Чувства или разум

— Даниэль, — сказал он, переступив порог. — Нам нужно поговорить.

Я закрыл дверь, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение.

— О чём?

Отец прошёл в гостиную, не дожидаясь приглашения. Сел в кресло, сложил руки на коленях — та самая поза, которую он принимал, когда собирался объявить что‑то важное.

— Со мной связывался Уильям.

Я сдержал вздох. Значит, всё‑таки не показалось. Уильям не просто бросил мне предупреждение — он пошёл дальше.

— И что он сказал?

— Что ты общаешься с его племянницей. И что это… нежелательно.

— Нежелательно? — я усмехнулся. — Это не его дело.

— Для него — дело. И для нас тоже.

Я замер. «Для нас» — эти слова звучали как приговор.

— Папа, я не понимаю. Почему все так реагируют на Алессию? Что между нашими семьями произошло?

Отец помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить. Потом вздохнул:

— Это давняя история. Ещё до твоего рождения.

— Тогда тем более — почему я должен из‑за неё отказываться от общения с человеком, который мне…

Я оборвал себя. Не хотел произносить это вслух — даже перед отцом. Но он и так всё понял.

— Который тебе нравится, — закончил он тихо. — Я вижу. Но, Даниэль, иногда чувства — не главный аргумент.

— А что главный? Ненависть, которую никто даже не объясняет?

— Это не просто ненависть. Это… обязательства. Перед семьёй, перед именем.

Я встал, прошёлся по комнате. Внутри кипело.

— То есть ты хочешь сказать, что я должен перестать общаться с Алессией только потому, что когда‑то наши родители что‑то не поделили?

— Я хочу сказать, что ты должен подумать. О последствиях.

— Последствиях для кого? Для нас? Для них? Или для неё?

Отец не ответил. В его глазах была та же усталость, что и у Уильяма, — будто они оба несли на плечах груз, который я не мог увидеть.

Я вернулся к телефону. На экране — неотправленное сообщение Алессии:

«Знаешь, мне кажется, мы с тобой могли бы стать хорошими друзьями. Или кем‑то большим».

Я посмотрел на отца. Потом — на экран. И написал:

«Я хочу попробовать. Даже если все против».

Нажал «отправить» — и поднял взгляд.

— Я не откажусь от неё.

Отец молчал. В его глазах читалось что‑то вроде уважения — и одновременно тревоги.

— Ты всегда был упрямым.

— Как и ты.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Только не говори, что собираешься идти против семьи.

— Я иду не против. Я иду за тем, что считаю правильным.

Тишина повисла между нами — тяжёлая, но не враждебная. Впервые за долгое время я чувствовал, что говорю то, что действительно думаю.

Телефон пискнул. Алессия ответила:

«Я тоже».

Я улыбнулся. И вдруг понял — что бы ни ждало впереди, я готов это встретить. Даже если придётся бороться. Я перечитал сообщение от Алессии и почувствовал, как внутри разливается тепло. Одно короткое слово, а в нём — целая вселенная.

Отец прокашлялся, прерывая его размышления:

— Ты всерьёз настроен?

— Более чем. — Я отложил телефон. — Я знаю, что между семьями давние разногласия, но… разве это должно определять нашу жизнь?

Отец задумчиво потёр подбородок:

— Когда‑то всё казалось простым. Чёрное и белое. А теперь… — он вздохнул. — Теперь я вижу, как ты смотришь на неё. И понимаю, что мир сложнее, чем нам хотелось думать.

Я удивленно поднял взгляд:

— Ты… не против?

— Я не говорю «за». Но и не стану запрещать. — Отец встал, подошёл к окну. — Просто будь осторожен. И с ней, и с тем, как это воспримут другие.

— Обещаю.

В кармане снова завибрировал телефон. Новое сообщение от Алессии:

«Мой дядя ушёл. Отец сказал, что завтра мы поговорим. Но я уже решила — я не отступлю».

Я улыбнулся и набрал ответ:

«Я рядом. Всегда».

— Она сильная, — заметил отец, словно прочитав мои мысли. — Не такая, как те, с кем ты раньше встречался.

— Да. Она… другая. — Я поймал себя на том, что невольно улыбался. — Она видит то, что скрыто. И умеет ценить моменты.

— Как фотограф?

— И не только. Она чувствует людей. И меня… она видит меня настоящего.

Отец кивнул, будто принимая мои слова:

— Тогда действуй. Но помни: последствия могут быть серьезными.

