Родовая летопись

Эти слова пронеслись по всей горнице в тот же самое миг, когда за спиною Дивии с громким стуком захлопнулись ставни. Она сильно вздрогнула, едва не подскочила на месте и закашлялась – от неожиданности душа, горящая в груди, разгорелась еще сильней, чем обычно. Дым в грудит скользнул вверх, по горлу, и вмиг заполонил собою рот. Его клубы вырвались изо рта вместе с глухим кашлем. Лишь через время ей удалось унять разгоревшуюся душу.

Дивия резко повернула голову в сторону Трескуна и поморщилась от дымного привкуса, оставшегося во рту. Усевшись за стол, Трескун взирал на нее из-под длинных ледяных волос, постоянно лезущих в глаза, недовольным взором. Все это время молчавший, он заговорил вновь:

– Я не чувствовал тебя ни в лесу, ни в людском поселении. Где ты была?

После сего вопроса Дивия выпрямилась. Не в первый раз после пребывания на дубовой поляне Трескун ее о том спрашивал – он не мог видеть, где находится Дивия, покуда она была там. Оттого ни разу о поляне Дивия никому из них не сказывала, никого туда не водила да никому ее не показывала – считала местом своим тайным.

– Нигде.

Ответив Трескуну, она отвела взор, потерла холодные ладони о черную рубаху и в очередной раз горницу оглядела.

В избе правила тьма. В отличие от Стрижа, еще не привыкшему к резко наступившей темноте, да Трескуна, глядящего на нее лишь из-за знания о том, что она все еще стоит на прежнем месте, Дивия видела хоть что-то благодаря совиному зрению. Однако от цепкого взора, словно бы прожигающего ее насквозь даже в полной мгле, Дивии все же стало не по себе. Трескун словно бы пытался углядеть скрытый ответ, который не способно выведать у нее вот уж несколько столетий.

Деревянный пол тихо скрипнул под ногами Дивии, уверенно сдвинувшейся с места спустя недолгое время. Дабы отвлечься, старой тряпкой, валяющейся на вещевом сундуке, она стерла с ног грязь, а опосля стянула с тела испачканную и промокшую насквозь рубаху. Дивия слабо поежилась, не сильно вздрогнула от скользнувшего по телу мороза и спешно вытащила из вещевого сундука чистую рубаху, быстро натянув ту на себя. Прежняя так и осталась валяться на полу около того же самого сундука, позабытая владелицею, проскочившей к кутному углу и взявшей оттуда чашу с угольями.

Дивия так и не решалась вновь посмотреть на Трескуна, чей внимательный взгляд, казалось, морозил ее намного хуже зимнего ветра за пределами избы. Принявшись ходить от места к месту по всей горнице, подрагивающими пальцами – ими она поворошила горячие уголья, слегка обжегшие ее кожу, – Дивия начала зажигать не до конца прогоревшие, давеча ветром затушенные, лучины друг за другом. Вытаскивая длинные тонкие щепки из светцов, она опускала их в чашу. Не сразу, но каждая из из них вновь зажигалась да начинала тихо потрескивать. Лишь после того Дивия вновь их в светцы вставляла, и постепенно те разогнали небольшими тусклыми огоньками темноту.

На мгновение Дивия глянула вперед, уставившись на Трескуна – тот, как и прежде, с недовольством на нее взирал, – а после отошла да поставила чашу с угольями обратно в кутный угол, скрытый за тканью, в коем также находился вырезанный из дерева кумир безликой птицы – она была раскрашена в черный цвет и украшена многочисленными белыми точками, то большими, то и вовсе едва заметными.

Трескун продолжил наблюдать за Дивией даже тогда, когда она скрыла кутный угол тканью и в несколько шагов проскочила к печи, спешно забравшись на ту. Она наконец перестала волноваться и укуталась в большую медвежью шкуру – одну из многих, сваленных в кучу, – отчего Трескун тихо выдохнул.

– Что ты будешь делать, ежели вернется твой отец? Он вряд ли будет готов увидеть вместо маленького ребенка взрослую девицу.

Посмотрев в его сторону, Дивия увидала, как изо рта зимнего духа едва заметный в полутьме ледяной пар вырвался. Пускай Трескун и являл из себя живое воплощение мороза и зимы, отчего и кожа у него всегда хладной была, но все же не мог противостоять расползающемуся по избе теплу – оттого и растворился в воздухе пар тот почти сразу также, как и иней, на седой бороде осевший. От последнего лишь капельки воды остались, как только ближайшая к нему лучина начинала еще сильнее трещать да ярче становилась.

