Фантом

Фантом

Я всё помню.

Питер, август восемнадцатого. Всего две недели после переезда. Я коротала время перед концертом, гуляла по Невскому, вглядываясь в лица прохожих. Под мостом проплывал катер, оставляя огненные блики. Золотой свет окрашивал часы на фонарном столбе, люди спешили по своим делам, а косые лучи скользили по брусчатке в ритме вечернего города. Едва я обернулась, у меня перехватило дыхание: это был он. Наши взгляды встретились всего на мгновение. Вениамин резко сменил маршрут и бросился ко мне — прямо через дорогу, на красный свет, заставляя толпу расступаться. Сердце замирало с каждым его шагом. Мой выдуманный друг детства, которого я помню всю жизнь, теперь бежал ко мне по настоящему асфальту. Ошибиться было невозможно: я узнала его с первого взгляда. Мы без слов бросились друг другу навстречу. Время остановилось. Толпа неслась мимо, а город внезапно замолчал. Ветер трепал его каштановые волосы, доставшие до воротника пальто. Меня окутал его аромат, знакомый с ранних лет, — сладко-хлебный, с мятной ноткой.

В октябре прошлого года мы с моей лучшей подругой Крис провели обряд по старинной книге — ради любопытства решили оживить моего воображаемого друга. Эксперимент казался глупым, но после него моя память словно переписалась: я слишком ясно помнила то, чего никогда не было в реальности. В этих новых воспоминаниях у него наконец появилось имя — Вениамин. Я в деталях помнила нашу встречу в начале марта, наше общее лето, поездки и то, как он с товарищем открывал хобби-центр. Так и должно было случиться. Но в марте мы не встретились, хотя я предрекала нам это будущее. С переездом в Петербург я окончательно поверила, что выдуманный друг никогда не станет настоящим. И вот сегодня мы стояли посреди толпы, как сумасшедшие. Он крепко прижал меня к себе, а в его голосе послышались слёзы. Я не могла поверить в происходящее и тоже плакала. Сквозь шум пробивались крики чаек, где-то рядом дышала Нева. Если это сон, я не хочу просыпаться. Оказалось, он помнил всё: наше знакомство в марте, поездки и долгие дружеские посиделки. Помнил своё признание в любви и те отношения, которые мы прожили в нашей общей памяти. Все эти месяцы он искал меня, пока я теряла надежду на встречу. Теперь, посреди Петербурга, он наконец обнимал меня с такой силой, словно боялся, что я исчезну.

— Наконец-то я тебя нашёл! — глубоко вздохнул он, утыкаясь подбородком в моё плечо, немного дрожа от слёз. — Ты даже не представляешь, сколько я тебя искал!

— А я уже не верила… — прошептала я в ответ, изо всех сил цепляясь за его плечи.

Глаза застилали слёзы, но его родной шёпот звучал у самого моего уха:

— Это я! — выдохнул он. — Слышишь? Это я, я всё помню!

— Я тоже! — вытирая рукавами слёзы, отвечаю я, не слыша своего голоса.

Больше всего на свете я боялась открыть глаза и обнаружить себя в пустой комнате. Боялась, что Вениамин — лишь фантом, осколок мартовского наваждения, которого никогда не существовало. Я привыкла к суровому миру без чудес, где за каждою иллюзию приходится платить.

1 глава

История Восточной Европы начала нашей эры во многом строится на догадках. Но главная её загадка — аваоны, чьё существование до сих пор не доказано наукой. Единственный источник информации о них — редкие старые тексты. Аваоны были культурно зрелым обществом. Им приписывают использование латинской письменности, а также наличие сложной системы обычаев и фольклорного наследия. Они придумывали сказки и верили в них, несмотря на фантастический сюжет, там отражался их жизненный опыт. В книгах древних аваонов упоминались не магические обряды — особенные ритуалы, действие которых объяснялось силами природы или божественным даром. Они поклонялись Богу-творцу. Внешне эти люди отличались высоким ростом и красотой. Аваоны носили множество колец, браслетов и ожерелий. Одеждой им служил практичный ансамбль из туники и плотного плаща. В зависимости от ранга эти вещи могли быть украшены вышивкой или пурпурной каймой. Историки предполагали, что аваонов никогда не существовало, что их придумали.

