих пор путала: разложенный на столе, это был не шляпа, а тень.
— Теперь смотрите, — Орфео поставил картонку вертикально у края ящика, подставив к ней лампу сбоку. — С этого прохода вы видите объём, дитя: шляпа, плечо, человек. А теперь шагните-ка за мной на полшага к двери.
Ана шагнула, и профиль сложился в одну тёмную полоску. С того края нельзя было понять, с какого места вообще глядят на профиль.
— Между объёмом и полоской нет ни одного чуда, — продолжил Орфео. — Есть только ваша точка. Каталог, устроенный заботливой фирмой, работает так же: с места продавца он объёмный, а с места тех, кто на нём живёт, у него одна ширина — та, которую не помещают в опись.
Ана, не желая спорить по невежеству, спросила по-своему:
— Значит, это про комнату Кэсс?
— Это про все комнаты мира, — сказал Орфео. — И самая честная половина ответа начнётся там, где вы научитесь спрашивать до описи, а не после неё.
Хелен Фрост вошла в лавку в половине третьего. Всё в ней было на неё похоже: тёмное пальто без лишней строчки, перчатки, снятые на самом пороге, папка каталога под рукой — так носят не бумаги, а чужие расписания. Орфео отметил: женщина не оглядела помещение — оценила его не глядя и сразу перешла к предложению.
— Мистер Уинтерборн, — голос у неё был поставленный, негромкий, полностью укомплектованный на декабрь. — Тринадцатого декабря павильон даёт закрытый показ для зарегистрированных покупателей. Мы бы очень хотели открыть вечер вашей фамилией: пять минут, короткий номер, рождественская рамка. Ведёт вечер мой коллега Эдмунд Вейл, он же представляет условия лота.
— Пять минут — это не номер, это ожидание, — заметил Орфео, не торопясь с ответом. — Что именно вы хотите показать: меня, пирс или себя?
Хелен улыбнулась одной половиной рта — вежливо и без расхода.
— Город и его хозяев, — констатировала она. — Придут с деньгами и с каталогами; нам нужно, чтобы они увидели место живым. Ваш воскресный вечер делает это лучше любой рекламы, и мы заплатим за него по тарифу, не по дружбе.
— Тем и опаснее, — сказал Орфео. — Плата отнимает у вежливости право отказывать. Условия: я смотрю сцену и свет за день до показа, я не трогаю ваших декораций, а вы — моих, и я не обязан объявлять механизма, потому что на сей предмет у меня правило первое.
— Механизм, — с поправкой, которую нельзя было счесть придиркой, — не требуется.
Она придвинула ему визитную карточку.
— Пропуск в мастерскую оформляется на репетиции по журналу; в нём подписывают, кто когда вошёл. Для вашей безопасности, мистер Уинтерборн, не для нашей.
— Для безопасности всегда заводят журналы, — сказал Орфео, — а для порядка — замки. Я подпишу, потому что порядок предпочел бы читать, а не предполагать. Пирс, впрочем, тоже можно читать: тринадцатого, стало быть, вечером, а двенадцатого — днём, до ваших огней, при нашем свете.
— В двенадцатом часу, если вам так удобно, — уточнила Хелен и не сделала больше ни одной уступки, будто сама назначила себе срок. — Мы ждём вас на репетицию. Папка с программой придёт в лавку.
Ана, подметавшая пол с независимым видом и слушавшая одним ухом, проводила гостью до порога и добавила с достоинством:
— Она похожа на человека, у которого всё записано.
Орфео не стал спорить.
Коробку из-под каштанов следовало вернуть пекарне: в этом городе пустая тара ходила по набережной быстрее писем, а по тому, как к ней относятся, судили о всей семье. Коробку Орфео понёс сам.
Мариу Кошта стоял к печи спиной и слушал, не оборачиваясь. Он пережил чужое горе у себя на витрине и потому чужим календарям не доверял. Яйца он теперь поднимал двумя руками, будто берёг не продукт, а счёт; сам же этого не замечал.
Выслушав про приглашение на показ, пекарь не перестал тянуть тесто по спирали.
