Все меняется, когда опускается солнце

Мина Мин

Все меняется, когда опускается солнце

Глава 1

ДАРКВУД. Город, в котором я провела последние десять лет. Здесь высокие деревья за каждым окном, угрюмая погода и суровые люди. В очередной раз, проснувшись, я удивилась красоте нашего леса — зелень, казалось, длится вечно, а асфальт, как всегда, был мокрым от дождя. Было только начало сентября, но холод последних дней пробирал до мурашек. Природа удивляла и вызывала восхищение своей красотой и разнообразием, заставляя поверить в совершенство — ведь не это ли зрелище превосходное? Это то, на что стоит смотреть, что пугает и очаровывает одновременно. Переезжая из города Вудбери в мой Дарквуд, я даже смутно не представляла, какая красота окружает старые коттеджи, заправки и магазины — темный лес окутывал в свой хвойный запах, заставляя прикрыть глаза и забыть про то, что существует реальный мир.Жизнь текла спокойно, даже слишком. В этом городе шум стихал, все было обыденно, каждый день казался одинаковым. Тут живут только два типа людей: интроверты или сумасшедшие. Я, пожалуй, отношусь к первому типу. Но все же, признаюсь, в Дарквуде было что-то зловещее. Кто-то говорил, что это из-за тьмы, что таится за толстыми корами деревьев, а другие считали, что суеверие живущих здесь и есть эта тьма. А я считала, что все это бред — мой город мне казался святым и прекрасным. С семи лет я влюблена в этот город. Влюблена в наш дом, улицы, кафе, библиотеку и в то, как часто льет дождь. Мрачность людей не отталкивала меня, а завораживала, притягивала, добавляя некую таинственную атмосферу к угрюмости нашего города.

Растянувшись на кровати, я взглянула на время — 7:03. Еще немного, и я опоздаю в школу. Точнее, Борис будет ломиться в наш дом и требовать, чтобы родители передали меня в надежные руки. Вот такой у меня сосед и одновременно лучший друг. С момента нашего переезда в этот дом мы были неразлучны. И в данный момент для меня было важнее успеть к нему, а не в школу.

Внезапно в дверь моей комнаты постучали, а затем ворвались. Типичная сцена, которую мама устраивала каждый раз, когда я не спускалась на первый этаж раньше семи утра. Но и в этом моменте я находила свою прелесть, ведь я была совсем не против объятий, которые последовали за притворной попыткой меня дисциплинировать.

— Элис, а ну ка вставай! — прошипела она, бесцеремонно срывая с меня одеяло. Ее черные волосы до плеч блестели на утреннем солнце, и я невольно улыбнулась выражению ее лица – пытаясь выглядеть строгой, уголки ее губ все же приподнялись в улыбке.

— М-а-а-м-а-а-а! — протянула я, надув свои губы, и привстала, чтобы обнять ее за плечи. Я почувствовала, как ее рука погладила мои волнистые, темно-русые волосы, совсем непохожие на ее. В этом жесте было что-то настолько нежное, что у меня в носу защипало так, словно я расплачусь в эту же секунду.

— Ну-ну. — поддразнила она, отстраняясь. — Опоздаешь, а я Бориса в дом не впущу! — пропела она, чтобы позлить меня, и ушла, оставив дверь распахнутой. Я повалилась на спину с улыбкой, представляя лицо друга.

* * *

Как только я вышла из дома, я врезалась в чью-то грудь. Уже зная, кто это был, я принялась ругаться.

— Бориска, ты что, совсем голову потерял? — прошипела я, приподнимая голову так, чтобы я могла видеть его лицо. Он был высоким, чуть худощавым, и носил очки в черной квадратной раме. Волосы у него чуть длиннее среднего, черные, переливающиеся в синий, немного взъерошенные от легкого ветра. А глаза серые, со смешинками. — Что ты встал у двери, как дурак?

Он улыбнулся, и на его щеках проступили ямочки.

— И тебе доброе утро. — промычал он довольно, и круто повернувшись, быстро спустился с веранды. Я поспешила за ним.

Пока он шел чуть впереди, я успела разглядеть его получше: синяя рубашка, джинсы, тетрадь в руке. Классический Борис, со своим главным оружием против меня – задачи по физике, которые он каждый год решает за меня.