Врагами аваонов считалось племя герзидов, кочующее в те времена. Герзиды отвоёвывали земли, хладнокровно расправляясь с каждым чужаком на своём пути. Это были дикари, жестокие язычники, приносившие в жертву людей своим богам. Идолом герзидского племени был древний бог тишины — Иргерн. Он убивает без шума, проникая в подсознание и гипнотизируя жертву до тех пор, пока человек сам не решится на самоубийство. Так божество герзидов питается, забирая себе часть человеческой души. Для охоты Иргерн выбирает особенных людей: способных созидать, имеющих богатое воображение, но фатально одиноких, словно отбившихся от стаи. Своих преданных служителей он наделяет долгой жизнью и исцеляет от болезней. Герзиды приводили к Иргерну людей, принося их в жертву ради его благосклонности.

Свитки аваонов наполнились страшными историями о том, как дети добровольно шли к алтарю в честь Иргерна. Он изображался громадным существом в мрачных лохмотьях с головой истощённой белой собаки, чьи длинные вытянутые челюсти усеивали острые зубы. Вместо глаз на морде зияли чёрные, абсолютно пустые дыры.

В народе существовала теория: если у человека в жизни всё шло хорошо, но вдруг без веских причин он совершил самоубийство, за этим всегда стоял Иргерн. Аваонские друиды изобрели способ защиты от кровожадного демона. Им удалось создать книгу, сплетённую из множества страниц: там хранились истории и мифы, обряды и ритуалы, направленные на защиту от чар идола герзидов. Обложка старинной рукописи была украшена камнями, на ней красовалось изображение — символ в виде сплетённого десятигранника, похожего на геометрический цветок. Книга хранилась веками, передавалась поколениями, герзиды и их потомки охотились за ней, чтобы уничтожить.

В конце второго века племя герзидов жестоко расправилось с аваонами; те бежали в разные страны. Рамон Ольвер, аваонский друид, перед гибелью произнёс пророчество о том, что если их книга уцелеет до начала двадцать первого века, Иргерн будет убит и потеряет власть над человеком. Это стало главной причиной того, что тайные последователи герзидов после расправы над аваонами искали книгу по всему свету, а потомки аваонов её берегли и прятали. Рукопись переписали в Средневековье, когда был уничтожен первый оригинал, история повторилась в восемнадцатом столетии. Аваонский манускрипт восемнадцатого века сохранился до наших дней, а на обложке по-прежнему был изображён многогранник.

Существование книги осталось единственным доказательством ушедшей эпохи древних аваонов. Они верили, что создание в детстве воображаемого друга становится мощным ментальным щитом, уберегающим душу от Иргерна. На страницах древней книги сохранились записи, толкующие о том, как оживить выдуманного друга и условия, при которых это считалось возможным. Основное условие — это абсолютное отсутствие зла и гармония с реальностью, только благородная цель. Вторым условием является человеческий образ, третьим условием — детство. Воображаемого друга мог создать ребёнок, и оживить не раньше, чем через десять лет. За это время образ выдуманного человека обрастает необходимым количеством подробных признаков, наполняется живой энергией, способной защитить. Сложно было серьёзно отнестись ко всему, о чём писали древние люди.

Обряд оживления сравнивали с обращением к Богу, просьбой послать на землю нового человека, упоминались легенды об оживших воображаемых друзьях. После этого Иргерн отступил. В конце второго века, спустя время после смерти аваонского друида, идол герзидов начинал искажать мысли людей, создававших воображаемых друзей. Причиной было пророчество о смерти Иргерна от руки воображаемого друга как неуловимого существа для его чар. Человек, который возненавидел воображаемого друга, теряет защиту, и душа становится бессильна перед Иргерном.

Нередко Иргерн использовал воображаемых друзей как причину для самоубийства своих жертв, внушая обманом страшные мысли. Несмотря на это, аваоны писали, что воображаемого друга ничто испортить не может, идол герзидов способен повлиять только на внешнее обличье. Воображаемых людей аваоны наделяли особыми привилегиями, ведь то, что создано ещё ребёнком, имеет чистую энергию, несмотря на мысли и фантазии в дальнейшем.