— Я готов.

Выйдя из дома, я вдохнул прохладный вечерний воздух. Город жил своей жизнью — огни, шум, суета. Но сейчас всё это казалось далёким и неважным. Важна была только она.

Я достал телефон и открыл нашу переписку. Одно слово — «Я тоже» — пульсировало в сознании, придавая сил.

«Завтра, — решил я. — Завтра я увижу её. И мы решим, как быть дальше».

В голове уже рождались планы: тихое кафе подальше от любопытных глаз, прогулка по малоизвестным улочкам, где никто не помешает разговору. Я хотел рассказать ей всё — о своих чувствах, о сомнениях, о том, как с первой встречи она заполнила пустоту, которую я даже не осознавал.

Телефон снова подал сигнал. На экране высветилось фото Алессии — она смеялась, прикрывая глаза от солнца. Под фотографией — новое сообщение:

«Не могу дождаться завтра. Даже город кажется ярче, когда думаю о тебе».

Я закрыл глаза, чувствуя, как сердце бьётся чаще

Глава 14

Алессия

Утро выдалось серым и тягучим, словно застывший сироп. Я медленно сползла с кровати, чувствуя, как внутри разрастается тревожный комок. Вчерашнее сообщение Даниэлю — *«Не могу дождаться завтра. Даже город кажется ярче, когда думаю о тебе»* — теперь казалось наивным и слишком откровенным. Что, если он не разделяет моих чувств? Что, если всё это — лишь игра воображения?

Завтрак прошёл в гнетущей тишине. Папа время от времени бросал на меня изучающие взгляды, будто пытался прочесть мысли. Я нарочито медленно размешивала кофе, избегая его глаз.

— Алессия, — наконец не выдержал он, — ты ведёшь себя странно. Что‑то случилось?

Я пожала плечами, уставившись в чашку:

— Всё в порядке, папа. Просто немного устала.

Он вздохнул, но не стал настаивать. В этот момент в столовую вошли дядя Уильям и тётя Аделина. Тетя, как всегда, бросилась ко мне с объятиями:

— Моя милая! Как же ты выросла! — ее голос звенел бодростью.

Дядя сдержанно кивнул и занял место рядом с папой. Воздух будто сгустился от невысказанных слов.

Папа резко поставил чашку на стол:

— Хватит игр. Алессия должна знать правду. Всю правду.

Тётя Аделина побледнела. Дядя Уильям сжал кулаки, но кивнул. Они переглянулись, и тётя, дрожащей рукой поправив прядь волос, начала:

— Это случилось задолго до твоего рождения… Алекс, брат отца Даниэля, был моей первой любовью. Мы планировали свадьбу, но за неделю до торжества я узнала, что он встречается с другой. Более выгодной парой, как он потом объяснил. — Её голос дрогнул. — Он не просто предал меня — он унизил перед всей семьёй, заявив, что я «недостаточно хороша для его будущего».

Дядя Уильям глухо добавил:

— Наши семьи тогда были деловыми партнерами. После этого скандала сотрудничество рухнуло. Алекс использовал свои связи, чтобы очернить нашу репутацию. Мы потеряли контракты, пришлось продать часть бизнеса…

Я слушала, чувствуя, как мир вокруг теряет четкость. Даниэль… его дядя — тот самый Алекс? Значит, вражда между нашими семьями — не просто давняя ссора. Это глубокая рана, которая кровоточит десятилетиями.

После завтрака я укрылась в своей комнате. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно в коридоре. Телефон ожил — Катерина.

— Эй, спящая красавица! — её звонкий голос словно прорвал пелену тревоги. — Как жизнь в солнечной Италии?

— Всё… непросто, — выдохнула я, прижимая телефон к уху и опускаясь на край кровати.

— Ого. Звучит серьёзно. Что случилось? — в голосе Катерины мгновенно пропала игривость.

Я закусила губу, глядя в окно на моросящий дождь. Как объяснить то, что сама до конца не осознала?

— Помнишь, я рассказывала про Даниэля? Про то, как всё… красиво и правильно между нами?

— Конечно помню! Ты светилась, когда говорила о нём. Что изменилось?

— Ничего… и всё. — Я сжала пальцами край простыни. — Сегодня за завтраком папа вдруг потребовал, чтобы мне рассказали «правду». И… оказалось, что дядя Даниэля когда‑то предал мою тётю Аделину. Из‑за этого наши семьи враждуют уже десятилетия.