— Значит, нас снова читают вслух, — пробасил он. — В прошлый раз читали опись, теперь будут читать программу. Я, мистер Уинтерборн, подписал за сорок лет четыре договора, и ни в одном из них не написано, как должен пахнуть декабрь.
— На этом держится ваша уверенность, — согласился Орфео. — А на условиях держится чужая подпись. Я пришёл со скучным вопросом: фирма не присылала вам нового договора на эту зиму? У иных лавок у входа условия меняются раньше, чем огни.
— Ни письма, ни бумаги, — ответил Мариу. — Только вежливость, а вежливость у них на тринадцатое число, я смотрю, назначена. В субботу, кстати, у Кэсс собрание: Пегги несёт вырезки, Артур-старик несёт планы, я понесу пирог, потому что без пирога у них одни подписи и никакого будущего.
Из-за мешков с мукой выглянула обсыпанная по локоть руками Ана и доложила, как о погоде:
— В павильон с утра привезли ширму из Лондона. Плоская, длинная, на шарнире. Джо говорит, складывается в щепоть; а развернёшь и смотришь с одной стороны — стоит человек.
— Если смотреть с одной, — повторил Орфео, и монета у него в кармане остановилась, — то она и выглядит как что угодно. Кто эту ширму заказывал: аукцион или павильон?
— Аукцион, — отозвалась Ана. — На ней даже чехол с их печатью; Джо принёс оттуда этикетку, хочет повесить в мастерской: у них всё подписано, до дощечки.
В пекарню за обедом вошёл Джо Пирс — за обедом для монтажников, и заодно доложил со служебным жаром:
— Программа показа утверждена! Свет в малом зале меняют целиком. Верхний ряд по центру оставят пустым для фотографов.
Орфео отметил про себя, что пустой ряд для фотографов означает ряд, куда устремлено всякое внимание, и поблагодарил Джо за деталь, которую тот по молодости счёл бы житейским пустяком.
Обратно он нёс кулёк горячих каштанов, и город по дороге успел трижды изменить мнение о своих покупателях.
— Заезжие возьмут пирс ради земли, — утверждал мясник.
— Ради спеси, — спорила вдова у почты.
— Ради фокусов! — пообещал мальчишка, прочитавший объявление на три буквы.
Орфео счёл мальчишку единственным из троих, кто мыслит по каталогу. Он ничего ему не ответил: у каталога на этот счёт будет своё, более позднее слово.
Вечером из пекарни принесли на пробу жареных каштанов — зимний ответ летним сардинам; Мариу настаивал, что город обязан иметь сезонный календарь запахов. В лавку вошла Кэсс.
Она выложила на прилавок свою страницу. Тот каталог три недели назад Артур читал вслух над прилавком, а Кэсс, услышав «подсобное помещение, в аренде», выписала строку аккуратным почерком человека, который привык переписывать то, что не хочется помнить наизусть. Под строкой было подписано: «Комната тишины» — подсобка.
— Я не пришла за утешением, — сказала Кэсс, присаживаясь к печке и снимая с плеч влажный платок. — И не за гневом. Мне нужно понять, кто заполнял опись нашей комнаты: тот, кто знает её, или тот, кто проходил мимо.
— Для молотка это одно и то же лицо, — ответил Орфео. — Молоток видит древесину и адреса.
— Молоток видит древесину, — подтвердила Кэсс, — а живёт в комнате не древесина. Я держу эту дверь открытой двадцать с лишним лет, дорогой, и за всё это время ни один дух так и не потребовал, чтобы ему выдали инвентарный номер.
— Духи, заметьте, и не голосуют, — сухо сказал Орфео, но чашку подвинул прежде, чем она попросила: у них с Кэсс вежливость начиналась с посуды, а разговоры оставались на потом.
— Вопрос, впрочем, не в описи. Опись заполняют по документам аренды. Значит, сначала надо посмотреть, какие бумаги лежат у фирмы, а потом разбираться, кто в них ошибся: писец или закон.
Кэсс достала из кармана карандаш и поставила против выписанной строки крошечный знак — не вопрос и не возглас.
