Чувства или разум

— А какие книги ты любишь? — сменила я тему. — Наверняка что‑то серьёзное, про бизнес и стратегии.

Даниэль театрально ужаснулся:

— Боже упаси! Я терпеть не могу книги, которые заставляют чувствовать себя обязанным что‑то выписывать и планировать. Люблю художественную прозу. Особенно истории с неожиданными поворотами.

— Например?

— Ну… — он задумался. — Недавно перечитывал «Сто лет одиночества». Каждый раз нахожу что‑то новое. А в детстве обожал сказки — те, где герои проходят испытания, но остаются собой.

— Тоже про поиск души, — подметила я.

— Точно! — он улыбнулся. — А ты? Какие книги заставляют тебя замирать?

— О, у меня целая коллекция «книг для души». — Я оживилась. — Обожаю дневники фотографов — там всегда столько откровений о свете, тени, моменте. А ещё… — я замялась, смущённо улыбнувшись, — иногда читаю детские книжки с картинками. Просто чтобы вспомнить, как видеть мир ярко и без фильтров.

Даниэль рассмеялся:

— Это объясняет, почему твои фотографии такие живые. Ты сохранила детский взгляд.

— А у тебя есть странные привычки? — решила я немного подразнить его. — Ну кроме любви к ночным концертам в одиночестве.

— Ах, ты про это… — Он слегка покраснел. — Да, я не могу спать в полной тишине. Всегда оставляю включенным ночник и тихую музыку. Иначе кажется, что мир остановился.

— Как романтично! — Я прикрыла рот рукой. — Прямо герой из драмы.

— А у тебя? — он прищурился. — Наверняка есть что‑то забавное.

— Есть! — Я гордо подняла палец. — Я не могу пить кофе из кружки без рисунка. Обязательно должен быть узор или картинка. Иначе вкус кажется… плоским.

Мы одновременно рассмеялись, и этот смех словно стер последние границы между нами.

— Знаешь, — тихо сказал Даниэль, глядя мне в глаза, — с тобой так легко говорить. О чём угодно. Даже о самых глупых привычках.

— Потому что ты не смеёшься над ними, а принимаешь, — ответила я, чувствуя, как теплеют щёки.

Он осторожно коснулся моей руки:

— Потому что в этих мелочах — ты настоящая. И это самое ценное..

Когда ужин подошёл к концу, Даниэль вдруг встал и протянул мне руку:

— Ещё один танец?

Даниэль мягко обхватил мою талию, и я невольно задержала дыхание — настолько естественным и в то же время волнующим оказался этот жест. Его ладонь уверенно легла на спину, чуть выше поясницы, а другая рука бережно взяла мою ладонь. Я положила свободную руку ему на плечо, ощутив под пальцами плотную ткань пиджака и тепло его тела.

Пианист начал играть — негромкую, задумчивую мелодию с плавными переливами аккордов и едва уловимым джазовым ритмом. Звуки наполнили пространство между нами, словно невидимая нить, связывающая каждое движение.

Мы медленно поплыли по небольшому пятачку у окна. Даниэль вёл легко и чутко — он словно предугадывал каждое моё движение, направляя без напора, с почтительным уважением к моему ритму. Я расслабилась в его объятиях, позволяя музыке вести нас обоих.

— Ты замечательно танцуешь, — прошептала я, слегка приподняв голову.

Он улыбнулся, и его дыхание коснулось моего виска:

— Это потому, что партнерша вдохновляет.

Я рассмеялась тихо, уткнувшись в его плечо. Аромат его одеколона — свежие цитрусовые ноты, переплетенные с теплым древесным шлейфом — окутывал меня, создавая ощущение уюта и защищенности.

— Знаешь, — продолжил он чуть слышно, — я давно не чувствовал себя так… цельно. Как будто всё, что было до этого, было разрозненными кусочками, а сейчас они сложились в одну картину.

Его слова отозвались в груди нежным трепетом. Я чуть отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза:

— И что же это за картина?

В его взгляде читалась искренность, почти уязвимая в своей откровенности:

— Картина того, где я должен быть. Здесь. С тобой.

Музыка стала чуть медленнее, и он плавно повёл меня в повороте. Я кружилась, чувствуя, как легкая ткань платья обнимает ноги, а его рука надёжно поддерживает меня. Когда я вернулась в его объятия, он прижал меня чуть ближе, но так деликатно, что это казалось единственно правильным расстоянием.