— Вот это поворот… — тихо протянула Катерина. — То есть вы вроде как из враждующих лагерей?

— Именно. — Я провела рукой по лицу. — И теперь я не знаю, как смотреть Даниэлю в глаза. Что, если он всё это время знал? Что, если его семья…

— Эй, подожди, — перебила подруга твёрдым голосом. — Давай без домыслов. Ты же сама говорила — Даниэль другой. Не похож на тех, кто цепляется за старые обиды.

— Но как это всё объяснить? Как сказать ему, что я только сейчас узнала? Он может подумать, что я скрывала…

— А ты не скрывала, верно? — Катерина сделала паузу, давая мне время осознать. — Ты сама только что узнала. Это не одно и то же.

Я замолчала, переваривая её слова. В глубине души я понимала — она права. Но страх всё равно сжимал горло.

— Знаешь, что самое смешное? — я невесело усмехнулась. — Я ведь написала ему вчера такое романтичное сообщение. А сегодня чувствую себя предательницей, хотя ничего плохого не сделала.

— Ты не предательница, Алессия. Ты человек, который оказался в сложной ситуации. — Голос Катерины стал мягче. — Но вот что я тебе скажу: если между вами что‑то настоящее, это переживёт любые семейные драмы.

— А если не переживёт? — прошептала я.

— Тогда это будет их потеря, а не твоя. — Она сделала паузу. — Слушай, я знаю, ты боишься боли. Но ещё страшнее — упустить шанс на счастье из‑за чужих ошибок.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разгорается слабый огонёк надежды.

— Спасибо, Катерина… Ты как всегда знаешь, что сказать.

— Потому что я твоя лучшая подруга, — она снова улыбнулась в голосе. — И я верю в тебя. И в вас. Теперь иди и поговори с ним. Честно. Без страхов.

— Хорошо… — я глубоко вдохнула. — Я попробую.

— Вот и молодец. А если что — звони. Я всегда на связи.

— Знаю. — Я улыбнулась. — Спасибо.

— Всё, беги. И помни: любовь сильнее старых обид.

Мы попрощались, и я положила телефон на кровать. Дождь за окном стал тише, а в душе будто прояснилось. Катерина права — я должна поговорить с Даниэлем. Прямо сейчас.

Через несколько минут раздался звонок. Даниэль.

— Привет, красавица, — голос Даниэля, как тёплый шёлк, обвил слух. — Чем занимаешься?

— Привет… — мой голос чуть дрогнул. — Да ничего особенного. Просто… думала.

— О чём? — в его тоне появилась настороженность. — Ты какая‑то тихая. Что‑то случилось?

Я сжала телефон в руке, собираясь с духом.

— Даниэль, мне нужно тебе кое‑что рассказать. Это важно.

Пауза. Затем — спокойно, но с напряжением:

— Хорошо. Я слушаю.

— Сегодня я узнала… про твоего дядю. Про Алекса и мою тётю Аделину.

Снова молчание. На этот раз дольше. Я уже хотела что‑то добавить, но он заговорил первым:

— Понятно. — Его голос звучал ровно, но я почувствовала, как между нами повисла тяжесть. — И что ты об этом думаешь?

— Я… не знаю. — Призналась я честно. — Всё это так неожиданно. Я даже не представляла, что между нашими семьями такая история.

— Моя семья давно не поддерживает с ним связь, — сказал он твёрдо. — То, что сделал Алекс — это его выбор, его ошибка. Я не имею к этому никакого отношения.

— Но как ты мог не сказать мне раньше? — вырвалось у меня. — Ты ведь знал…

— Знал, — не стал отпираться он. — Но не хотел, чтобы это стояло между нами. Не хотел, чтобы ты смотрела на меня через призму чужой вины.

Я закрыла глаза, пытаясь осмыслить его слова.

— А если бы я никогда не узнала? Ты бы так и молчал?

— Нет. — Он сделал паузу. — Я собирался рассказать. Просто ждал подходящего момента. Но, видимо, не успел.

В его голосе звучала искренность, и это немного успокоило меня.

— Мне страшно, Даниэль, — призналась я тихо. — Что теперь будет? Наши семьи… они ведь до сих пор враждуют.

— Наши семьи — это их история, — повторил он слова, которые я уже слышала сегодня от Катерины. — А наша — только наша. Я не позволю прошлому разрушить то, что между нами есть.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается слабый огонёк надежды.