За последние несколько лет, мы очень изменились. Бориска стал выше, похудел, и от детских щечек ничего почти не осталось. Иногда я замечала на его лице легкую щетину, а в глазах сомнительную серьезность, которой в детстве не было. Он перестал носить яркие вещи, как только ему стало 13, и теперь, будучи восемнадцатилетним, он походил на учителя больше, чем на ученика. Но глупый юмор моего лучшего друга не поменяло ни время, ни взросление.

Что же насчет моих изменений, они были менее заметны – те же увлечения, лишь в волосах моих появились розовые прядки. Но мыслить я стала разумнее, и начала ценить прошлое: детство с каждым годом утекало от нас, и постепенно от него не оставалось ничего – ни футболок Бориса с суперменом, ни желания стать взрослыми. Я поравнялась с Борисом и взглянула на его профиль: нос с легкой горбинкой, темные, аккуратные брови, выраженная челюсть. Да, он определенно выглядел необычно. Было что-то хищное в его внешности, поэтому он иногда выглядел как хаски, с его серыми глазами, обрамленные черными ресницами. Но в характере его ничего хищного не было. На самым деле он был спокойным, общительным и ярким – сама противоположность мне. Однако детские воспоминания и общие интересы связали нас вместе, не давая возможности разделиться.

— Ты мне, впрочем, не писала всю ночь. — Взглянув на меня вверху вниз с притворным укором, обвинил он. — А я хотел к тебе зайти!

Я вздохнула и пожала плечами.

— Сеть плохо ловила из-за грозы. — Спешно оправдалась я.

— А еще, нормальные люди по ночам спят, а не сидят за компом! — Я ткнула его в плечо, и он улыбнулся.

— Элис, такого не может быть. Молния – это когда природа делает селфи со вспышкой. — Пошутил он, и я слегка стукнула себя по лбу. Ну что за идиот.

— Бориска, я сейчас в тебя такую молнию кину, что это селфи будет на твоем надгробном камне!

Борис остановился посреди улицы и разразился таким хохотом, что я тоже невольно улыбнулась.

Соседка из дома напротив высунула голову из окна, и глядя на нас, как на сумасшедших, стала кричать во всю мощь:

— Смейся-смейся! А когда придет к вам дух той, кто смеется, уже будет невесело! Ох уж дети глупые! Да наступит ночь! Да подаст он вам урок! —прокричала она, и мы переглянулись. В нашем городе такое происходило нередко – все знали друг-дружку, и потому постоянно кто-то кому-то что-то да кричал из окна. Кто-то обменивался сплетнями, другие домашкой, третьи звали гулять, родители звали домой, а остальные были как вот эта бабушка…

— Пусть приходит, вместе посмеемся! — проорал в ответ Борис, и я хихикнула, а женщина продолжала ругаться. Я схватила друга за руку, и поплела за собой. Оставь я его тут еще на одну минуту, он бы с ней обсудил уже всех призраков, в которых верила эта дама.

На улице не было никого, кроме нас. Ветер касался лица и волос, одаривая приятным холодком. Я была в свитере темно-зеленого цвета с V-образной горловиной, чуть раскрывающей ключицу. Этот цвет напоминал деревья, окружающие наш город повсюду. И еще он акцентировал зеленые крупинки в моих глазах.

Но все же голос этой женщины не переставал звучать в моей голове – такие бывают только в фильмах ужасов и в Дарквуде.

— Ну, как всегда. Не город, а дурдом, — пробормотала я, покачав головой.

— Спокойно, Кисляшка, это шарм нашего города. Кто еще будет поддерживать мрачность, если не орущие бабки? — Борис снова заржал, и я улыбнулась в ответ. Смех у него правда был смешной.

— Ты еще не видела, как они в праздник Невидимого Духа наряжаются! Даже в Хэллоуин такого не бывает. Я помню, как боялся этих людей в балахонах, тогда мне лет восемь было. Как им вообще не холодно было то, в ноябре? — почесав подбородок, размышлял вслух, как всегда, мой друг, а я слушала с интересом – праздник Духа, как кратко называют в Дарквуде, я не застала, ведь переехала несколько месяцев после него, а празднуют его только раз в десять лет.

— Стой, получается, он будет в этом году? — Спросила я. Мои глаза заискрились в предвкушении. Хэллоуин был моим любимым праздником, и зная суеверность жителей Дарквуда, я невольно представляла, что праздник будет волшебным – ярмарка в центре города, украшения, тыквы, гирлянды, школьный маскарад…Хэллоуин, который длится на две-три недели дольше. Потрясающе.