— Иногда мне кажется, — призналась я, — что всё это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Что вот‑вот прозвенит будильник, и я проснусь.

Даниэль тихо рассмеялся, и этот звук согрел меня изнутри:

— Тогда я готов быть твоим будильником. Каждый день. Чтобы ты знала — это не сон.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к биению его сердца под ладонью. Оно стучало ровно, уверенно, и этот ритм сливался с музыкой, создавая неповторимую симфонию момента.

— Обещай, — попросила я почти шёпотом, — что мы будем танцевать так ещё много‑много раз.

— Обещаю, — его голос звучал твердо, но нежно. — Сколько бы раз ты ни захотела. В любом месте, в любое время.

Мелодия подошла к концу, перетекая в последние, протяжные аккорды. Мы остановились, но не разомкнули объятий. Даниэль медленно провёл рукой по моей спине, прежде чем отпустить, и этот прощальный жест заставил сердце сжаться от нежности.

— Спасибо за танец, — сказала я, всё ещё чувствуя тепло его рук.

— Спасибо, что позволила мне его разделить с тобой, — ответил он, не отрывая взгляда.

Вокруг снова ожил ресторанный шум — приглушённые разговоры, звон посуды, шаги официантов. Но в моей памяти навсегда остался этот миг: музыка, свет, его руки и ощущение, что мир на несколько минут стал идеальным.

Мы шли по тихой улочке, обрамленной старинными фонарями с теплым янтарным светом. Воздух был напоен свежестью — похоже, надвигалась гроза. Даниэль держал меня за руку, и его пальцы мягко переплетались с моими, словно боялись отпустить даже на мгновение.

— Смотри, — он вдруг остановился, указывая наверх.

Я подняла взгляд. Сквозь лёгкую дымку облаков проглядывали звезды — редкие, но яркие, будто кто‑то рассыпал бриллианты по темному бархату неба.

— Никогда не устану удивляться, как они там держатся, — тихо сказала я.

Даниэль улыбнулся:

— А я никогда не устану смотреть на то, как ты смотришь на звёзды. В этот момент твои глаза светятся так же, как они.

Я смущенно опустила взгляд, чувствуя, как теплеют щёки. Он осторожно приподнял мою руку и коснулся губами тыльной стороны ладони. Этот простой жест заставил сердце замереть.

Мы двинулись дальше, но не успели пройти и десятка шагов, как первые капли упали на тротуар. Даниэль тут же накрыл меня своим пиджаком, словно пытаясь уберечь от внезапно нахлынувшей прохлады.

— Похоже, погода решила внести свои коррективы, — рассмеялся он, глядя, как капли всё чаще бьют по мостовой.

— Ничего страшного, — я улыбнулась, чувствуя странное, почти детское удовольствие от этого внезапного дождя. — Иногда непогода создаёт самые красивые моменты.

Дождь усиливался. Капли стучали по крышам, шуршали в листве, превращали асфальт в зеркальную поверхность, где отражались огни города. Мы ускорили шаг, но уже через минуту были насквозь промокли.

— Вот это да! — я рассмеялась, откидывая мокрые волосы с лица. — Теперь мы точно похожи на героев романтической драмы.

Даниэль тоже смеялся, но его взгляд вдруг стал серьёзным, тёплым, почти трепетным. Он остановился у небольшого фонтана, вода в котором теперь переливалась от дождевых капель, создавая причудливую игру света и тени.

Он медленно снял с меня свой промокший пиджак и положил его на край фонтана. Потом шагнул ближе, его руки мягко легли на мои плечи.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо. — Холодно?

— Нет, — я покачала головой. — Это не от холода.

Он понял без слов. Его пальцы осторожно коснулись моей щеки, смахивая дождевую каплю. Движения были неторопливыми, почти ритуальными, будто он боялся нарушить хрупкость момента.

— Алессия, — его голос звучал низко, почти шёпотом, — я не знаю, что будет завтра. Но сегодня… сегодня я уверен в одном.

Я не дала ему договорить. Шагнула ближе, подняла руку и провела пальцами по его мокрой щеке, ощущая тепло его кожи сквозь прохладные капли дождя.

Наши губы встретились — сначала робко, почти невесомо, словно проверяя, действительно ли это происходит. Потом его руки крепче обняли меня, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже, наполняясь невысказанными чувствами, страхами, надеждами.