— Я буду на тринадцатом, — уточнила она. — Не в программе, но в зале: у меня права арендатора, и я намерена ими воспользоваться при свидетелях. Вы, насколько понимаю, в программе и при свете.
— Я в программе и без гарантий, — поправил Орфео. — Это, кстати, единственная честная половина сцены. Мы с вами будем в одном зале по разные стороны одного и того же неписаного условия: вы будете представлять людей, а меня наймут представлять праздник.
— Разница между нами за этот вечер, дитя, должна составить ровно столько, чтобы город увидел её своими глазами, — продолжил он уже тише.
— Тогда по рукам, — согласилась Кэсс. — Только запомните свою же науку про картонку: если мы вступимся за комнату с нашего места, для них это останется полоской.
Кэсс вышла в сумерки. Под досками пирса гулял прибой, в чайной зажигали рождественскую лампу-гирлянду, а в лавке горела одна настольная лампа.
Над новым листком Ана довела последнее, пятое правило: «Настоящий фокусник не даёт обещаний, которых не может исполнить». Рядом Ана приписала мельче, ученически и без разрешения: «А правила перечитывают, чтобы не разучиться их видеть». Орфео разглядел и не стал стирать.
К половине седьмого заглянул Дойл — по службе, но задерживаться по-человечески не стал: он принёс заверенную копию расписания показа, чтобы повесить её на общую доску.
Пока он искал молоток, то спросил с той почтительной прямотой, которую в двадцать девять лет считают вежливостью: правда ли, что великий фокусник выходит к инвесторам лично и что он будет показывать.
— Я покажу ровно столько, сколько разрешит хозяин вечера, — ответил Орфео. — А что именно — узнает тот, кто придёт раньше.
Дойл записал это в блокнот по долгу службы, хотя служба тут ни при чём; повесил расписание так, чтобы мелкий шрифт читался с лёта, и ушёл довольный.
На участке тем временем решали, кому в вечер показа стоять у западной двери, и список дежурных Дойл начинал именно с этой лавки.
К этому часу Гудини спал в клетке, прикрыв лапами маффин. Щелчок замка был в ремесле беглеца только первым из многих: он предупреждал об открытой крышке, но ещё ничего не гарантировал.
Наутро колонка «Антифакты» висела обновлённой, а под ней кто-то из прохожих приколол записку, не сходя со льда.
Вопрос, который Орфео не мог поставить себе в вину, но взял на заметку: «А комната для тишины — тоже лот?»
Орфео переписал вопрос в блокнот и начертал под ним одно слово: «двенадцатое». На сцену, где торгуют живым адресом, следовало выйти при дневном свете.
Глава 2. Помещение по описи
Пятничным утром лавка ещё не подняла ставни, а Кэсс Найт уже шла к павильону. Она надела серое пальто с шерстяным воротником, а в кармане лежал листок со строчкой, переписанной ночью: «Комната тишины — подсобное помещение, в аренде». Переписала при лампе и начисто: чужое решение следовало сперва прочитать своей рукой, а уж потом обсуждать чужим голосом.
Сорок лет у чужих постелей кое-чему её научили.
— Бумага никогда не говорит всего, — сказала Кэсс набережной. — Но всегда говорит хоть что-нибудь. Выигрывает тот, кто дочитал строку до конца.
Кэсс шла по набережной, держась за обледенелые за ночь перила. Под досками гулял прибой — тот самый, что и в первый вечер, когда ей выдали ключ от гардеробной.
Кабинет Саймона Рида помещался в бывшей кассовой комнате. Тут было тесно и тепло, батарея под окном тихонько гудела, а из мастерской тянуло воском и свежей стружкой. Чиновник по аренде площадок сидел за столом, заваленным папками в одинаковых серых корешках. Ни одна папка не лежала раскрытой.
— Миссис Найт, — Рид поднялся наполовину, — вы, если не ошибаюсь, по вопросу доступа.
— По вопросу комнаты, — поправила Кэсс мягко и присела, не дожидаясь приглашения. — За годы у чужих постелей я заметила: кто сидит на краю стула, тот отвечает короче.