— Ты правда так думаешь?

— Абсолютно. — Его голос стал теплее. — Алессия, я не прошу тебя сразу принять решение. Просто знай: для меня важна только ты. И то, что мы чувствуем друг к другу.

Слеза скатилась по моей щеке, но на этот раз не от страха, а от облегчения.

— Спасибо, что не стал отрицать. За то, что честно ответил.

— Я никогда не стану врать тебе, — сказал он твёрдо. — Даже если правда болезненна.

— И что теперь? — спросила я, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает.

— Теперь? — в его голосе снова зазвучала улыбка. — Теперь я приглашаю тебя на свидание. Настоящее свидание, где мы будем только вдвоём. Без теней прошлого. Согласна?

Я улыбнулась в ответ, хотя он не мог этого видеть.

— Согласна.

— Тогда жди меня через час. Надену что‑нибудь сухое — похоже, погода сегодня против нас. — Он рассмеялся, и этот смех словно стёр последние остатки тревоги.

— Жду, — прошептала я, чувствуя, как сердце снова начинает биться в привычном ритме. — И… спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он замолчал на мгновение, а потом тихо ответил:

— Это я должен благодарить судьбу за то, что ты появилась в моей жизни. До встречи, Алессия.

★★★★★

Вечер разворачивался словно тщательно продуманный сценарий — но не вычурный и театральный, а удивительно естественный, будто сама судьба подсказывала каждому из нас правильные слова и движения.

Даниэль ждал меня у кованой арки входа в парк. В сумерках его силуэт казался особенно выразительным: стройный, с небрежно расстегнутым воротом рубашки, он выглядел одновременно расслабленным и собранным. Когда я подошла ближе, он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда слегка подкашивались колени.

В руках он держал букет свежей лаванды. Не пышную композицию из цветочного салона, а скромный, почти домашний сбор — веточки с нежными сиреневыми соцветиями, перевязанные тонкой бечевкой.

— Знаю, что ты любишь именно такую, — сказал он, протягивая мне цветы. — Не идеальную, а настоящую.- Я прижала букет к груди, вдыхая тонкий, успокаивающий аромат.

— Спасибо. Это… идеально.

Он взял меня за руку, и мы медленно двинулись вглубь парка.

Дорожки парка были выложены мелкой светлой галькой, которая мягко похрустывала под ногами. Вдоль аллей горели старинные фонари с матовыми стеклянными колпаками — не яркие, а приглушенные, создающие вокруг нас уютный световой кокон.

Даниэль рассказывал с неподражаемой интонацией — то понижая голос до заговорщицкого шепота, то взрываясь искренним смехом в кульминационных моментах. Я ловила себя на том, что не просто слушаю, а буквально вижу эти сцены благодаря его живому повествованию.

— Представь, — он приложил ладонь к груди, изображая волнение, — парень приходит на пробы к серьёзному драматическому проекту. Текст — монолог Гамлета, тяжёлый, насыщенный. Он начинает… и на третьем предложении — полная тишина. Глаза круглые, губы дрожат. А потом вдруг выдаёт: «Раз‑два‑три‑четыре‑пять, вышел зайчик погулять…»

Я не удержалась и расхохоталась:

— Нет, правда?!

— Абсолютно! — он смеялся вместе со мной. — И самое поразительное — он так увлекся, что дочитал считалку до конца, с выражением! А режиссёр, мужик суровый, вдруг хлопает в ладоши и говорит: «Вот это я понимаю — спонтанность! Возьмём его на комическую роль».

Я вытерла слёзы смеха:

— И что, взяли?

— Конечно! Теперь он звезда ситкомов. Говорит, что та считалка изменила его жизнь.

Потом он переключился на другую историю, закатив глаза с театральной усталостью:

— А эта дама пришла на съёмку в шикарном платье, но отказалась надевать туфли на каблуке. Объяснила это… как ты думаешь, как?

Я пожала плечами, улыбаясь:

— Понятия не имею.

— «Я не могу нарушить свою энергетическую связь с землёй. Мои стопы должны чувствовать вибрацию планеты, иначе энергия не течет». Представляешь?

— О боже, — я прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать смех. — И что вы сделали?

— Нашли компромисс. Снимали её сидящей на старинном кресле, а ноги прикрыли шифоновой тканью. Получилось даже лучше, чем планировали. Она потом благодарила за «гармоничное решение».