Упоминались два типа оживления — осознанное и неосознанное. При осознанном оживлении воображаемый друг появляется в первозданном облике, но совершеннолетним. При неосознанном оживлении, которым тайно дирижирует Иргерн, человек совершает те же действия, не догадываясь о последствиях. Идол герзидов взял на вооружение этот способ. Внушая жертве кошмарные мысли, демон искажает облик воображаемого друга, заставляя человека возненавидеть своё творение. Чтобы окончательно лишить жертву защиты, Иргерн оживляет существо вопреки аваонским правилам. Обезоруженная жертва уже никогда не подпустит к себе монстра, в которого превратился её защитник. Теперь, чтобы спастись от Иргерна, человек должен прислушаться к сердцу и помириться со своим воображаемым другом — наперекор устрашающим мыслям и отталкивающему обличью. Нужно верить другу, а не Иргерну.

Аваоны создали обряд путешествия во времени, чтобы спасать людей от Иргерна. Этот монстр сводит жертв с ума и толкает к самоубийству, действуя через старые обиды и негатив, разрушая их ментальный щит. В зоне риска оказываются те, кто материализовал защитника, сохранив к нему плохое отношение. Единственный способ спастись — вернуться в прошлое и изменить свои чувства до того, как защитник обретёт плоть. Если Иргерн уже успел запустить случайное оживление, человеку в прошлом придётся пройти этот путь заново, переступить через страх и восстановить связь со своим другом.

Перемещение в прошлое — событие, которое не запоминается. Там можно увидеть себя в юности, но сам человек останется лишь собственной взрослой копией. По этой причине путешественнику во времени придётся заново пережить все тяготы социализации, да и сразу изменить или предотвратить ничего не получится. Чтобы исправить плохие воспоминания о воображаемом друге и не сойти от них с ума в будущем, придётся в прошлом пройти через ловушки Иргерна и преодолеть их, не поддаваясь обману. Скверные мысли всегда эфемерны, а воображаемый друг никогда не станет творить зла, но человеческое воображение обмануть слишком легко. Иргерна невозможно убить обычным оружием — победить его можно только внутри себя.

Аваоны рассказывали: если попасть в прошлое не получается, значит человек уже был там и не сумел справиться с трудностями. Шанс только один. Древние аваоны оказались первыми, кто описал огромные расстояния от небесных светил до Земли, и именно через этот звёздный свет они совершали обряды перемещения во времени.

Страшные вещи писали об Иргерне древние люди, о его свирепости, хитрости. О присутствии Иргерна говорилось, если звери в панике разбегались и прятались, когда воздух был пропитан терпким ароматом горького миндаля и сырым запахом выделанных шкур. Аваонский манускрипт был наполнен легендами о воображаемых друзьях, ставших настоящими людьми, что появлялись без крова и в первый месяц существования попадали в обстоятельства, дающие всё нужное для жизни. Если воображаемый друг сам ничего не станет предпринимать в этот первый месяц настоящей жизни, то ждёт его судьба бродяги.

В книге говорилось о важном равновесии между воображением и реальностью, о том, что создание нового человека Богом возможно лишь при крайней необходимости. Ни один историк не смог бы поверить в силу таких обрядов. Именно этим аваоны поставили историю своего существования под сомнение. Манускрипт остался ценным по своей древности и уникальности. Последняя книга десятки лет хранилась в Индии, позже была переправлена в Россию. Летом две тысячи четвёртого года на аукционе в Сибири её выкупил один коллекционер. Обладатель книги осознавал, что за этим манускриптом охотились десятилетиями. Теперь его дом перестал быть безопасным местом — тень древних герзидов, чьи потомки, возможно, до сих пор живут среди людей, легла на его порог.

2 Глава

Стоял тёплый сентябрь, город медленно остывал после лета. На фоне этого сонного тепла я особенно остро чувствовала, как до изнеможения устала от одиночества, всё глубже погружаясь в несбыточные мечты. На третьем курсе, несмотря на статус круглой отличницы, я окончательно поняла, что ошиблась с выбором вуза, и учёба превратилась в ненужную формальность. Когда грусть становилась невыносимой, я возвращалась к мыслям о воображаемом друге, который сопровождал меня лет с двух. Всегда понимала, что он — всего лишь плод моего воображения. Но этот юноша с каштановыми волосами до плеч, аристократично бледной кожей и алыми губами ощущался как-то по-особенному. Он излучал характер, внутреннюю силу и даже опасную хитрость, но я всегда чувствовала его преданное обожание. С мыслями о нём связан один и тот же запах, который ни с чем нельзя было спутать: сладость белого хлеба, смешанная с мятным холодком.