Борис сжал мою руку и утвердительно наклонил голову, словно прочел мои мысли.

— Да. Но я сам полностью не помню, что вообще происходило в эти две недели. — Тихо сказал он, и мы снова переглянулись. Он не хотел давать мне ложную надежду, ведь считал, что сам «праздник» Духа – это всего лишь выдумки суеверных (или сумасшедших) жителей, которые любят фантазировать. Но мне он свои мысли не выдал.

— Предполагаю, что это Хэллоуин на Дарквудский лад. — предложила я, улыбнувшись. Борис пожал плечами.

— Надеюсь, ты придешь, если кто-то устроит тайную вечеринку на «Дарквудский лад»? — Спросил он, наклонив голову в сторону, хлопая ресницами, как полный дурак. Но ресницы у него и вправду были красивые – темные и длинные, чему я завидовала. Я вытащила свою руку из его, чтобы дать ему легкую пощечину. Бориска приложил освободившуюся руку к щеке, выпятил нижнюю губу, надул щеки, изображая…Меня?!

— Инвалид! — Пропыхтев еще несколько ругательств, я сначала закатила глаза, а потом все-таки хихикнула – он выглядел уж слишком смешно.

— Надеюсь, ты никогда не исправишься, Бориска. — В моем голосе прозвучала нотка нежности, но она пропала, как только он стал снова корчить рожи и размахиваться тетрадью. — Все, перестань.

— Предполагаю, что это Хэллоуин на Дарквудский лад. — предложила я, улыбнувшись. Борис пожал плечами.

— Надеюсь, ты придешь, если кто-то устроит тайную вечеринку на «Дарквудский лад»? — Спросил он, наклонив голову в сторону, хлопая ресницами, как полный дурак. Но ресницы у него и вправду были красивые – темные и длинные, чему я завидовала. Я вытащила свою руку из его, чтобы дать ему легкую пощечину. Бориска приложил освободившуюся руку к щеке, выпятил нижнюю губу, надул щеки, изображая…Меня?!

— Инвалид! — Пропыхтев еще несколько ругательств, я сначала закатила глаза, а потом все-таки хихикнула – он выглядел уж слишком смешно.

— Надеюсь, ты никогда не исправишься, Бориска. — В моем голосе прозвучала нотка нежности, но она пропала, как только он стал снова корчить рожи и размахиваться тетрадью. — Все, перестань.

— Хорошо, Кисляшка, хорошо. — покорно успокоился он и я улыбнулась прозвищу. Он меня так называл еще в детстве, когда мои щечки были пухлее, и каждый раз, когда я надувалась от еще одной обиды или злилась, я становилась Кисляшкой. А злилась я часто, особенно на него…

— Так пойдешь, если вечеринка состоится, или нет, Элис? — повторил он свой вопрос.

— Не знаю. Смотря: где, когда, и с кем. — лениво ответила я.

— Со мной, конечно, Элис. — повторив почти идеально мой ленивый тон, Борис снова заулыбался.

— Бориска, наш город окружен лесом и рекой…Если бы ты был чуть пониже, я бы тебя давно закопала заживо. Ну, или утопила. — Заулыбалась я в ответ. Теперь мы шли, как два дурака, улыбаясь во весь рот.

Глава 2

КОГДА мы почти дошли до школы, уже были слышны голоса ребят, которые весело общались после летних каникул, облокотившись на перила, сидя на ступеньках, или просто стоя. Ветер дразнил волосы девчонок, а парни показывали друг другу первые татуировки. На всех вокруг были джемперы и куртки, только Борис, который все еще шел рядом со мной, оставался в одной рубашке.

Меня это не удивляло – скорее всего, его мама попросила надеть куртку, а он решил, что никто ему указывать не может, поэтому вышел без нее, успев сказать: Сам решу. Упрямый до чертиков, иногда казался невыносимым, но при этом я понимала его – он боялся быть подавленным, плясать под чужую дудку, и в итоге стать растением. Стать человеком, который не может принимать собственные решения и не знает, чего он хочет. Поэтому Борис постоянно делал все наоборот, но и это я считала упрямством, а не действительным желанием делать то, что он хочет. Он пытался доказать другим, что он взрослый, что он сам за себя, отказываясь от заботы и советов. Полезных, впрочем.