Дождь барабанил по тротуару, фонтал брызгами вокруг нас, но мы не замечали ничего, кроме тепла друг друга, биения сердец, слившихся в едином ритме. Его губы были мягкими, настойчивыми и в то же время бережными, словно он боялся причинить боль, но не мог удержаться от прикосновения.

Когда мы наконец отстранились, наши дыхания смешались в холодном воздухе. Даниэль прижался своим лбом к моему, закрыв глаза.

— Это было… — он запнулся, подбирая слова.

— Идеально, — закончила я за него, улыбаясь.

Он рассмеялся тихо, нежно провёл рукой по моим мокрым волосам:

— Даже если завтра будет сложно, я хочу помнить этот момент. Нас. Дождь. Фонтан. Твой смех.

— Я тоже, — я прижалась к его плечу, слушая, как стучит его сердце. — Давай просто постоим так ещё немного.

И мы стояли под дождём, обнявшись, пока капли стучали по земле, а далекие огни города мерцали сквозь пелену воды, создавая вокруг нас волшебный, только наш собственный мир.

Глава 15

Даниэль

Проснулся я от настойчивого звонка телефона. Экран светился именем отца. Глубоко вздохнув, я ответил:

— Да, папа.

— Даниэль, — его голос звучал холодно, почти отчужденно. — Нам нужно поговорить. Сейчас.

Я посмотрел на часы: 7:15. Воскресенье. Обычно отец не звонил так рано, если дело не было срочным. В груди зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Что случилось? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты знаешь что. Жду тебя в офисе через час.

Звонок оборвался. Я швырнул телефон на кровать и провёл руками по лицу. Вчерашний вечер с Алессией — её смех под дождём, тепло её ладони в моей руке, тихий шепот у фонтана — всё это теперь казалось хрупким сном, который разбился о реальность.

«Как он узнал? — думал я, вставая. — Неужели кто‑то видел нас? Или у него везде свои глаза и уши?»

В ванной я уставился на своё отражение в зеркале. Темные круги под глазами, напряженная складка между бровей. Вчера я был счастлив. Сегодня — будто приговорён к чему‑то неизбежному.

Одевался я медленно, будто откладывая момент встречи. Чёрный костюм, белая рубашка — формальный наряд, который отец всегда считал обязательным для серьезных разговоров. «Как на похороны», — мелькнула горькая мысль.

По дороге в офис я крутил в голове возможные сценарии. Может, удастся смягчить его? Объяснить, что Алессия не виновата в старых обидах? Но внутренний голос насмешливо шептал: «Ты же знаешь отца. Для него фамилия — это всё».

Офис отца располагался в старинном здании в центре Милана. Я поднялся на верхний этаж, чувствуя, как напряжение стягивает мышцы. Секретарь молча кивнула, открывая дверь в кабинет.

Отец сидел за массивным столом из темного дерева, листая документы. Рядом с ним, у окна, стоял Алекс — мой дядя, тот самый, чья история двадцать лет назад положила начало вражде между семьями. Увидев меня, он резко выпрямился, глаза сверкнули нескрываемой злостью.

— Садись, — бросил отец, указывая на кресло напротив.

Я сел, сложив руки на коленях. Тишина давила, как свинцовая плита. За окном проплывали облака, но в кабинете было душно — отец никогда не открывал окна.

— Итак, — отец наконец посмотрел на меня, и его взгляд был как лезвие. — Ты встречаешься с племянницей Аделины ДиАнджело

Я не стал отпираться. Взгляд держал твердо:

— Да.

В этот момент Алекс не выдержал. Он шагнул вперед, сжимая кулаки:

— После всего, что было?! После того, как её семья опозорила нас? После того, как они распространяли слухи обо мне?

Его голос звенел от ярости, лицо исказилось. Я впервые видел его таким — обычно сдержанный, даже отстраненный, сейчас он буквально пылал гневом.

Я повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость:

— А ты сам-то чего кричишь? Это ведь всё из‑за тебя началось! Ты предал её, а теперь обвиняешь всю семью?

Алекс побледнел, но тут же вспыхнул ещё сильнее:

— Я был молод! Я ошибся! Но они раздули из этого скандал, выставили меня монстром перед всем городом!

— Потому что ты и был монстром! — я вскочил с кресла. — Ты играл с её чувствами, а потом бросил, как ненужную вещь. И теперь, спустя двадцать лет, ты продолжаешь обвинять её семью?

