скачать книгу бесплатно
Оглянувшись на молча сидящих на своих местах членов экипажа, я задумчиво хмыкнул и опять повернулся к обзорным стеклам кокпита. Навстречу медленно плыли высокие сугробы, а за ними вырисовывались очертания высоких холмов.
Экспедиция началась…
Как бы ее назвать? Первая Арктическая? Так тут не Арктика. И не полюс. Да и вряд ли она первая – ведь и до меня уже, как оказалось, подобные машины путешествовали по снежной пустоши, стремясь установить зыбкие связи между очагами жизни. Да и для меня самого это уже не первое путешествие.
Так что просто Экспедиция.
* * *
– Ты вот, Охотник, красивые там слова говорил перед отбытием.
Я почему-то и не сомневался, что повисшую в салоне пробирающегося сквозь снежную целину нарушит именно Сергей Блат. До этого балагурил Филимон, но и он выдохся к концу четвертого часа и о чем-то крепко задумался, неспешно грызя полоску копченого мяса. А радист Касьян как забрался во внутренности прихваченного им с собой стального корпуса какого-то устройства, так и потерялся там, осторожно вынимая деталь за деталью. Ему было хорошо – холловский человек наконец-то дорвался до любимого дела. Как я понял, все им выуженное будет рассортировано и изучено на предмет подходящих запчастей для нашего радиорубки, как он ее начал называть. Сам корпус ему посоветовала не скрывающая легкой зависти Милена, которая попросилась с нами лишь раз и тут же получила отказ – вполне ею ожидаемый, судя по лицу.
– Говорил – признал я очевидный факт и немного сбавил ход, видя накренившийся вездеход по склону холма, ведя его мимо колышущейся на снегу огромной стаи снежных червей.
– Как я понимаю – ради поднятия духа оставшихся такие красивые слова ты говорил. Ну чтобы не поникли они, коли мы больше не вернемся назад.
– Конечно.
– Но сам ты в эти слова не веришь. Так?
– Я бы не стал врать – возразил я – Зачем? Среди стариков встречается немало наивных и верящих чему-угодно, но в достатке и куда более проницательных да мудрых. И они быстро растолкуют всю кривду остальным. Поэтому врать просто глупо.
– Однако не сходится.
– Что именно не сходится?
– Ну вот ты сказал, что мы все одинаковые. Верно?
– Верно – подтвердил я.
– Но мы даже разговариваем иначе! И ведешь ты себя совсем по-другому. Как и та девица обезножевшая. Она тоже как не от мира сего. Мы другие! И вы другие! Как это объяснишь?
– Да легко – ответил я – Вы из другого поколения. Ты когда был рожден, Сергей?
– В сорок шестом.
– А сюда когда попал?
– В семьдесят втором.
– Вот тебе и ответ. Ты жил совсем в других реалиях. Ты такой же, как и я, Сергей. Человек деятельный. И цепляющийся за жизнь. Мы одинаковы… но не похожи.
– Сам против себя говоришь! Как его… противо… что?
– Противоречие – этот голос подал очнувшийся от раздумий Филимон – Нет тут никаких противоречий, Сережа. Все просто. Ты человек времен великих строек и дружного похода к светлому общему будущему. А Охотник… он человек времен бурных потопов и гремучих водопадов. Его юность пришлась на времена после распада великой страны… Я вот многое об этом слышал, но даже представить себе не могу… Как не крути, Сережа, а новые поколения совсем другими будут. Я вот так прикидываю, что еще лет десять-пятнадцать – и в Бункер повалят те, кто угодил в тюремный крест в девяностых годах. Если доживем – то будет на что подивиться. Охотника и в планах не было, когда мы сюда угодили, но ведь он в Бункер еще молодым добрался. А теперь представь каково изумление то испытаем, когда в бункер войдет первый седой старик, рожденный скажем в восьмидесятом… Мы уходили – они еще даже не родились. И вот они уже седые и прожившие свои лучшие годы стоят на пороге и подслеповато щурятся в свете ламп… И выглядеть будем почти одинаково – хотя, между нами, пропасть лет…
– Да куды тебя понесло, Филя? – досадливо бросил Сергей – Сам себя хоть слышишь? О чем вообще бормочешь? Какая разница, в каком году или веке ты был рожден, если вся жизнь в одиночной отсидке прошла? Какая разница как ты выглядишь, если тебе за восемьдесят?