Теперь, в две тысячи тринадцатом, ко мне пришло осознание: этот образ заполнил собой всё. Корнями эта связь уходила в моё детство. Жизнь без отца, дворовые друзья-мальчишки и глупая мечта о братьях — всё это воплотилось в нём, сотворив идеального защитника. Нас связывало слишком многое, чтобы я могла просто выкинуть его из головы.

Сегодня в институте я встретила профессора Полякова. Оказалось, это тот самый дядя Лёня, наш давний сосед по двору. Помню его очень добрым человеком: он обожал возиться с детворой, угощал нас сладостями и знал бесконечное множество историй. В его доме постоянно кипела жизнь — взрослые то и дело собирались на душевные застолья. Я знала, что в те времена он часто бывал за границей, но и представить не могла, что дядя Лёня серьёзный психотерапевт и кандидат наук, а его поездки были связаны с важными симпозиумами. Иронично, ведь я частенько шутила, что мне самой не помешал бы такой специалист. О самом Леониде Ермолаевиче я помнила немного: он был очень светлым, улыбчивым и доброжелательным.

Стоило ему заговорить, как этот характерный голос с лёгким прононсом сразу вернул меня во времена нашего соседства. Леонид Ермолаевич выглядел точно так же, как и тогда: аккуратная серебрящаяся седина, гладко выбритое лицо, строгий безупречный костюм и то самое умение улыбаться глазами. Он приехал к нам в институт, чтобы прочитать лекцию и вряд ли узнал бы меня, но, заметив знакомую фамилию в списке, начал внимательно приглядываться. В какой-то момент профессор уточнил, не наша ли семья проживала в той панельной пятиэтажке у гаражного кооператива. Когда я подтвердила это, он искренне и радостно меня поприветствовал, а в конце занятия попросил задержаться, чтобы немного побеседовать. Я подумала, какая это редкая удача — наконец-то поговорить с профессионалом такого уровня. Мне импонировала его манера, свойственная по-настоящему интеллигентному, мудрому и тактичному человеку. Когда аудитория опустела, Поляков сел за стол и приглашающим жестом указал на стул напротив.

— Виктория, ну расскажите мне, как ваши дела? Как поживают родные, как их здоровье? — его голос звучал вежливо и негромко.

— Всё в порядке.

Поляков понимающе кивнул:

— Да-а… Много времени прошло… Но я вас прекрасно помню. Сколько вам сейчас исполнилось, если не секрет?

— Скоро двадцать один, профессор.

— Батюшки, — он чуть прищурился, глядя куда-то в сторону, — как стремительно летит время, просто поразительно.

— Леонид Ермолаевич, я и не знала, что вы психотерапевт. Кажется, мне нужна помощь специалиста. Дело не только в том, что я узнала об обсессивно-компульсивном расстройстве, которое есть и у меня, и у многих в моей семье.

— Вот оно как… — профессор по-доброму усмехнулся. — И вы, стало быть, решили не откладывать дело в долгий ящик и самостоятельно себе вердикт вынесли?

— А почему нет? — я пожала плечами. — У меня все симптомы сходятся один в один.

— Вот как... И что же вас беспокоит сильнее всего? Расскажите, Виктория. Если хотите, мы можем обсудить это прямо сейчас.

— Знаете, я всегда была одна. Одиночество преследует меня, сколько я себя помню. Друзей нет, хотя в детстве кто-то и мелькал рядом. Я совсем в себя не верю, да и близкие в меня никогда не верили.

— Сейчас многие жалуются на нехватку общения, такое уж время, — осторожно заметил он.

— Нет, это другое. Мне всегда было пусто. Ребёнком я часто чувствовала себя лишней, ненужной. Мне отчаянно хотелось любви, внимания и тепла, но одиночество не покидало. Росла без отца, и со временем я поняла, насколько это глубокая, незаживающая рана...