Отец по‑прежнему молчал, наблюдая за нами с холодным вниманием. Его пальцы медленно постукивали по столешнице — единственный признак того, что он не остался равнодушным к этой сцене.

Алекс сделал шаг ко мне, сжав кулаки:

— Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь, что значит быть загнанным в угол, когда твоя семья диктует тебе правила жизни!

— Значит, ты выбрал лёгкий путь! — выкрикнул я. — Вместо того чтобы бороться за любовь, ты сдался. А теперь обвиняешь других в том, что сам натворил!

— Даниэль, — голос отца прозвучал неожиданно спокойно, но от этого стал еще весомее. — Сядь.

Я замер, затем медленно опустился в кресло. Алекс тоже отступил, переводя дыхание.

— Вы оба говорите правду, — продолжил отец, глядя то на меня, то на брата. — Алекс действительно ошибся. Но Аделина и её семья раздули эту ошибку до масштабов катастрофы. Они могли решить всё тихо, но предпочли публичный скандал.

Он сделал паузу, глядя на меня:

— И ты, Даниэль, прав в одном: Алессия не виновата в том, что произошло двадцать лет назад. Но ты не учитываешь главного: репутация — это не просто слово. Это фундамент, на котором держится наше дело, наше имя, наше будущее.

Алекс внезапно рассмеялся — горько, почти истерично:

— Будущее? Какое будущее, когда ты сам загнал нас в эту ловушку? Ты же запретил мне быть с ней! Ты угрожал лишить наследства, если я не разорву отношения!

Отец даже не дрогнул:

— Я защищал семью. Ты был ослеплен страстью и не видел, что она использует тебя для своей выгоды.

— Она не использовала! Аделина даже не была в курсе кто я на самом деле и какая у меня семья! — голос Алекса сорвался. — Я любил её. По‑настоящему.

Я смотрел на них обоих — на своего отца, всегда холодного и расчетливого, и на дядю, который сейчас выглядел как человек, наконец‑то высказавший то, что копил двадцать лет.

— Значит, всё это время… — я медленно произнес, осознавая масштабы лжи. — Всё это время вы оба лгали. Выстроили стену между семьями, потому что никто не захотел признать свою ошибку.

Отец наконец поднялся, опираясь на стол:

— Это не просто ошибка, Даниэль. Это вопрос чести. И сейчас ты должен решить: будешь ли ты продолжать эту историю или поставишь точку, выбрав то, что действительно важно.

— То есть вы предлагаете мне отказаться от Алессии? — я посмотрел ему в глаза. — Потому что иначе я «не достоин быть твоим сыном»?

Алекс вдруг шагнул вперед:

— Не повторяй моих ошибок, Даниэль. Если ты действительно любишь её — борись. Не позволяй никому решать за тебя.

Отец резко повернулся к брату:

— Ты серьёзно? После всего, что случилось?

— Да, серьёзно! — Алекс выпрямился. — Я жалею лишь о том, что тогда послушал тебя. Что не пошёл против системы. И если мой племянник готов сделать то, чего не сделал я… пусть попробует.

Тишина повисла в кабинете. Часы на стене тикали, отсчитывая мгновения этого переломного момента. Я смотрел на отца, на дядю, и понимал: сейчас решается не только моя судьба, но и судьба всей этой затянувшейся вражды.

— Я не откажусь от неё, — произнёс я твёрдо. — И я найду способ всё исправить. Для нас всех.

Отец долго смотрел на меня, затем медленно кивнул:

— Хорошо. Тогда докажи, что твой выбор — это не мимолетная страсть, а осознанное решение. Но помни: последствия будут необратимы.

Я выпрямился:

— Я готов к последствиям.

★★★★★★

Мы договорились встретиться в маленьком кафе на окраине города — месте, где нас вряд ли кто‑то узнает. Алессия уже сидела за столиком, нервно помешивая кофе. Когда я подошёл, она подняла глаза — в них была смесь страха и надежды.

— Ну? — тихо спросила она, едва я опустился на стул напротив.

Я сел, взял ее руку. Её пальцы были ледяными.

— Он знает. И он в ярости- Её пальцы дрогнули, словно пытаясь вырваться, но я сжал их чуть крепче.

— Что он сказал? — голос звучал почти беззвучно.

Я глубоко вздохнул, подбирая слова:

— Чтобы я выбрал: семья или ты.

Она опустила взгляд, и я увидел, как по её щеке скатилась слеза. Вторая повисла на ресницах, готовая упасть.