Дивия не сразу нашла, что молвить ему в ответ, да гадала, к чему сию речь Трескун завел, но все же ответила, еще плотнее в медвежью шкуру укутавшись:

– Я не знаю. Ежели бы я ведала о своем отце хоть что-то – так обязательно бы и сумела точно на вопрос сей ответ дать.

После ее слов Трескун в думы впал ненадолго, а вскорости поморщился от тепла лучины, который на деле вряд ли вообще мог почувствовать, дунул на горящую щепку да с легкостью затушил ее, делая труд Дивии напрасным.

Не дожидаясь, когда она возмутится, Трескун поднялся. Сделав несколько широких шагов, он быстро преодолел большую часть горницы и поднял валяющуюся на полу старую ткань, коей Дивия прежде ноги обтерла. Несколько мгновений он молча на нее взирал, а опосля вылетел из избы.

Подобно ветру морозному, из коего на некую часть он все же состоял, Трескун ударился о ставни, заставляя их затрещать и распахнуться, да и унесся в неясном для Дивии направлении, напоследок молвив:

– До конца снегов да метели из избы носа чтоб не казала.

Эти слова влетели в избу вместе с ветром, снегом да венком, тихо упавшим на пол. Дивия хмуро глянула в сторону ставней, с силою несколько раз ударившихся о деревянную оконную раму, а после слабо вперед подалась. Мимолетно взглянув на венок, она тут же уставилась на Стрижа, испуганно глядящего на окно – ставни его сами собою захлопнулись, воле домового духа подчиняясь. А после и сам Вышгор из-за печи показался – выскочил да принялся без устали сновать по избе, гремя посудою и что-то готовя.

В отличие от Стрижа, спустя недолгое время все же успокоившегося да принявшегося потирать спину, коей о стоящий позади вещевой сундук ударился, Дивия не сразу сумела успокоиться. Она молча да безотрывно на брата младшего продолжала взирать, покуда тот не спросил:

– Ты правда до конца зимы избы покидать не будешь?

– Почем мне знать? – отняв взор от него, Дивия вновь дальше от края печи отодвинулась да оперлась спиною о стену позади себя.

Пущай долгое время после того она лежала, пытаясь заснуть, однако же сделать того так и не сумела – Дрема ни разу так и не попробовала сморить ее, как прежде делала. А потому Дивии оставалось лишь лениво следить за всем, что в избе происходит.

А происходило тут мало чего: в очаге печи тихо потрескивали сгорающие поленья, где-то внизу бухтел Вышгор, недовольный подобным отношением к его дому и его частям – сразу же после начавшихся тихих возмущений ставни захлопнулись.

Последующие пару часов Стриж так и продолжал перебирать свои травы. Правда, постоянно при этом от них отвлекаясь – несколько раз ему приходилось менять лучины. Дивия внимательно глядел за тем, как ее младший брат осторожно убирал прогоревшие до конца щепки из светцев, зажигал новые да вставлял их на место прежних. В чашах с водою, под каждой из лучин стоящих, отражались слабые блики. Огарки медленно сгорающих щепок падали вниз и оседали на дне этих чаш. И всякий после опосля Стриж к лекарственным травам ворачивался, и дальше их из раза в раз перебирая, да в неясные думы свои впал.

В одно мгновение он резко замер, на некоторое время низко голову опустил да вперился взором в травы, в его руках находящиеся. Недолго так Стриж просидел – вскоре наконец вынырнул из раздумий, не сильно вздрогнув, глаза потер да молвил тихо:

– Ежели так и не выйдешь ты зимою из избы, значит мы с тобой и на празднество людское попасть не сумеем?

Услыхавшая эти слова, Дивия в мгновенье о былой злости позабыла, вновь вперед подалась и, выглянув с печи, внимательно на Стрижа уставилась.

– Людское празднество? О чем ты?

Стриж тут же отнял взор от трав да от пола, и с беспокойством взглянул на Дивию, после всего сказанного не собиравшуюся от него отставать.

– Я был у рябиновой ведуньи, она мне и сказала про празднество, – спешно отвернувшись, Стриж собрал с пола травы и аккуратно убрал их в кошель, прежде лежащий на волчьей шкуре. Шкура, как и кошель с колдовским ножом, достались ему от умершего в Лесном уделе отца – так Стриж сказал спустя четыре лета после того, как стал частью леса. Прежде того Дивия не ведала о нем ничего – даже вышивка на чужих рубахах, повторяющаяся из раза в раз, не могла ей ничего о его общине да родных землях рассказать. Ведала она лишь то, что из волчьего племени Стриж происходит.