— Мне не нужен герой, мистер Рид. — Кэсс достала из сумки свою выписку. — Мне нужно понять, почему помещение, где двадцать три года пьют чай и говорят о покойниках, в описи проходит без окна и без названия.
Рид посмотрел на папки, как на детей, которых не пускают во взрослые разговоры, и выложил перед ней лист расписания показа. Время сбора гостей, очерёдность номеров, имя ведущего, пять минут на номер Орфео и фамилия Эдмунда Вейла напротив строки «условия лота».
— Тринадцатого вечером, — произнёс Рид, водя ногтём по колонке. — Закрытый осмотр лота, приглашённые покупатели, регистрация на входе.
— Я вправе войти в зал? — спросила Кэсс, не поднимая глаз от листа.
— Вы вправе войти в зал как арендатор помещения, это записано в правилах площадки, — ответил Рид. — Программа вам будет показана в зале, а не в коридоре.
— Хорошо, — сказала Кэсс, не сворачивая выписки. — И что же будет после продажи?
Саймон Рид снял очки, подышал на них и надел обратно. Видимо, он посчитал, что раз разговор дошёл до «после», то откладывать дальше уже неприлично.
— После продажи условия аренды определят новые владельцы, — произнёс он голосом, каким зачитывают цитаты из чужих инструкций. — Действующие договоры не расторгаются сами собой, но перечень подсобных помещений подлежит пересмотру. Пересмотр, если говорить вообще, дело процедурное.
— «Если говорить вообще», — повторила Кэсс и достала из кармана карандаш. — Это самые дорогие два слова во всех бумагах, которые мне доводилось подписывать. И кто именно пересматривает этот перечень, когда придёт время?
— И в какой срок, — подхватил Рид, обрадованный, что вопрос прозвучал вежливо. — Про срок я пока не знаю. Он не вписан нигде: его назначит сторона покупателя. Городская администрация обеспечивает проведение показа, а за состояние сердец арендаторов не отвечает.
Кэсс записала на полях: «сроки: не вписаны» — и поблагодарила так спокойно, что чиновник заметно ободрился.
— Хотите, пройдёмте по помещениям? — предложил Рид заметно ободрившимся голосом. — Сегодня до обеда техник обходит маршруты, и я могу показать, как зал будет расставлен в вечер показа. Вы из тех арендаторов, которым лучше один раз провести рукой по двери, чем читать двести строк.
— Пусть это будет не частный поход, — ответила Кэсс, — а обход для всех, кто числится в плане аренд.
Рид сначала поморщился, а потом согласился. Кэсс догадывалась почему: такой обход подписывают сразу несколько человек, и потом не разберёшь, кто что видел и кто за что ручается.
К полудню в вестибюле собрались те, кому нашлось время. Артур Данн прижимал к пуговицам пальто папку музейных описей. Пегги Осгуд принесла блокнот, заточенный на манер револьвера. Пришли Рози из пансиона, двое соседей с набережной и мальчишка, который прибился из любопытства и за весь обход ни разу не подал голоса.
Джо Пирс явился из мастерской с мотком кабеля через плечо и сразу взял разговор на себя. Обход помещений без техника — это обход без ответов.
— Помост низкий, двадцать два сантиметра, — быстро объяснил он, останавливаясь у сцены в малом зале. — По краям горючая отбивка, кулиса западная, она чёрная, и за ней ровно один проход.
— То есть уйти со сцены можно только одним способом? — уточнила Кэсс, глядя на помост.
— Единственный, и тот без гарантий, — кивнул Джо. — Другого пути нет, если не считать способности проваливаться сквозь пол. А её в нашем полу, к сожалению, не завели.
Кэсс подошла к западному порталу и посмотрела туда, куда зал не видел. За чёрной кулисой тянулся коридорчик к реквизитной: дверь с обычной ручкой, обычный врезной замок, косяк, потёртый локтями. Ничего торжественного в этой двери не было.
— В реквизитную выходят две двери, — доложил Джо. — Одна в общий холл, её закрываем на ключ, второй ключ у охранника. Вторая ведёт в западный служебный коридор, она для персонала и для монтажа.