И теперь он шел и притворялся, будто его пальцы трясутся не от холода, а плечи сжаты по другой причине. Тетрадь была крепко сжата в его ладони, губы сомкнулись в прямую линию в немом разочаровании в самом себе. Я слегка стукнула наши локти, от движения сумочка на моем плече шелохнулась и брелки с персонажами Marvel звонко столкнулись друг об друга.

— Хорошо, что ты так оделся! Погода прекрасная, не понимаю, зачем все эти идиоты, включая меня, вообще напялили эти куртки. — Поддразнила я, внимательно наблюдая за его реакцией. Это была проверка: я хотела узнать, скажет ли он мне обратное. Но он, несмотря на свое упрямство, был одарен умом и всегда осознавал свои ошибки, даже, если ему не нравилось, когда на них указывают.

Он косо посмотрел на меня, поправив очки на переносице. Мы остановились у входа в школу, он чуть наклонил голову, чтобы вглядеться в мои глаза получше.

— Элис, идиоты не вы, а я. — процедил он сквозь зубы вовсе не потому, что был зол – ему вправду было холодно до дрожи. В его взгляде читалось некое отвращение, направленное на самого себя. Смешинки в уголках его глаз стали менее заметными, и Борис снова показался мне очень серьезным. Задумчивым, угрюмым от того, что он свел брови, когда ветер подул по его волосам, заставив черные пряди пасть на лоб.

Я схватила его за рукав сорочки и потащила внутрь, не в силах терпеть два пункта; первое – то, что он мерз, второе – его серьезность. Не любила видеть, как близкие страдают. Знаю, этот здоровый мальчик легко перенесет слабый ветер, но сердце не переставало сжиматься, когда я смотрела на его трясущиеся пальцы.

Борис не сопротивлялся, позволяя мне легко потянуть его с собой в фойе.

— Прости, Бориска. Но ты делаешь совсем не то, что сам желаешь. Зачем ты от куртки отказался, зная, что снаружи холодно? — Мягким голосом спросила я, вглядываясь в его волчьи глаза. Откровенничали о чувствах мы редко – знали друг друга настолько хорошо, что объяснять, что твориться внутри не приходилось.

Борис вздохнул и осмотрелся, а затем высвободил рубашку из моей хватки. Я приподняла брови в недоумении и надулась от возмущения. Когда это он стал избегать моих прикосновений?

Встретившись с моим выражением лица, Борис снова хитро улыбнулся, чтобы успокоить меня, но его выражение лица оставался отрешенным. Проходящие мимо младшеклассники громко и заразно смеялись, наполнив старое фойе детскими воспоминаниями.

— Тише, Кисляшка. Не извиняйся, окей? Я просто не хочу, чтобы про нас поползли слухи – Нэнси положила на меня глаз, и мне не хочется, чтобы она трогала моих близких. — объяснился он и снова поправил чертовы очки, которые вечно сползали на кончик его носа. — Знаешь, я не ее боюсь, а того, что придется контактировать с ней, если она попытается что-то предпринять против тебя… А мне этого не хочется, совсем-совсем.

Я посмотрела на ребят, которые спешили на уроки, а затем посмотрела на него, поморщив носик.

— Ладно. Ловко ты тему перевел, конечно, — я сощурила лисьи глаза. Ему никогда не удавалось отвести меня от темы, в отличии от других. — Чтобы завтра на тебе была куртка, понял?

Борис снова громко вздохнул.

— Понял. — сухо пробормотал он. — У меня биология.

— Литература, — кивнула я. — Обещаю, сяду одна!

Когда у нас совпадали уроки, мы всегда сидели вместе, за одной партой. А в другое время, мы просто сидели одни, никого не подпуская ближе, что бы то ни стало. Это была маленькая традиция, которую мы не нарушали еще с младших классов.

— Я тоже, Элис… — прошептал Борис в ответ, и в этот момент прозвенел звонок. Он помахал мне рукой и отдалился, а я развернулась, направляясь в собственный класс. Как только я повернулась, я наткнулась на толпу учеников, и у одного из них из рюкзака выпала бумажка. Я подняла ее, хотела было вернуть, но от торопящихся учеников и след простыл.

Я застыла посреди коридора, разглядывая клочок бумаги. От нее чувствовался запах старости, пыли и чернил. Недолго думая, я медленно стала расправлять его, и увидела…чью-то школьную переписку. Удивившись, я принялась рассматривать клочок поближе.