— Ты всегда так спокойно реагируешь на подобные выходки? — спросила я, искренне удивляясь его терпению.

— Опыт, — он подмигнул. — Когда работаешь с творческими людьми, нужно быть готовым ко всему. Иногда их причуды — это просто способ справиться с волнением.

Он сделал паузу, чтобы набрать воздух, и продолжил:

— Этот случай был на съемках исторического фильма. Режиссёр, человек лет восьмидесяти, с седой бородой и взглядом мудреца, собрал всю группу перед первым съемочным днем и сказал: «Прежде чем мы начнем, все должны слушать одно произведение. Это объединит наши души».

— И что это было? — я уже предвкушала очередную забавную историю.

— «Времена года» Вивальди. Каждый день перед съёмками мы садились в тишине и слушали одну и ту же часть — «Весну». Он утверждал, что это задаёт правильный эмоциональный тон.

— И как, помогало?

— Знаешь, — Даниэль задумался, — на удивление да. Актёры говорили, что после этого легче входили в образ. А я… я начал замечать, как музыка влияет на атмосферу на площадке. Теперь иногда включаю классику перед важными переговорами.

Я посмотрела на него с новым интересом:

— Ты действительно вникаешь в каждую деталь, да? Не просто ведешь бизнес, а… чувствуешь процесс.

Он слегка смутился, но ответил серьёзно:

— Это моя работа — видеть людей. Не только их таланты, но и страхи, сомнения, странности. Именно они делают каждого уникальным.

Я помолчала, обдумывая его слова, а потом призналась:

— Иногда мне кажется, что я слишком серьёзно ко всему отношусь. Смотрю на мир через объектив и забываю, что жизнь — это не только идеальные кадры.

— Но в этом твоя сила, — возразил он. — Ты видишь красоту в мелочах. А я… я учусь у тебя этому.

Мы замолчали, но тишина была тёплой и уютной, как плед в холодный вечер. В этот момент я поняла: несмотря на все сложности, несмотря на тень прошлого, рядом с ним я могу быть собой — без масок, без страха сказать глупость или рассмеяться слишком громко.

Я смеялась, порой до слёз, и сама не заметила, как расслабилась. Его истории были такими живыми, а голос — таким теплым, что все тревоги отступили на задний план.

Мы медленно шли по аллее, и Даниэль вдруг остановился у могучего дуба, чьи ветви причудливо изгибались, словно застывшие в танце.

— Смотри, — он провёл рукой по морщинистой коре, — этому дубу больше ста лет. Представляешь? Он стоял здесь, когда по этим дорожкам прогуливались первые итальянские кинозвезды. Говорят, в тридцатые годы одна знаменитая актриса каждый вечер приходила сюда и читала стихи.

— И ты всё это знаешь? — я с любопытством посмотрела на него.

— Я люблю историю этого парка, — улыбнулся он. — Каждый раз, когда гуляю здесь, нахожу что‑то новое. Вот, например… — он мягко взял меня за руку и повёл по боковой тропинке, заросшей папоротником.

Через несколько шагов мы оказались у крошечного фонтана, почти скрытого в зарослях плюща. В центре, среди зелёных листьев, поблескивала бронзовая фигурка ангела с опущенными крыльями.

— Никогда не видела этого места! — я наклонилась, чтобы разглядеть детали. — Как ты его нашёл?

— Случайно, — Даниэль присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть ангела. — Год назад я убегал от репортеров после неудачной пресс‑конференции. Забрёл сюда, спрятался за кустами… и обнаружил это чудо. С тех пор это моё место для размышлений.

Я осторожно коснулась бронзового крыла.

— Он такой… умиротворенный. Словно знает какую‑то тайну.

— Может, и знает, — Даниэль поднялся и протянул мне руку. — Пойдём дальше? Есть еще одно место, которое я хочу тебе показать.

Мы двинулись вглубь парка, и вскоре он остановился у раскидистого каштана. Под его ветвями стояла старая деревянная скамейка, покрытая лаком, но с заметными следами времени.

— Вот оно, — он с улыбкой указал на скамейку. — Моё убежище. Здесь можно спрятаться от всего мира на час‑другой. Иногда я прихожу сюда с книгой или просто сижу, слушаю птиц.

Я присела, ощутив тепло дерева под ладонями.

— Здесь действительно спокойно. Как будто время замедляется.

— Именно так, — он сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние. — Знаешь, я никогда никому не показывал эти места. Только тебе.