— Понимаю. В неполных семьях это частая боль. Но я помню, какими чудесными были твои детские рисунки. Может, творчество хоть немного помогало тебе справляться?

— С двух или трёх лет у меня был выдуманный друг, — начала я, — я знала, что его не существует, но представляла его рядом каждый раз, когда становилось страшно или одиноко. Это было моим спасением.

— И каким же он был, твой друг? — спокойно и с искренним интересом спросил Леонид Ермолаевич.

Я совсем не ожидала такой серьёзной реакции.

— Высокий, статный юноша. Каштановые волосы до плеч, очень светлая кожа и яркие губы... Примерно так.

— А имя… Как-то же ты его называла?

— Спектакль, — ответила я и тут же, смутившись, прикрыла лицо руками. — Это просто прозвище. Понимаете, мне тогда было немного лет.

Профессор Поляков понимающе улыбнулся и кивнул. Я добавила:

— Да, я настоящая фантазёрка. Всё детство и юность я сочиняла истории, и он был главным героем почти в каждой из них. У меня был свой мир, бесконечный сериал со множеством персонажей и сюжетных линий, тесно связанных друг с другом.

— И этот юноша, стало быть, являлся центром этой вселенной? — спросил Леонид Ермолаевич.

— Да… — я всё ещё смущённо улыбалась, чувствуя себя ребёнком.

— Ну что ты, Виктория, не нужно прятать глаза. Наше подсознание — штука мудрая, оно лишь создавало для тебя психологическую защиту. К чему здесь смущение?

— В этом году я осознала одну вещь. Раньше меня пугала мысль, что будь он реальным, он любил бы меня до безумия и не отходил бы ни на шаг. Это даже раздражало. А теперь я вдруг поняла: как бы я хотела его увидеть! Я годами чувствую его энергетику, его любовь, хоть это и звучит глупо...

— Стало быть, этот образ вам действительно необходим… — задумчиво кивнул профессор. — Виктория, а как складываются ваши отношения в семье? Неужели даже среди родственников вы не ощутили душевного тепла?

Я вздохнула нервно. Он попал в самую точку: я действительно пыталась сблизиться с дальними родными, но всё закончилось крахом. Я ведь даже не успела об этом рассказать, он догадался сам.

— Однажды я гостила у дальних родственников. Они обвинили меня в воровстве, — горько ответила я. — А потом долго смаковали, какой «неправильной» я выросла.

— Оставим пока их… — профессор отмахнулся. — Но скажите, Виктория, почему же вы чувствовали себя сиротой? Насколько я помню, родители вас любили...

— Я всегда была на заднем плане. Той самой «странной Викой», которую стыдно показать гостям. Позже у меня никак не ладилось с друзьями, а подруги рано или поздно исчезали. Я была уверена: причина только во мне.

— Видите ли, когда мы искренне верим, что причина всех неудач в нас, мы невольно транслируем это миру, — задумчиво произнёс он. — Если вы чувствовали себя «странной», то могли неосознанно дистанцироваться от людей первой, ожидая, что они всё равно уйдут. Это защитный механизм: легче оттолкнуть, чем быть брошенной. Скажите, а та Вика, которую «стыдно было показать гостям» — какой она была на самом деле? Не глазами ваших родственников, а вашими собственными?

Я молчала, глядя на свои руки. Его слова попадали в самую цель, и от этого становилось больно. Всё так же с мягкой гнусавостью в голосе и внимательным взглядом профессор продолжал:

— Вика, — он впервые за разговор обратился ко мне так просто, по-соседски, — та странность, за которую вас стыдили, на самом деле была вашей защитой. Ваш внутренний мир, ваш вымышленный друг, ваши рисунки — это была крепость. И сейчас пришло время понять: стены этой крепости защитили вас от того, чтобы окончательно сломаться под весом чужих ожиданий. Вы не странная. Вы — уцелевшая.

— Уцелевшая? — я горько усмехнулась, наконец подняв на него взгляд. — Звучит красиво, профессор. Но на деле это ощущается просто как пустота. Знаете, я ведь никогда не обижалась. Я просто делала выводы. Если все вокруг говорят, что ты «не такая», ты просто перестаёшь пытаться быть «такой».