— Прости, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я не хотела, чтобы так получилось. Это всё из‑за меня…

Я потянулся через стол, коснулся её подбородка, мягко приподнял лицо.

— Послушай меня. Это не твоя вина. Ни капли. Это старая история, старые обиды, которые мы не создавали. Но нам с тобой приходится разбираться.

Она всхлипнула, пытаясь улыбнуться:

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Это не просто. Но это правильно.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, вздохнула прерывисто:

— Может, нам стоит прекратить? Пока не стало ещё хуже? Я не хочу, чтобы ты терял всё из‑за… из‑за меня.

Я резко встал, отодвинув стул с тихим скрипом. Несколько посетителей обернулись, но мне было всё равно.

— Нет. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Я не собираюсь отказываться от тебя. Ни за что.

Она посмотрела на меня — в её взгляде была благодарность, но и страх, такой глубокий, что он, казалось, поглощал её изнутри.

— А если они разрушат твою жизнь? Твоё агентство? Если твой отец… если он лишит тебя всего?

Я вернулся на место, сел ближе, взял её руки в свои, согревая их дыханием.

— Пусть. Если это цена за то, чтобы быть с тобой, я готов её заплатить.

Она молчала, глядя на наши соединенные руки. Я видел, как борются в ней чувства: любовь, долг, страх.

— Я боюсь, — наконец прошептала она. — Боюсь, что всё рухнет. Что мы не справимся.

— Мы справимся, — я улыбнулся, стараясь передать ей хоть каплю своей уверенности. — Вместе.

Она подняла глаза, и в них мелькнула искра:

— Но как?

— Начнём с малого. Давай просто будем честны друг с другом. Никаких тайн, никаких «я сама разберусь». Если что‑то давит — говорим. Если страшно — держимся за руки.

Алессия тихо рассмеялась сквозь слезы:

— Звучит как план для пятилетних.

— Зато работает. — Я подмигнул. — К тому же, мы не первые, кто пытается преодолеть семейную вражду. Вспомни Ромео и Джульетту.

— О нет, только не это! — Она шутливо закатила глаза. — Если ты предложишь мне выпить яд, я точно тебя брошу.

Мы оба рассмеялись, и напряжение, сковывающее нас, начало понемногу таять.

— Серьезно, — продолжил я, — давай попробуем. Не ради борьбы, а ради нас. Ради того, что у нас есть.

Она глубоко вздохнула, словно набираясь смелости:

— Давай попробуем. Но если станет слишком тяжело…

— Тогда мы остановимся и подумаем, как идти дальше. Но не откажемся. Обещаю.

Она кивнула, сжимая мои пальцы:

— Обещаю.

Официант подошёл к столику, и мы одновременно вздрогнули.

— Ещё кофе? — спросил он с улыбкой.

— Да, пожалуйста, — ответил я. — И два десерта. Какие у вас самые сладкие?

— Тирамису и панна‑котту, — предложил официант.

— Отлично. Оба.

Когда он ушёл, Алессия улыбнулась:

— Сладкое — это твой способ решать проблемы?

— Один из. Второй — говорить с тобой. Третий — держать тебя за руку.

Она рассмеялась, и этот смех был как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.

— Знаешь, — сказала она, глядя мне в глаза, — когда ты рядом, даже самые страшные вещи кажутся не такими уж страшными.

— Вот и отлично. Потому что я никуда не собираюсь уходить.

Она кивнула, и на этот раз её улыбка была настоящей, тёплой, полной надежды.

Вечером, когда я вернулся домой, всё ещё находясь под впечатлением от бурного разговора с отцом и неожиданной поддержки дяди Алекса, телефон зазвонил снова. На экране — имя тёти Софии, младшей сестры отца. Я невольно напрягся: если уж тётя в курсе, значит, новость разлетелась по семье со скоростью лесного пожара.

— Даниэль, — её голос звучал встревоженно, но в нём слышалась тёплая, почти материнская забота. — Я знаю, что происходит. И я хочу помочь.

Я замер, прислонившись к стене в прихожей. В голове крутилось: «Кто ей рассказал? Отец? Алекс?»

— Помочь? Но как? — спросил я, стараясь скрыть растерянность.

— Твой отец… он упрям, как бык, и всегда был таким. Но я помню, что случилось с Алексом двадцать лет назад. И я знаю: это была не вся правда.