Вновь нахмурившись, пальцами Дивия вцепилась в темно-бурую шкуру да поджала губы. Умолчав о том, что вчерашним вечером также была у ее избы, где видала и его самого, Дивия молвила:

– Ты в людское поселение шел. Как у ведуньи рябиновой оказался?

– Она меня из леса не выпустила, обратно уволокла да велела люд своим появлением не пугать, – к концу речи своей Стриж сгорбился. Вскоре поднявшись, он прошел к собственному вещевому сундуку и склонился над ним, не поворачиваясь в ее сторону. – Молвила, что ежели я так хочу на людей вновь взглянуть – так могу на празднество явиться, когда границы миров зыбкими станут.

Услыхав его речь, тихую даже для нее, Дивия поджала губы и вернулась на прежнее местою. С ее уст сорвались слова резкие, обиды полные:

– Тогда не пойдем мы на людское празднество. В избе будем сидеть, покуда снега не сойдут.

Она не хотела ни люд увидать, ни на прзднестве их побывать.

Но опосля любопытство сильней оказалось.

2 глава [часть 2]

Очень быстро Дивия о наказе позабыла, не послушала домового. Но чем ближе после того Дивия и Стриж к людской границе подбирались, тем беспокойней у нее на душе становилось.

К празднеству они заблаговременно готовиться начали: у обоих от общин шкуры были, да осталось маски вырезать, кои прежде они ни разу не делали. Оттого и маски кривые да косые вышли – совиная у Дивии да волчья, под стать шкуре на голове, у Стрижа.

Оттого не могло обойтись без шуток от домового. Высунув голову из-за печи да увидав совиную маску и шкуру медвежью, Дивией надетые, хозяин дома тихо молвил что-то про совомедведицу, а после захихикал. Больше трех месяцв прятала Дивия в вещевом сундуке и то, и другое, боясь, что в любое мгновение Трескун воротится да маску увидит.

Сейчас же Дивия была одета теплей, чем месяцами ранее, однако все равно ей казалось, что под кожух пробирается морозный весенний ветерок. Может, так оно и было. Точно понять того она не могла, продолжая вышагивать вперед и следуя за Стрижом.

Подрагивающими пальцами Дивия то сжимала, то разжимала низ теплого кожуха. Раз за разгом беглым взором оглядывала округу, словно вот-вот – да и появится кто-либо из духов зимних, уведет их обратно в чащу, где еще снега лежали. Однако никто так и не появлялся, будто и вовсе никого их побег из Лесного удела не беспокоил. Но беспокоил Дивию. Продолжал беспокоить также, как и давний уход Трескуна, за последние месяцы так и не возвратившегося.

Несколько раз Дивия поправила медвежью шкуру, надетую на голову, точно также, как и Стриж всякий раз шкуру волчью придерживал, да порывалась сорвать деревянную маску, скрывающую лицо и не дающую толком за округою следить. Но стоило Стрижу назад оглянуться, как Дивия тут же резко отнимала пальцы от непривычной для себя вещицы, опускала руку да быстро вытирала и без того чистую ладонь о рубаху, силясь поскорее стереть с кончиков пальцев ощущение древесной маски. А опосля Стрижа нагоняла, от коего намеренно каждый раз отставала.

Стриж ни о чем ее не спрашивал и делал вид, будто не замечает всего этого, но стоило ему в очередной раз на ровном месте запнуться да назад обернуться, как в голубых глазах, сквозь вырезы в маске виднеющиеся, появлялось такое же беспокойство, кое и внутри Дивии засело. Правда, было оно все же чуть иного толка.

Отворачиваясь же от нее, вновь устремляя взгляд в ту сторону, где людское поселение находилось, Стриж словно бы внутри загорался – выпрямлялся, спешно вышагивать начинал, очи щурил.

Дивия взирала на все это, идя по левую руку от него да косо на младшего брата поглядывая. Дабы не портить ему день жданный – как могла отогнала она от себя переживания пустые.

«Никто из люда меня не узнает, ибо никто из них меня не видывал» – несколько раз эта мысль в голове промелькнула, успокаивая Дивию. То правдаю было – не видывал ее никто. У девиц нечистых, коих изредка за нее по неведению из-за волос светлых принимали, глаза другими не были, не темно-красными, как у нее. От того Дивия плечи с выдохом опустила, да и пошла уж более уверенным шагом вперед.