Я замолчала, перебирая пальцами край тетради, а затем добавила:

— Вы говорите про крепость, но в этой крепости я совсем одна. Спектакль... он единственный, кто всегда был на моей стороне. Но ведь это тоже признак того, что я не справилась, разве нет? Нормальные люди находят опору в реальности, в друзьях, в родителях. А я построила себе несуществующий мир, потому что настоящий меня просто не принял.

Леонид Ермолаевич слушал меня, не перебивая, и в его глазах появилось что-то похожее на грустную гордость.

— Ваши «выводы», Виктория — это и есть ваши обиды, просто упакованные в холодную логику, чтобы не так сильно болело, — вежливо ответил он. — И то, что вы создали Спектакля — это не признак слабости. Это признак невероятной силы вашего разума. Вы не сошли с ума, вы не озлобились, вы нашли способ сохранить в себе способность любить и восхищаться кем-то, когда вокруг было только равнодушие, — объяснил Поляков.

Он заглянул мне в глаза:

— Если говорить о реальности... Мы здесь с вами сидим и разговариваем. Это реальность. Я вас вижу. И я не вижу в вас ничего, за что было бы стыдно перед гостями. Наоборот. Мне кажется, гостям было бы очень полезно поучиться у вас такой искренности.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки поползла слеза. Я быстро смахнула её рукой.

— И что теперь? — спросила я севшим голосом. — Что мне делать с этой «крепостью» дальше?

Он встал, давая понять, что аудиторию пора освобождать, но его движения были неторопливыми.

— Ваше задание на сегодня — самое простое и одновременно самое сложное. Перестаньте делать «выводы». Попробуйте сегодня хотя бы один вечер не оценивать себя чужими глазами. Просто побудьте Викой, которая любит рисовать и видит красоту природы. Этого достаточно.

Я тоже поднялась, чувствуя страшную лёгкость, будто с плеч сняли невидимый, но очень тяжёлый рюкзак.

— Спасибо вам, Леонид Ермолаевич. Я постараюсь.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — он подмигнул мне, собирая свои бумаги. — И помните, Виктория: если Спектакль снова решит заглянуть к вам на чай, — не пугайтесь. Возможно, теперь он придёт не для того, чтобы спасать вас от одиночества, а чтобы просто разделить с вами радость.

Мы вышли из кабинета вместе. В коридоре института было шумно, студенты куда-то спешили, но этот шум больше не давил на меня. Профессор ещё раз кивнул мне на прощание и направился к выходу, а я пошла в сторону библиотеки впервые за долгое время, не глядя себе под ноги. Я уже подошла к лестнице, чувствуя, как внутри медленно утихает дрожь. Но вдруг шаги Полякова за спиной стихли. Я обернулась. Профессор стоял посреди затихающего коридора. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть в сторону, за моё плечо, словно прислушивался к звуку, который слышал он один. Его лицо, до этого доброжелательное, вдруг стало настороженным.

— Виктория, подождите, — негромко произнёс он.

Я остановилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В его глазах промелькнуло странное выражение — смесь скрытой догадки и тревоги. Поляков смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть что-то в моей ауре или в воздухе вокруг меня.

— Вы точно всё мне рассказали? — спросил он непривычно сухо. — Больше нет ничего... что вас беспокоило бы в последнее время?

Я сжала лямку рюкзака так сильно, что ногти начали впиваться в ладонь.

— Нет, — быстро ответила я, лишь бы не задрожал голос. — Всё хорошо, Леонид Ермолаевич. Правда.

Профессор ещё несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Казалось, он хотел что-то добавить, какое-то важное предупреждение уже вертелось у него на языке, но в последний момент он словно передумал. Он едва заметно нахмурился, и этот страшный морок мгновенно исчез — передо мной снова стоял добрый «дядя Лёня».

— Что ж, хорошо, — он кивнул, но в его улыбке больше не было прежней безмятежности. — Если вдруг появятся вопросы или что-то... изменится, — непременно обращайтесь. Мои контакты у вас есть.

— Спасибо. До свидания, — выдохнула я и почти бегом бросилась вниз по лестнице.

Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, я обернулась на окна института. Мне всё казалось, что профессор стоит там и провожает меня взглядом, точно зная, что самое важное я всё-таки оставила при себе.