— А ключи от них где учитываются? — спросила Кэсс, не отходя от двери.
— Учтены в журнале, — ответил Джо. — Кто взял, тот расписался, у нас иначе ничего не живёт.
— А из зала за кулисой что видно? — спросила Кэсс и не отвела глаз от прохода.
Джо Пирс полез в карман за фонарём, осветил портал и подвинул к западной стене служебное кресло без обивки. Его придвинули так, чтобы оттуда было видно тёмный край прохода и половину коридорчика за ним.
— Садитесь, — пригласил Джо с явной охотой: показывать фокус, установленный его собственными руками, было любимым его занятием. — Отсюда край прохода как на ладони, потому что зал боковой, а от среднего ряда — ни зги.
— В самом деле видно, — согласилась Кэсс.
— Люди думают, что видят, куда смотрят, — сказал Джо. — На деле видно только то, откуда смотрят. Это единственная наука, которую я выучил на монтаже.
Кэсс села, подвинулась, привстала и снова села. Она примеряла кресло не на себя, а на того, кому оно понадобится. Отсюда различим был не только край прохода, но и движение: кто пойдёт за кулису, тот попадёт в тот же сектор, который сейчас охватывали её глаза.
— Хорошее место, — заметила она, поднимаясь. — Кто сидит на нём в вечер показа?
— Никто не приставлен, — сказал Джо. — Мы ставим его к стенке на всякий случай: для дежурного, для кого-нибудь из ваших помощников, если станет плохо или если попросите место рядом.
— Значит, место вовсе свободное? — переспросила Кэсс.
— Свободнее не бывает, — кивнул Джо, оглядев зал. — Стоит себе под планом и никому не мешает.
План эвакуации висел не на стене, а на передвижной стойке. Сегодня утром стойку выкатили в середину центрального прохода, чтобы входящие читали стрелки, а не тыкали носом в закрытые двери. Кэсс посмотрела на стойку, потом на кресло у западной стены, потом снова на стойку и задала вопрос, который никто из стоявших не счёл важным.
— Стойку переносили с места на место? — спросила она, внося вопрос в блокнот.
— Один раз, в понедельник, — успокоил её Джо. — По предписанию поставили в центр прохода, чтобы стрелки читались. Пожарный нас за это не съест.
Артур Данн в этот момент откашлялся и произнёс раздельно, тоном, который сам просился в протокол:
— Помещение реквизитной, между прочим, историческое. Там висел крюк от занавеса ещё с гастрольных времён. Если какой-нибудь лондонский господин решит, что крюк есть инвентарь, а не память, я устрою ему пересмотр всего перечня.
— Артур, — спросила Кэсс, — а ключ от той половины, где музей, у вас есть?
— И от музейной половины есть, и от кладовой есть, — проворчал старик, придерживая папку. — От западного служебного коридора у меня нет ни ключа, ни права. И это право я намерен требовать, а не выпрашивать.
Пегги Осгуд записала обе фразы и подняла блокнот, как бы показывая, что старик теперь принадлежит газете. Она шла за группой, выспрашивая у Джо про время сборки и про то, кто утверждает световую программу.
— Хороший темп, Пегги, — похвалила Кэсс. — Вопрос, заданный вовремя, стоит десяти заявлений, сделанных поздно.
— Программу утвердила фирма, — сообщил Джо Пегги, — а исполняем мы. Приезжий свет приедет по их списку, приедет с ними и их инженер, но у щита в вечер буду стоять я. Их бумага кончается раньше, чем память у меня.
— И кто этот их инженер? — не отставала Пегги, водя карандашом.
— Не знаю фамилии, — ответил Джо. — Приедет, подпишет, уедет, а список останется у меня в ящике под замком. Это, если хотите знать, единственная часть гастролей, которую я люблю.
Кэсс запомнила и эту деталь, но не записала. При чужих глазах наблюдатель с карандашом превращается в писаря.
Обход дошёл до холла, где пахло свежей краской. Мальчишка с интересом трогал дверь реквизитной. Тут Кэсс остановилась и попросила у Рида то, ради чего, собственно, и ходила, хотя до этой минуты сама этого не знала.