Со временем из-за голых древесных ветвей яркие огни пробились, а в влздухе людские голоса зазвенели также, как и месяцами ранее, когда удалось ей к границе сбежать да впервые на людей настолько близко взглянуть, насколько в тот день она вообще могла. Сейчас они были еще ближе, чем в прошлый раз.

На краткое мгновение застыла Дивия на одном месте, словно в землю по ноги вкопанная. Тщательно она вслушивалась в долетающих до них шум. С трудом в голосах и звуках различных, очень быстро в один звон слившихся, веселье да радость различала.

От пестрых цветов и движений быстрых, впереди мелькающих, вскорости очи заболели. Не сильно вздрогнув, Дивия сняла маску, протерла глаза и надела ее вновь. Опосля только в глазах рябить перестало, позволяя воззриться на все нормальным взглядом.

Не сдвигаясь с места, Дивия окидывала цепким взором людей, занятых… Неясно чем. В отличие от чащи лсеной – в коей пускай и игры да пляски нечистых духов были, но все же тишина да спокойствие правили, – земли людские шумными да бурными оказались.

Дивия покосилась на Стрижа, точно также застывшего. Тот, казалось, дышать перестал – настолько редкими вдохи да выдохи его были. Оттого перепугалась Дивия да перестала обращать взор на люд веселящийся: сама дышать едва не перестала, руками за рукав чужого кожуха резко ухватилась, внимание брата на себя перетянуть силясь. С трудом ей то удалось.

Стриж вздрогнул и медленно голову повернул. Взор его настолько пристыженным был, словно сделал он что-то, чего не должен был, и сие только усилило ее беспокойство. Дивия так и продолжала стоять, в его рукав вцепившись.

Будто все же придя в себя, Стриж дернулся, из хватки ее вырвался да отвернулся поспешно, вновь взгляд в людей впперив. Дивия поджала губы, хмурым взором Стрижа окинула, опосля молвив:

– Ты часть Лесного удела, среди люда тебе нечего делать. После празднества мы возвратимся обратно.

Стриж не ответил. Сперва несколько раз качнулся, словно слова ее обдумывая, а после округу быстрым взором окинул. Вскоре ухватившись за ее рукав, Стриж слабо потянул Дивию в сторону людского поселения. На мгновение он вновь обернулся, беспокойно глянув на нее, да тут же обратно отвернулся.

Коснувшись мира людей да ступив на чуждую землю, Дивия застыла около деревьев. И ежели люд какой ее замечал – Дивия о том боле не думала, куда больше ее странные ощущения волновали: чего-то доселе незнакомого, людской радости, со всех сторон льющейся. Вздрогнув, она вскорости на Стрижа уставилась, терпеливо на нее глядящего, и окончательно о беспокойстве позабыть постаралась, позволив людскому миру себя поглотить.

Не сразу она поняла, когда именно далеко от леса темного ушла, едва не позабыв о Стриже – тот следом направился, с трудом поспевая за нею. Быстро глянув на него да следом потянув, дабы не потерять в людском мире, Дивия тут же отвернулась. Мысли в ее голове скакали, не задерживаясь надолго, и заставляли чувствовать нависшее беспокойство. Время словно замедлилось, покуда она, спешно идя вглубь поселения, влилась в людской поток и стала его частью.

Она находилась на чужой, людской, земле, где каждый видел ее, и, на доли мгновений в себя приходя, не могла не замечать, как вокруг все больше взоров, на нее устремленных, становилось – все они были опаски да любопытства полны. Тогда останавливалась и разглядывала людей, скрывающих лица за масками да шкурами звериными. Не видывала Дивия ни у одного человека пелены темной. Не чувствовала голода обычного, что заставлял рассудок терять и людей убивать.

Взор ее все чаще за людей цеплялся. Со странным удивлением в душе Дивия думала о том, насколько те полными сил оказались, насколько быстрыми были, тогда как под кронами Лесного удела лесавки об их медлительности говаривали, хихикали да всячески подшучивали, в чащу лесную люд заводя да блуждать часами заставляя.

Отвлекаясь на думы эти, не успевала Дивия за людскими движениями уследить. Когда в себя приходила – ошеломленно за ними наблюдала. Оттого Дивия и Стриж, в рукав ее рубахи крепко вцепившийся, едва ли не падали каждый раз – люди, весельем собственным увлеченные, задевали их, толкали случайно, да тут же дальше в пляс пускались, даже не углядев собственного дела. Толпа людская, радостью да весельем захваченная, с рекою бурною, лесною, схожа была.