От времени чернила потерлись, но точно было одно: переписывались двое. У того, кто и начал переписку, почерк был аккуратным, а чернила синие. Второй отвечал черной маслянистой ручкой, а почерк сильно кривой, как у первоклашки.

Я невольно стала вчитываться, пока медленно шла в направлении кабинета по литературе.

«Тебя не было дома вчера.» — писал первый школьник.

«Ты заходил? Я был в гостях» — еле разобрала я слова, написанные размашисто.

«У кого? Твоя мама сказала, что сама не знает, где ты…» — отвечал первый, а что было написано дальше было не разобрать. Чернила слишком сильно выцвели, да и бумажка была порвана.

Я вложила бумажку между страницами книги, которую достала из рюкзака, и нехотя повернула ручку двери, входя в класс.

Все были заняты чем-то, поэтому не заметили, как я вошла. Воспользовавшись моментом, я уселась за последней партой, все думая про переписку, которую подобрала. Ей явно было лет, минимум, двадцать, явно завалявшаяся в грязи, где-нибудь. Зачем кто-то нес с собой эту не несущую смысла бумажку, и почему было такое ощущение внутри, будто все это не случайность, я не знала. Сердце забилось быстрее, и я не замечала то, что подружки зовут меня, пока Поппи не ткнула меня в плечо.

Я очнулась от мыслей и медленно подняла на нее взгляд. Поппи была невысокого роста, у нее были большие, голубые глаза, за счет которых она выглядела, как ангел. Недавно она из русого перекрасилась в рыжий, и теперь она для меня считалась эталоном красоты. Мы начали дружить, когда перешли в пятый класс, и часто ссорились, так как я сдерживала обещание ни с кем, кроме Бориса, на уроках не сидеть. Поппи долго дулась, а потом, кажется, смирилась с тем, что Бориска для меня святое. Хоть и ее я любила не меньше.

— Красавица, можно к вам подсесть? — спросила она, мягко поглаживая плечо, в которое ткнула. Я покачала головой.

— Не-а, — улыбнулась я. — Думаешь, в последний год учебы не буду сдерживать обещание?

Поппи закатила глаза, затем плюхнулась на стул рядом с Нэнси, за партой впереди моей.

С Нэнси я общалась гораздо реже – ей нравится Борис уже несколько лет, и наша с ним близость иногда ее бесила. Хоть и у меня с Борисом никогда не возникало никакой романтической связи, я понимала ее: иногда любовь творит с головой странные вещи. Но Бориса она не интересовала, а его отказы от ее общества почему-то считались исходом моих стараний.

Нэнси высокая брюнетка, очень стройная. Ее бледность создавала контраст с ее темно-карими, почти черными глазами, а губы она красила в винный. Если честно, я считала ее вампиром. В некоторых вещах у нас сходили мнения, она получала достойные оценки, но никогда не соглашалась участвовать в наших городских олимпиадах, мол, это делают только зубрилы.

Однако после подобных высказываний на переменах она выскакивала с места, чтобы отыскать Бориса до того, как это сделаю я, чтобы обсудить с ним, например, какие-то растения. Поговорить с Борисом, который считается лучшим учеником школы, и даже, если он не хочет, его заставляют идти на чертовы олимпиады. Ее противоречивость мне не нравилась. Если ненавидишь зубрил, будь добра, ненавидь всех. С Поппи они общались только потому, что были единственными девочками, которых оставляли после уроков на математике.

Я вздохнула и уставилась на свои бордовые ногти, но ненадолго – на стул рядом со мной опустился какой-то парень. Он был в очень свободной одежде: серое худи, и темные джинсы. На его голове была темно-синяя вязаная шапка. Я не видела его никогда в своей жизни и была в полнейшем недоумении – о неприкосновенности места рядом со мной знал каждый. Этот парень даже не взглянул на меня – его взгляд был уставлен на черный MP3 плеер, через которого он что-то слушал в проводных наушниках.

Его бесцеремонность вызвала во мне бурю эмоций, от раздражения до волнения. Не сдержавшись, я протянула руку и вытащила из его уха один из наушников. Сквозь динамик гремел рок-метал. Он уставился на меня как на сумасшедшую огромными серо-голубыми глазами. Его зрачки сузились, позволяя разглядеть глубину радужки цвета морозного неба, и на миг воздуха в классе стало в разы меньше.

— Совсем голову потерял? — спросила я, когда отвернулась, только, чтобы посмотреть на веснушчатое лицо снова. Все еще держа между пальцев провод наушника, я испытала интерес к его вкусу в музыке.