Его признание согрело меня изнутри.

— Почему мне?

Он задумался на мгновение, глядя куда‑то вдаль, а потом повернулся ко мне:

— Потому что ты видишь красоту в таких вещах. Ты не просто смотришь — ты замечаешь. Как этот ангел в плюще, как морщины на коре того дуба. Ты понимаешь, что у каждого места есть своя история.

Я опустила взгляд на свои руки, чувствуя, как теплеют щёки.

— Ты слишком добр ко мне. Я просто… люблю наблюдать.

— А я люблю, что ты это любишь, — он слегка коснулся моей руки. — В мире, где все спешат и ищут что‑то грандиозное, ты умеешь ценить маленькие чудеса.

Мы замолчали, прислушиваясь к пению птиц и шелесту листьев. Где‑то вдали смеялись дети, но здесь, под каштаном, время действительно замедлило свой бег.

— Можно я буду приходить сюда с тобой? — тихо спросила я.

— Конечно, — его глаза засветились. — Это теперь наше место.

Я улыбнулась и прислонилась к спинке скамейки. В этот момент всё казалось таким простым и правильным — тёплый вечер, тихий парк и человек рядом, который делился со мной своими сокровенными уголками мира.

Когда мы подошли к ресторану, у входа уже толпились журналисты и зеваки, пытающиеся разглядеть знаменитостей внутри. Но Даниэль, кивнув швейцару, провёл меня через боковой вход — и мы оказались в тихом, элегантно оформленном зале с приглушенным светом и живой фортепианной музыкой.

Наш столик стоял у большого окна, за которым медленно зажигались огни города. На столе уже горели две тонкие свечи в бронзовых подсвечниках, а между ними — ваза с единственной веткой белой орхидеи.

— Я заказал твоё любимое ризотто, — сказал Даниэль, помогая мне сесть. — И ещё кое‑что на десерт. Но это сюрприз.

Официант в безупречном костюме подал меню, но Даниэль лишь мягко покачал головой:

— Мы уже определились. И, пожалуйста, наше обычное вино.

Я удивлённо подняла брови:

— Ты здесь частый гость?

— Достаточно частый, чтобы меня запомнили, — он усмехнулся. — Но не настолько, чтобы надоесть.

Мы сидели у окна ресторана, и мягкий свет свечей играл на его лице, подчеркивая тёплые оттенки карих глаз. Между нами на столе — почти нетронутый десерт и два бокала с легким белым вином. Разговор лился сам собой, словно ручей, то набирая скорость, то замедляясь на уютных заводях.

— Расскажи ещё про ту серию снимков с рыбацкими лодками, — попросил Даниэль, подаваясь чуть вперёд. — Ты говорила, что снимала их на рассвете?

— Да! — я оживилась, вспоминая тот прохладный утренний воздух. — Представляешь, я встала в четыре утра, чтобы поймать первый свет. И когда пришла на пристань — там такая тишина стояла… Только вода тихонько плескалась о борта. А лодки — все эти потрепанные, но такие живые — казались спящими великанами.

— И ты просто стояла и смотрела?

— Сначала да. Потом начала ходить между ними, выискивала ракурсы. Одна лодка особенно зацепила — у неё борт был весь в царапинах и потертостях, а на носу нарисован глаз. Как будто она видела всё, что происходило в море за десятки лет.

Даниэль улыбнулся:

— Ты всегда находишь душу в вещах.

— А ты — в людях, — парировала я. — Кстати, ты так и не рассказал, как выбираешь проекты для агентства. Ну кроме очевидного — таланта актёра.

Он задумчиво провёл пальцем по краю бокала, наблюдая, как свет преломляется в стекле.

— Знаешь, это как с фотографией. Важен не только объект, но и то, что за ним. Я ищу истории, которые трогают. Иногда приходит молодой актёр, волнуется, забывает текст… Но в его глазах — огонёк, который говорит: «Я готов на всё ради этого». И тогда я понимаю — с ним стоит работать.

— То есть ты доверяешь интуиции?

— Абсолютно. — Он поднял взгляд. — Как ты доверяешь своему глазу, когда видишь идеальный кадр.

Я рассмеялась:

— Звучит так, будто мы занимаемся одним и тем же.

— В каком‑то смысле так и есть. Мы оба ищем красоту в обыденном.

На мгновение повисла пауза, наполненная далёкой фортепианной мелодией и приглушенными голосами других гостей.