Но сколь долго бы не длилось все это, да только развеялось марево за один миг, когда в очередной раз Дивия назад дернулась, избегая внезапно подскочившего к ней человека, да и врезалась в кого-то, позади нее стоящего.

Резво вперед отскочив да развернувшись, Дивия уставилась на знакомую женщину. И продолжала глядеть на нее после после того, как та и сама вздрогнула, на несколько шагов назад отошла, словно боясь Дивию, да оглядела взором пристальным, внимательным. Одетая в богатую одежду, узорчатой вышивкой расшитую – в ней угадывались ягоды, деревья и кошки, – женщина скрывала лицо за рысиною маскою.

Поглядев на Дивию, рябиновая ведунья на землю уставилась да руки друг о друга потерла, словно не ведая, что дальше ей делать надобно.

Лишь через время она вновь на Дивию воззрилась. Осторожно и медленно сделав несколько шагов вперед, ведунья к ней приблизилась, за руку ухватилась да прочь потянула от толпы, молвив:

– Князь ведогорский с тобой встречи желает, княжна, – ведунья замолчала, а опосля взгляд ее дальше скользнул, за спину Дивии.

Услыхав, как та княжною ее нарекла, Дивия хмуро глянула на женщину. Несколько раз она вдохнула и выдохнула обеспокоенно, опосля на Стрижа, за ее спиною стоящего, воззрившись: тот глянул на Дивию исподлобья виновато, вновь в ее рукав вцепился да на землю уставился.

Дивия глянула на людскую толпу, косящуюся в их сторону, да не стала противиться – пошла незнамо куда следом за рябиновой ведуньей вместе со Стрижом. Не глядя боле на последнего, Дивия продолжала разглядывать женщину, внешне казавшуюся чуть старше нее: взор ее изредка в их сторону устремлялся, стоило ведунье замереть да назад оглянуться. Да только на деле, как вскорости поняла Дивия, та мимо них глядела – окидывала округу взором, словно боялась, что кто-то следом увяжется, – и не обращала внимания на то, что Дивия взирает на нее пристально.

– Как звать тебя?

В полу тишине, что правила вокруг все то время, покуда продолжали они куда-то идти, ее голос раздался настолько нежданно, что ведунья вздрогнула да в очередной раз назад оглянулась, испуганно уставившись на Дивию через вырезы маски. Лишь через время, успокоившись, она ответила:

– В родных землях до обряда посвящения меня кликаю Неславою.

– Неславою? – думая о том, настоящее ли то имя, Дивия вперед посмотрела – пред ними предстали ворота высокие, по бокам от коих две вежи стояли.

Перед ними Неслава резко остановилась, заставляя то же самое сделать и Дивию со Стрижом. С обеих веж глянули гридни княжеские – видывала Дивию снизу, как те прищурились, пытаясь в темноте полной разглядеть, кто явился к воротам днешнего града. Словно давая им ответ на то, Неслава запела внезапно:

Ой, пришла она, поратонька, ночь кровавая-багровая,Не с добром иль злом я своих гостинцев к вам привела.Не с добром иль злом, а с великим счастием, силою нечистою..

Слова те показались Дивии громкими и заставили ее слабо поморщиться. На деле же они тихими были, осторожными, но все равно гридни их услыхали – некоторое время они продолжали глядеть на замолчавшую Неславу, словно обдумывая спетые ею слова, а после взоры мимолетные, страха полные, на Дивию обратили и поспешно из поля очей скрылись.

Ворота, прежде закрытые, начали отворяться – оттого Дивия вперед подалась, с любопытством сквозь постепенно увеличивающийся зазор всматриваясь, – да так и остались распахнутыми даже опосля того, как троица мимо них прошла и внутри укрепления оказалась. Лишь слегка гридни их прикрыли, все же оставляя тонкую полосу виднеющейся. Оглянувшись назад, Дивия на миг на месте замерла – углядела серебряные обереги, коими воротами изнутри были увешаны. Беспокойство, прежде утихнувшее, вернулось вновь. Обратно ее в лес, место тихое да безопасное, нитями невидимыми потянуло.

Отвернувшись от них да округу оглядев, Дивия тот же час к шуму вокруг прислушалась: веселые песни, позади оставшиеся, все еще долетали до них, однако же постепенно их другие вытесняли, впереди раздающиеся да с каждым последующим шагом все громче становящиеся.