– Я про то, что они вот тоже стариками будут – но совсем другими там внутри. Не такими как мы.
– Чушь городишь! Пусть хоть в другом веке, в другой стране или даже на другой планете рожденный – а все одно тюремный крест и сорок лет отсидки всех одинаковыми сделают! Этот пресс всех отштампует единой формой!
– Да я…
– И сколько же это лет ты еще жить и воздух портить собираешься? – проворчал уже успокаивающийся Сергей – Нам всем давно пора на кладбище! Я вот там был недавно – прикидывал, где бы хотел лежать, чтобы настоятеля попросить заранее. Хотя он постарше меня будет и еще неясно кто кого хоронить будет.
– Торопиться с выбором могилы не будем – рассмеялся я – От смерти не уйти никому, но бежать ей навстречу не стоит.
– А ты вот как думаешь, Охотник? – спросил Сергей – Разве сорокалетний срок всех нас под одну гребенку не причесывает? Хотя тебе молодому откуда знать… А я вот знаю! Знаю! Мы все становимся ничего не хотящими престарелыми овощами… Всех нас подравняло и причесало без всякой жалости… жизнь отдали ни за что! М-мать их!
С трудом удержавшись от явно матерного продолжения монолога, Сергей тяжело вздохнул и медленно разжал сжавшиеся кулаки.
– Не причесывает – уверенно ответил я, глядя в вечную ночь за стеклом кокпита – Пусть я еще не так стар, но пообщаться успел со многими. Несправедливые десятилетия взаперти надламывают многих. Да эти годы порой делают узников безразличным и ничего не хотящими… но это что-то вроде закаменевшего слоя из спресованной за сорок лет корки страха, злости, обиды, невозможности вымести праведную ярость хоть на ком-нибудь. Человек переживает год за годом в одиночестве невероятный по силе стресс – включая ежедневый страх смерти от удара Столпа, не говоря уже о его шепоте… На протяжении сорока лет каждый из заключенных находится между молотом и наковальней – Столп или поломка креста грозят смертью, а внутри головы не утихает бешеная грызня эмоций… Тут тяжело не спятить…
– И таких умалишенных хватает! – заверил меня радист – К нам давно не забредали такие вот горячечные – скорей всего они просто блуждают там в снежных потемках, не в силах понять куда идти. А чтобы все три рычага дергать много мозгов не надо…
– Но большинство остается в здравом уме – возразил я – На протяжении всего невероятно долгого тюремного заключения. И это главное доказательство того, что я не соврал ни в едином слове в той своей короткой речи. Хотя нет… я все же соврал. Мы, конечно, не одинаковы.
Сергей торжествующе вскинул голову:
– А я говорил! Ты…
– Вы лучше! – перебил я его – Хотя бы потому, что прошли через такое, о чем я без страха и подумать не могу. Знаете, чего я боялся больше всего после того, как оказался там на снегу после аварийной посадки?
– Смерти от холода? – предположил Филя.
– Заблудиться?
– Хищных тварей?
Выслушав все предположения, я покачал головой и ответил:
– Я до жути боялся, что сейчас рядом возникнет тот самый тихий улыбчивый мужичок и снова толкнет меня в спину или плечо. А потом раз… и я опять внутри уже другого и пока еще промороженного тюремного креста, где меня снова ждут три рычага и тридцать девять с чем-то лет тюремного срока… Вот чего я боялся до жути! А вы через этот мой самый главный страх уже прошли. Победно завершили то, о чем я без ужаса подумать не могу. Так что мы не одинаковы. Нет. Вы во всем круче и лучше меня. А то, что я вот так внешне легко и часто выхожу наружу, притаскиваю мясо, дрова и всякие там иноземные диковинки… это не потому, что я особенный. Просто я пока молодой, сильный и даже не тупой. Вот и вся моя особенность. Будь вы в моем возрасте – также ходили бы с рогатиной на медведей… и вы сами это знаете. А весь этот ваш разговор о том врал я или нет… как по мне это просто тоска по ушедшей молодости.
– Ушедшей впустую! В никуда! – глухо ответил Сергей. Помолчав, он добавил уже другим тоном – Спасибо тебе, Охотник.
– Убедил? – улыбнулся я ему, повернувшись в кресле назад.
– Гладко ты стелешь, этого не отнять. Умеешь правильные слова подобрать…
Я покачал головой:
– Не всегда. Правда штука такая, что иногда порадует, иногда разозлит, а порой заставит рыдать навзрыд. Так что словами своими людей я далеко не всегда радую. И еще… я бы никогда не стал кривить душей перед обычными стариками. Хотя бы потому, что такими вот тихими житейскими мудрецами я сам выращен и воспитан. Еще я не терплю, когда кто-то проявляет к пожилым людям непонятную мне снисходительность или пытается с ними сюсюкать как с детьми или недоразвитыми. Не терплю, если какая-нибудь тварь пытается насмешками поторопить размеренно отсчитывающую драгоценные монетки пенсионерку на кассе магазина, не понимая, что старушка не подтормаживает, а просто живет в своем куда более неспешном мире, судорожно пытаясь остаться самостоятельной. Независимо от возраста, я отношусь к вам как к равным. А порой как к наставникам.
– А еще кормишь и поишь нас, рискуя своей жизнью.
– Ну кому как не молодым бегать за пивом со стеклянной трехлитровой банкой, верно? – рассмеялся я и, посерьезнев, добавил – Все куда проще. Как я и сказал – чтобы с нами не случилось в этом пути, тем, кто остался в Бункере, придется решать все проблемы самостоятельно. И я уверен, что эти дела им по плечу. Я ответил на твой вопрос, Сергей?
– Ответил – произнес он и отвернулся – Спасибо тебе, Охотник.
– Да было бы за что.
– А имя твое то как настоящее?
– Охотник – улыбнулся я – Раньше звали Гниловозом.
– А до этого? Там – дома.
– Уже и не помню. Но вроде как тихим алкашом называли… вроде как… давно это уж было. Филя… а чего ты морщишься? Я же вижу.
– Да шум этот клятый…
Я понимающе кивнул:
– Шепот?
– Он самый. Там дома его и не слышно почти. А тут прямо вгрызается в уши…
– А включите музыку – предложил я – Получится ведь, Касьян?
– Я уж думал никто и не спросит – оживился тот, откладывая отвертку и тянясь к тумблерам – Сейчас все будет. И да, напоминаю – через полчаса у нас первый сеанс связи. Надо будет взобраться куда-нибудь повыше.
– Взберемся – кивнул я – Чего-чего, а холмов тут хватает…
Из динамиков послышались торжественные и довольно уверенные слова:
Сквозь расстоянья и года размеренно и строго,
Идут по БАМу поезда, работает дорога.
И до серебряных седин
Мы беззаботно жить не сможем…
Одной из наших задач была роль мобильного ретранслятора. И я считал эту задачу одной из самых важных. Бункер слишком долго был немым и глухим. И пусть наш вернувшийся голос пока еще был слишком уж слаб – что-то там не все у них ладилось – то вот уши нам требовалось навострить прямо сейчас.
Подняв уверенно идущую машину, что все больше влюбляла меня в себя своей ходкостью, уверенностью и управляемостью, по пологому склону, я покрутился на вершине, выравнивая площадку и заодно осматриваясь в свете фар. При этом мы выдавали себя, но тут поделать было нечего – я не буду тем дураком, кто проглядел затаившегося рядом с дверью матерого медведя. А первым выходить именно мне – правда, через новый потолочный люк, расположенный аккурат рядом с основанием раскладной антенны.
Потушив фары, я закрыл стекла светящегося кокпита специально прилаженными глухими шторами – совет механика Виккентия – и еще минут десять мы просто сидели, допивая настоявшийся чай из старого термоса. Допив, я снарядился, не забыв о защитном козырьке и по наваренным скобам поднялся к потолку, где разблокировал люк. Не без труда подняв тяжеленную крышку, я выставил фонарик и коротко огляделся. Крыша оказался чиста и вскоре я уже сначала отбивал механизм от льда, а затем с хрустом крутил рукоять, сначала поднимая, а затем раскладывая секции антенны. При этом я не забывал постоянно крутить головой по сторонам. Вряд ли сюда сможет забраться здешний медведь – учитывая особенности его телосложения – но не стоит забывать про летающих тварей и родичей светящегося Ахава Гарпунера. Закончив дело, я поспешно захлопнул люк и облегченно выдохнул, ощутив на заболевшей от мороза коже теплы поток вентиляции. По возвращению надо будет поговорить со старым автомехаником Замка – пусть установит над потолочным люком высокую клетку с распашной дверью. Кажется, такие клетки называют акульими…
Пока я стряхивал с одежды снег, радист уже приступил к сеансу связи, буквально прильнув к аппаратуре. Остальные старики присели неподалеку, стараясь не показывать охватившего их волнения. Я понимал их чувства – возможно впервые за последние сорок с лишним лет они были причастны к действительно важному делу. Важному не только для них лично, но и для всего нашего сообщества. Удивительно, но сквозь, казалось бы, навсегда налипшие на их лица обвисшие маски из старой морщинистой плоти проступили лица совсем другие – молодые, волевые, собранные, решительные и с горящими глазами. Именно так в старые советские времена изображали на стенах зданий и метро горящих своим трудом рабочих.
Посидев немного на боковой лавке, я поглядел на холодную и пока только раз разожженную для теста бортовую печку, и поднялся, потянувшись к рюкзаку и винтовке. Поймав вопросительные взгляды, с успокаивающей усмешкой пояснил:
– Короткая разведка. От вездехода отойду не дальше, чем шагов на десять.
Так и вышло. Я провел на морозе почти час, хорошо обследовав склоны холма и избегая пользоваться имеющимся фонарем – потустороннего света колоссального Столпа мне уже вполне хватало. Мне удалось отыскать пару охапок промороженного валежника, а еще одну целую лыжу и пластиковую бутылку из-под газированного напитка. Поразительно… земной мусор добрался даже сюда – на иную планету. Впрочем, никакого стыда или сожаления я не испытывал – мы сюда не просились. Но бутылку я прихватил с собой. Вернувшись внутрь машины, сбросил валежник у печи и все правильно понявший бородатый Филимон тут же поднялся со своей койки.
– Что бывает лучше крепко заваренного чайка на живом-то огне? – пробормотал он, присаживаясь у буржуйки – Опять же огня потрескивания ничто заменить не может. Хотя про крепко заваренный чаек я загнул, конечно…
– Пусть будет прямо вот крепко заваренный – улыбнулся я, перчаткой стирая с пластиковой бутылки остатки снега. Внимательно рассмотрев находку, я задумчиво хмыкнул.
Год две тысячи семнадцатый. Самой этикетки нет, равно как и пробки. Осталась только отпечатанная краской дата. Небольшая загадка, подброшенная снежной пустошью. Наиболее вероятный вариант – совсем недавно попавший сюда узник выбросил бутылку в туалетную дыру своей летающей камеры, а штормовой не утихаемый ветер принес ее сюда и уронил в снег, где она и застряла в торосах. Ага… хотя поступок глуповатый… И вроде как поглощенный разжиганием огня Филимон уже успел встать, посмотреть на место, где был прижат мой палец и, почесав седой затылок, пробормотал:
– Кто ж такую справную тару выбросит? Ценность великая… Мне помнится в наследство стеклянная баночка из-под майонеза Провансаль досталась, так я ее берег как мог. Вместо стакана мне была.
Я пожал плечами и отдал бутылку ему:
– Да может и выбросил сдуру. Обычная пластиковая бутылка, какими завалены мусорки современного мира. И не только они. Так что на выброс подобная тара у всех давно идет автоматически. Времена другие сейчас, Филимон.
– Не экономные вы – посетовал старик, отставляя бутылку на столик – В наше время каждый гнутый гвоздь берегли. Помню меня отец заставлял их выпрямлять. Он тогда летнюю кухню в одиночку поднимал, хоть и однорукий после войны, а я у него на побегушках был. То принеси, это подай. А в свободное время гвозди прямил. Я все себе молотком по пальцам попадал и жаловался – зачем мол ты меня заставляешь ржавые гвозди прямить. А отец мне и говорит – выбросить вещь каждый дурак может, а вот в хозяйстве ее приспособить и копейку лишнюю сберечь дано не каждому.