— Рядом с тобой что, музыку запрещено слушать? — подняв светлую бровь, он задал очень даже логичный вопрос, и я закатила глаза.

— Нет! Рядом со мной сидеть нельзя! — воскликнула я, решив, все же, отпустить наушник.

— Вши у тебя? Или другая, смертельная болезнь? — ухмыльнулся он. Я уже была готова огрызнуться в ответ, как в разговор вмешалась Поппи, повернувшись к моей парте. За которой уже сидела не я одна, а еще и этот парень в шапке.

— Я не поняла! Элис, это что за кот в шляпе?

— Я. Не. Знаю. — ответила я, подперев щеку рукой. Мой взгляд остановился на нем. — Убирайся.

— Куда, вашу честь? Других свободных мест я не вижу, — осведомился незнакомец, глядя на меня уже с интересом. Я молча посмотрела на Поппи и покрутила пальцем у виска.

— Рядом с Кисляшкой нельзя сидеть! — объяснила она. Неожиданно захотелось притянуться к нему как можно ближе, но я отказала мыслям так же быстро, как и они появились.

— С кем? — переспросил он, вскинув брови.

— С… Да ты сам кто вообще? — разбушевалась Поппи, присоединяясь к этому безумию.

— Я – Новенький, — гордо похвастался он, а я закатила глаза. Не смешно.

— Новенький, топай отсюда. — буркнула я в ответ.

Он насупился, сморщил носик, который был настолько аккуратным, что у меня аж сердце защемило. Мой был прямым и подходил к моему лицу, но я всегда мечтала о таком, как у него. А ему он на удивление подходил.

В класс вошел учитель, и все мы благополучно замолчали. Поппи повернулась обратно вперед, перед тем демонстративно показав нам обоим язык. Мы с Новеньким переглянулись, и впервые за последние несколько минут этих детских разборок улыбнулись друг другу.

* * *

Оказалось, что новенького зовут Маршалл. Мы разболтались во время урока, за что получили замечание от учителя аж трижды. Одноклассники были удивлены тем, что рядом со мной сидел не Борис, но других свободных мест действительно не было. Причем, разговор с ним начала я. Со мной такое случалось крайне редко, в случаях, когда Борис шептал мне что-то смешное в моменты тишины в классе, а я с трудом сдерживала смех, и в конце концов хихикала в кулак. С Маршаллом случилось иначе: он, после сотни заданных ему мной вопросов про песню, которая гремела из его наушников, он устало снял чертову синюю шапку, продемонстрировав свою стрижку. Она ему на удивление ему очень подходила – короткие, каштановые волосы, словно ежик, и стал рассказывать про Twisted sister.

Он был спокойным в разговоре, редко одаривал мягкой улыбкой, которая заставляла тепло разлиться по всему телу. В Маршалле было что-то загадочно-приятное, словно он не понимал, где находится. Или не хотел понимать. В любом случае, у меня было сильное желание его расшифровать, раскрыть все его секреты, понять, какие мысли проходят в его голове, когда он задумывался на миг перед тем, как отвечать на мои вопросы.

Через некоторое время он спросил меня, из-за чего я не могу сидеть ни с кем другим, кроме Бориса. Я ответила, что наше маленькое, хоть и детское обещание, имело безграничную ценность, а теперь из-за Маршалла как раз его и нарушила. Нет, его я ни в чем не обвиняю, но для меня обещания есть обещания, и мне совсем не хотелось ссориться с Борисом из-за каких-то пустяков. Маршалл что-то пробормотал себе под нос, тем самым показывая свое недовольство. Я решила с ним не спорить: казалось, что этот парень и так не в восторге от своего первого дня в Дарквудской школе.

Как раз в этот момент прозвенел звонок, и я принялась торопливо собирать книги и тетради с парты, когда из одной выпала та самая бумажка, переписка тех школьников. Маршалл отреагировал быстрее: поднял ее с пола для меня, но отдавать не спешил, когда я потянулась за ним. Подержав листок на лишние несколько секунд, в его взгляде что-то на миг поменялось, словно он узнал эту бумажку, однако почти сразу же вернул самообладание и послушно вернул ее. Мои пальцы дотронулись до его, и по спине пробежали мурашки – его кожа была холодной, как лед. Я резко убрала руку, на что он вопросительно приподнял одну бровь.

— Что, испугалась? — спросил он, заставляя меня покраснеть.