Моё сердце забилось быстрее. Я прошёл в гостиную, опустился в кресло, сжимая телефон в руке.

— Что ты имеешь в виду? — голос дрогнул, но я не стал этого скрывать.

Тётя вздохнула — долго, тяжело, словно сбрасывала с плеч груз давних воспоминаний.

— Алекс не просто изменил Аделине. Он был влюблён в неё по‑настоящему. Без памяти. Но его семья… наша семья… — она сделала паузу, подбирая слова. — Твой дед, царство ему небесное, был неумолим. Он поставил Алексу условие: либо он разрывает отношения с Аделиной, либо лишается наследства и права участвовать в семейном бизнесе. Угрожал полностью вычеркнуть его из жизни.

Я закрыл глаза, представляя молодого Алекса — такого, каким он был тогда: весёлого, дерзкого, полного планов. И рядом — Аделину, сияющую, как летнее утро.

— Почему ты говоришь это только сейчас? — прошептал я. — Почему все эти годы…

— Потому что тогда я была слишком молода, чтобы понять. Мне было всего восемнадцать, я только‑только вышла замуж, была поглощена своей новой жизнью. А теперь… — ее голос потеплел. — Теперь я вижу, как ты смотришь на эту девушку. Как светишься, когда говоришь о ней. И я не хочу, чтобы история повторилась. Чтобы ты прошёл через то же, через что прошёл Алекс.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Я провёл рукой по лицу, пытаясь осмыслить услышанное.

— Спасибо, тетя, — наконец произнес я. — Но что мы можем сделать? Отец не изменит решения. Он уже поставил меня перед выбором: семья или Алессия.

— Поговори с Аделиной, — твёрдо сказала тётя. — Она должна знать правду. Всю правду. О том, как Алекс любил её, как его вынудили разорвать отношения. Возможно, если она услышит это от тебя, от человека, который любит её дочь так же искренне, как Алекс любил её когда‑то… возможно, ваши семьи смогут начать всё с чистого листа.

Я глубоко вздохнул, глядя в окно на огни вечернего Милана. Перед глазами встало лицо Алессии — ее тревожный взгляд, когда она спрашивала, что сказал отец.

— Хорошо, — сказал я решительно. — Я попробую. Но как мне встретиться с Аделиной? Она вряд ли захочет разговаривать с представителем семьи, которая причинила ей столько боли.

— Я помогу, — быстро ответила тётя. — У меня сохранились кое‑какие связи. Я договорюсь о встрече. Но тебе нужно быть предельно честным и открытым. Покажи ей, что ты не повторишь ошибок прошлого.

— Я не собираюсь их повторять, — я сжал кулак. — Я люблю Алессию. И я готов бороться за неё.

— Вот это я и хотела услышать, — в голосе тёти прозвучала улыбка. — Помни: правда — это первый шаг к примирению. Даже если она болезненная.

— А если Аделина не захочет слушать? Если она просто выставит меня за дверь?

— Тогда ты хотя бы попытался, — мягко ответила тётя. — И это уже будет победой. Потому что ты не убежал, не спрятался за родительскими решениями, а сделал шаг навстречу.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Спасибо, тетя София. Правда, спасибо.

— Не благодари. Просто будь сильным. И будь честным. С ней, с отцом, с самим собой.

Когда звонок закончился, я ещё долго сидел в темноте, обдумывая услышанное. История Алекса и Аделины, как зеркало, отражала мою собственную ситуацию. Но теперь у меня было нечто важное — знание правды. И шанс всё изменить.

Глава 16

Алессия

Утреннее солнце заливало кухню золотистым светом, пробиваясь сквозь кружевные занавески, которые мама когда‑то вышивала своими руками. Я сидела за старым дубовым столом, вдыхая ароматы детства: свежесваренный кофе, яблочный пирог с корицей — тётя Аделина приготовила его специально, чтобы «вернуть меня в прошлое».

— Помнишь, как ты в пять лет решила сама испечь такой же? — дядя Уильям откусил кусок пирога и рассмеялся, отчего его усы забавно задрожали. — Весь фартук в муке, а на лице — гордая улыбка до самых ушей.

Я невольно улыбнулась, вспоминая:

— Помню только, что пирог получился твердым, как камень. А мама сказала, что это «самый вкусный камень на свете» и съела целый кусок, запивая чаем.

Тётя погладила меня по руке, и ее кольцо тихо звякнуло о блюдце: