Родовая летопись

Пусть и была сия метелица раннею, да все же сильно положенного ей сроку явилась, большую часть духов лесных и речных в резкую спячку заставив впасть. Не успел Лесной удел к ней подготовиться. Зимние души же, несмотря на выпавший снег, еще не проснулись.

Их избы, одна на другую похожие, на четырех столбах стояли. Постройки возвышались над землею также, как и ее собственная. Лесной удел остался без защиты. Без нее же осталась и Дивия. Но куда худшим для нее казалось то, что брат ее названный по утру сбежал.

Отогнав эти думы, Дивия просидела так недолгое время, всматриваясь в даль, укрытую еле заметным туманом. Она не надеялась, что Стриж воротится оттуда, потому собиралась вернуть его сама. За ее спиною, постоянно топая, ходил Вышгор. Домовой более ничего не говорил да делал вид, будто не обращает на нее никакого внимания, однако Дивия чувствовала, как тот поглядывает в ее сторону да внимательно следит, дабы из избы она никуда не улетела.

И продолжалось сие до той поры, покуда в один миг не ухватилась Дивия ладонями за оконную раму. Подавшись вперед, она перегнулась через открытое окно и выпала из него. Златой оберег едва не слетел с шеи, отчего Дивия вскинула руку и крепко сжала его. Ставни, не успевшие ее удержать внутри дома, с громким стуком захлопнулись.

Дивия приземлилась на босые ноги – их в тот же миг обожгла промозглая земля, – присела и тут же оттолкнулась от земли ладонями, поднимаясь. Не обращая внимания на слабость и небольшую боль в ногах, вызванную подобным приземлением, Дивия рванула прочь, дальше от собственной домовины и от лесного поселения, устремляясь в сторону людского города. За ее спиной вновь раздался стук, тут же заглушенный громким визгом:

– СБЕЖАЛА-А.

Вопль Вышгора распространился по всей округе – домовой силился разбудить лесных иль зимних духов, дабы те остановили ее. И даже после того, как Дивия убежала намного дальше, крик продолжал звенеть у нее в ушах и, казалось, преследовал, устремившись вдогонку.

Когда избы-домовины остались далеко позади, а чужой звенящий крик окончательно стих, Дивия остановилась и медленно, с опаскою, оглянулась назад.

Всю округу скрывал негустой туман, из-за коего она не видывала ничего. Но, благо, оттуда не раздавалось сонного рева, не слышались погоня и окрики, ничьи обличья не проступали сквозь марево. Вокруг были лишь покрытые инеем деревья с голыми кронами.

Дивия слабо выдохнула, потерла замерзшие ступни друг о друга да поплелась дальше.

Крупицы снега цеплялись за голую кожу и быстро таяли, оседая на той каплями. Время от времени Дивия останавливась, дабы в очередной раз потереть покрасневшие ноги. И единожды уселась на землю – стараясь не обращать внимания на вмиг намокшую из-за того ткань, очень долго Дивия растирала такими же покрасневшими руками и замерзшими пальцами. Делать это она прекратила тогда, когда вместо людских ног из-под подола стали птичьи лапы, светлыми перышками покрытые, выглядывать.

Оставляя позади птичьи следы, Дивия вскорости дошла до ведовской избы, у коей не было тумана. Она замерла неподалеку, у нескольких деревьев, едва ли не вплотную друг к другу стоящих. Взор ее остановился на двух людях, коих не давали рассмотреть многочисленные маленькие веточки высокого кустарника. Подпрыгнув, Дивия ухватилась руками за крепкую ветку, самую ближайшую к ней, и с трудом на ту вскарабкалась.

Стоило ей это сделать, как она тут же уселась на хладное древо, облепленное едва заметным покровом инея, и воззрилась на чужую избу – ту, о коей столь часто перешептываются лесавки в теплую пору лет. Всякий раз, купаясь с Дивией в речке Скрывне, сказывали они о том, что расположена изба рябиновой ведуньи близко не только к капищам Мокоши да Велеса, но и к людскому поселению.

Изба сия и впрямь почти у самой границы стояла – впервые Дивия видывала, как за голыми ветвями люд снует. Очами, полными любопытства, она рассматривала их, далеких и манящих своею спешкою. Долгим взглядом провожала тех, над чьими головами темная пелена вихрилась – даже несмотря на то, что они, казалось, недалеко от Дивии находились, однако же запахи их до нее не долетали.

Лишь через время она наконец отвела взор, давая тишине леса вновь окутать себя да всю округу. Едва слышные людские голоса вмиг развеялись и унеслись прочь, словно их и не существовало вовсе. Все, что от сих голосов осталось, так это затихающий звон в ушах.

Взор Дивии скользнул к распахнутым ставням и на миг задержался на мальчике и девице, что около окна сидели, привалившись спинами к раме. Девица медленно вышивала что-то, постоянно обернуться порываясь, а мальчик внимательно за ее движениями следил да всякий раз отвлекал ту от попыток наружу выглянуть.

Нахмурившись, Дивия опустила очи ниже и принялась разглядывать не только крупных кур да петухов – все они по двору бегали, будто не чувствуя холода, – но и двух людей, у небольшого да покосившегося заборчика стоящих.

Одной из них была взрослая женщина с деревянной крашеной маской на лице – создавалось впечатление, будто то ее собственное лицо, старческими морщинами испещренное. На голове у незнакомки была потрепанная от времени лосиная шкура, из-под коей выбивались светлые пряди. Толстая коса, через левое плечо перекинутая, от небольшого ветра слегка покачивалась, а через прорези маски, не дающей возможности на чужую красу взглянуть, Дивия с трудом разглядела глаза, чья синева поманила да заставила вперед слабо податься. Лишь осторожность, кою Дивия почти ко всему люду должна была проявлять, вынудила остановиться и не приближаться к женщине.

Стоило ей уставиться на девицу, полубоком стоящую, как тут же дума об осторожности из головы вылетела – Дивия подалась вперед, едва не свалившись с ветви. Острыми когтями она вцепилась в ствол, вызывая у древа еле ощутимую дрожь и слабый, едва уловимый даже ее чутким слухом, треск.

Дивия уставилась красными очами, словно бы светлее да ярче ставшими, на девицу с растрепанными длинными волосами русого цвета, в косу заплетенными. Легкий звон в ушах заглушал людские голоса, не давая услыхать, о чем они спорят.

Треск древа заставил женщину умолкнуть: она резко в сторону Дивии голову повернула и назад отшатнулась, вскорости разглядев ее, сидящую на ветке.

Недовольно глянув на девицу пред собою, рябиновая ведунья вновь что-то молвила да подтолкнула девицу в сторону чащи безмолвной, опосля развернувшись да направившись в избу. Она боле не глядела на девицу, которую отчего-то погнала прочь, вглубь леса.

Некоторая время та молча стояла, взирая на уходящую женщину, и лишь глухой стук двери заставил ее, наконец, двинуться. Вздрогнув, девица спешно отскочила подальше от забора. Ей понадобилось немного времени, дабы обернуться да уставиться на тихую чащу. Она не замечала Дивии и, недолго подумав, направилась вперед, голову вниз опустив.

Дивия проводила ее голодным взором. Сглотнув, она разглядывала темную пелену, скрывающую собою большую часть чужого лица. Та начала разрастаться все больше и больше, а запах – прежде легкий – стал более насыщенным. И тогда Дивия окончательно потеряла контроль над собственным телом.

1 глава [часть 2]

Она пришла в себя лишь тогда, когда в очередной раз впилась зубами в оторванную руку, отчего чужая кровь наполнила рот. Некоторая ее часть успела скатиться по горлу, вызывая слабое удовлетворение в душе. Оно тут же оказалось подавлено взметнувшейся неприязнью к миру и к девице, давеча показавшейся ей на глаза. Дивия с трудом разжала зубы и откинула бледную руку, кровоточащую в нескольких местах, подальше.

Выплюнув оставшуюся во рту кровь, она быстро вытерла губы ладонью и резко повернула голову, уставившись на растерзанное ею тело, лежащее неподалеку. На языке осел кровавый привкус, перемешанный со вкусом плоти, а в голове разом все воспоминания недавние вспыхнули. Дивия не могла их контролировать также, как и себя недавно – одно короткое воспоминание потянуло за собою и все остальные, вырисовывая пред глазами все произошедшее.

Уже тогда, резво соскочив с ветви, Дивия отдала свое тело под нужды тьмы, являющейся ее даром. Все, что она сама успела тогда сделать, так это оправить низ рубахи, а опосля спешно двинулась следом за девицею, все дальше в лесную чащу уходящей.

Поначалу та не ведала, что за нею кто-то следует – вряд ли она сумела бы сразу увидать преследующую ее Дивию, являющуюся часть мира иного, мертвого, а потому неведомую да невидимую до той поры, покуда сама Дивия не решится на глаза ей показаться… И покуда не наступит назначенное мировым пространством время.

Услыхав позади себя шаги, сопровождающиеся треском снега, на короткий миг девица застыла да резко обернулась, уставившись на Дивию.

Дивия не видела ни ее лица, ни того, какие чувства на на нем отразились при виде нее – все собою скрыла темная пелена, к тому времени уж дошедшая до груди. Но чужой страх явился сразу. Вновь развернувшись, девица рванула вперед. Больше она не останавливалась да не оборачивалась, а лишь бежала да бежала, едва ли успевая перепрыгивать через торчащие из земли и снега древесные корни. Дивия же продолжала гнать ее дальше в чащу, отрезала любую возможность развернуться и успеть вернуться к ведовской избе и людскому поселению. В коих, однако, нечисть и без того девицу бы настигла.

Чем скорее Дивия нагоняла убегающую – тем больше теряла контроль уже и над собственным сознанием. Постепенно проваливалась в черноту. Чувствовала, как тело покрывается перьями. Слышала, как тишину осенне-зимнего леса нарушают уже не только шум погони да хриплые выдохи, впереди раздающиеся, но также и тихий треск заговоренной ткани, становящейся единым целым с телом чудовища огромного, на несколько мгновений застывшего в смеси людского да совиного обличиев. Руки вскорости крыльями обратились, а кости трещали, перестраиваясь.

Дивия, уж полностью птицею обернувшаяся, сделала последний рывок в сторону своей жертвы. Запах смерти забился в нос, окутывая собою и вызывая совиный крик. Темная пелена упрямо лезла в глаза да мешала глядеть, как острые когти рвут замерзшее тело, наполненное остатками жизни. Не успевала земля впитывать в себя вытекающую и капающую кровь.

Еще долгое время не обращая внимания на людские сопротивление да крики, вскоре хрипами сменившиеся, Дивия терзала да пожирала девицу, покуда не поглотила ее душу. Лишь после она начала в себя приходить. Прежнее удовольствие окончательно развеялось без тело и тело перестало потряхивать.

Оторвавшись от разглядывания безжизненного тела с разодранными горлом, животом и грудью, Дивия уставилась на собственные руки. Ей не запомнился миг, в который она вновь приняла людское обличие. Кажется, то ближе к концу пира случилось. Ее ладони были полностью заляпаны чужой кровью, что и в рубаху успела впитаться.

Оглядев окружающую местность, Дивия не увидала никого – и это ее порадовало. Лишь тьма продолжала растекаться вокруг нее густой поволокой, но и она вскоре окончательно растворилась.

Дивия вновь обернулась да уставилась на мертвое тело, на шее коего находился серебряный оберег. Являющийся защитою от нечисти, он все же не сберег девицу ни от той самой нечисти, ни от смерти, миром назначенной.

Приподнявшись, Дивия подползла ближе да сорвала оберег с шеи, себе забирая. Оне не рассматривала и не приглядывалась к нему долго, лишь окинула взором быстрым да голову вскинула, уставившись на небо.

День постепенно заканчивался. В лесу намного теплее стало, нежели чем Дивия помнила. Небосвод был пасмурным, как и за день до того, и где-то там, за серыми тучами, духи везли светило небесное. Еще недавно солнечный шар – будто выкованный из чистейшего злата да множеством цепей оплетенный, концы коих тянулись к нескольким саням, являл себя миру. Он катился благодаря усилиям душ, его прямыми воплощениями являющихся.

В сей час же сквозь тучи едва ли его свет, медленно смещающийся в сторону неясной черты, пробивался. Мир постепенно погружался в ночную мглу.

Оторвав взор от небес, Дивия спешно поднялась с земли да глянула в ту сторону, в коей поселение людское располагалось. Стриж уж явно давно сбежал да боле не вернется. Поджав губы, Дивия отвернулась и поплелась вперед, с силою сжав в руке оберег. Ее собственный оберег – златой, незримо связывающий с неизвестной родной землею, – тихо раскачивался из сторону в сторону. Этот же не принадлежал ей, вызывая от того слабые сожаления в душе, да и сотворен был из чистого серебра – металл слегка обжигал кожу, а острые края в ладонь впивались, позволяя не отвлекаться на дурные думы.

Так и дошла Дивия до черты мира. Почти. В отличие от границы, за коей людское поселение начиналось, вынуждая Лесной удел разделять мир людей от земель мертвых, здесь ни шороха не раздавалось, будто округа вся круглыми летами сего места сторонилась.

Густой туман скрывал собою деревья, растущие там, кипящую Смородину-реку да горячий Калинов мост. Он глушил любой шум, который мог бы раздаваться внутри марева и долетать до обитателей Лесного удела.

Именно в том тумане Дивия, будучи маленькой девочкой пяти лет отроду на вид, проснулась в одиночестве. Тогда она слыхала далекие звуки кипящей реки, пущай и не могла ее видеть. Сейчас остались далеко позади, слабо подернутые дымкою прожитых лет.

За тысячу и двести лет ее жизни она много раз сюда возвращалась да вслушивалась, но боле не слышала ничего с той поры, как вышла из тумана. Ее повлек манящий запах умирающего оленя, а опосля около мертвого рогатого зверя ее другие духи увидали. Никто, кроме нее, из тумана так и не вышел. Сама же Дивия черту марева перешагнуть уже не могла – а тот продолжал ее звать, словно находилось там что-то, что нужно ей было.

Не делай он того – и Дивия наверняка бы уж давно из Лесного удела убежала. Ни Трескун, ни другие духи не сумели бы ее остановить – сложно то претворить в жизнь, ежели все они спят.

Острые края оберега в очередной раз больно впились в ладонь, кою она вновь сжала, заставив поморщиться да вздрогнуть. Дивию вмиг вынесло из дум, влекущих ее так и поступить. Приподняв голову, она уставилась на туманную стену, находящуюся пред нею, рассеянным да задумчивым взором. Но уже через мгновение моргнула, словно бы окончательно в настоящий мир вернувшись.

В отличие от прошлых лет, еще до появления Стрижа промелькнувших, на сей раз она не стала пытаться черту перешагнуть. Вместо того Дивия дальше прошла и застыла около дуба высокого, широкого. В детстве он большим ей казался. Таковым он, пожалуй, и был, да только словно бы вытянулся и еще больше стал, чем раньше. Он возвышался над Дивией, словно являясь величественным древесным князем с вечно золотой пышной кроною. На листьях, от ветра шелестящих, поблескивали маленькие крупицы снега, давеча упавшие с небес. Лишь наполовину дуб из туманного марева показывался – другая его часть в плену природной силы находилась, – а на древесной коре лишь одно слово было вырезано – имя:

РОД

Дивия мимолетно глянула на нее, словно бы пытающуюся обозначить собою расположение капища ее отца, а опосля вскарабкалась на высокую толстую ветвь. Она не стала выше подниматься да лазить по дереву, как во младенчестве делала, но постаралась спрятаться средь густой листвы от чужих взоров, коих здесь, однако, быть и вовсе не могло, и повязала стащенный оберег на одну из веточек, раскинувшихся над ее головою в разные стороны.

Веточка, на коей теперь висел заляпанный кровью серебряный оберег, была одной из самых маленьких на дубе – по крайней мере, из тех, которые Дивия видала, – но на деле с молодым деревцем, только вступившим в свою пору жизни и связавшее будущие лета с каким-либо духом, была схожа. Да только не было у одного древа никакого духа – а все же продолжало цвести да жить, вскорости превратившись в древесного великана. Ни разу листва с него не опала, ни разу не видывала Дивия даже намека на гибель дуба.

На ветках его и другие обереги, друг о друга тихо стукающиеся, висели. От ветра покачивались оленьи рога, в нескольких местах засохшей кровью покрытые да к одной из самых крупных веток привязанные – то было первое, что здесь появилось. Рога своей первой добычи Дивия пожелала повесить именно на сем дубе, да с той поры и повадилась сюда таскать все, что так иль иначе каждой ее жертве принадлежало. В основном здесь обереги людские висели, единожды рога оленьи, но также и целые рубахи, к сучьям крепко примотанные, встречались. Шкуры звериные да рваные лоскуты ткани также тут были.

Ежели внимательней к лоскутам приглядываться, то можно было на некоторых из них былую красу вышивки, коей люд свою одежду украшал, углядеть. Сейчас им было то ни к чему, оттого и висели здесь как напоминания.

Маленькие зверьки, также время от времени ее жертвами становящиеся висели здесь целиком, сразу же после смерти нанизанные на острые ветви. Большинство их тел уж давно червями были сожраны и ныне там висели лишь полноценные скелеты.

Раз за разом Дивия оглядывала коллекцию, за столетия жизни собранную. Сидя на широкой крепкой ветки, на кою была способна полностью уместиться, она поджала ноги да прислонилась боком к древу.

Несмотря на стоящий в округе мороз – еще не сильный, но уже достаточно ощутимый, сей дуб был теплым. Дивия, одетая в одну лишь черную рубаху, красными нитями расшитую, и за день замерзшая, воспользовалась сей теплотою. Прислонившись ухом к древесной коре, она вслушалась в тихое дыхание, которое, как ей казалось, внутри дуба раздавалось. И оттого постепенно заснула.

2 глава [часть 1]

Трескун отчего-то вызывал в душе Дивии чувства неясные, опаски полные. Он не явился ей сразу: когда она проснулась да вышла в Лесной удел – Трескун в сезонную спячку впал. Не видя его, да и не зная о его существовании вовсе, Дивия прожила в лесу и весну, и теплую пору, и осень. А после зима пришла: лютая, трескучая, словно убить всех своими морозами стремящаяся также, как и люд чужеземный до Дивии добраться пытался. Словом, пугала ее зима, но вместе с тем и вызывала любопытство детское. Казалась она Дивии суровой, заставляющей природу, что прежде цвела да глаз радовала, застыть за одно мгновение. Уйти временно. Не нравилась Дивии зима, смерть за собою зовущая.

Но лишь из-за этого – да также оттого, что в пору ту Трескун волкодлаков, чьи обличья звериные зимою спали, отогнать помог, – Дивия о страхе своем ничего ему и не молвила. Но беспокойство, в душе поселившееся, деться никуда не могла – оно притупилось, спустя многие лета, друг за другом пролетевшие, слабее стала, однако же до конца так и не истлела.

Потому, утром ранним проснувшись да с дерева – не менее теплого, чем печь в избе, – спустившись, Дивия на месте застыла да округу оглядела. Всего за одну ночь Лесной удел плотным белым покровом укутало, коего вечером вчерашним не было. Зима вновь явилась да вновь завладела миром лесным, в коем Дивия с самого пробуждения проживала.

Снег не сумел проникнуть только на дубовую поляну, на которой Дивия в сей час и находилась.

Тепель эта распространялась от древа, чуть златым светом в лесной тьме светящегося. И жарою, и сиянием дуб привлекал к себе блуждающие огоньки: разноцветные, все они прилетели на поляну да прилипли к коре, перенимая от нее тепло и согреваясь в этом свете. Пускай и являлись они душами, на перерождения не ушедшими после смерти да не способными новые телесные обличья из-за духовной слабости принять, однако холод все еще чувствовали да любые места искали, в коих сберечься от него можно было.

Отведя хмурый взор от них, лопочущих да издающих слова неясные, Дивия вновь вокруг огляделась. Ночь все еще продолжала сковывать собою мир, не желая уступать место солнцу да заре.

На поляне темноту разгоняли тусклый древесный свет да блуждающие огоньки, а за ее пределами – толстый снежный покров. Темные тучи скрывали лунное светило также, как и солнце днем ранее. Отмерев, Дивия наконец прошла к границе, где черная земля резко обрывалась да сменялась хладным снегом.

Не обращая внимания на изморозь, прицепившуюся к босым ступням и растаявшую от тепла кожи, и на землю, и-за влаги прицепившуюся к ногам, Дивия подняла подол рубахи, едва ли не полностью оголяя ноги, и сделала шаг вперед, несильно вздрогнув. Близко находясь к поляне, он постепенно таял, смешиваясь с землей и превращаясь в вязкую грязь.

Несмотря на это, Дивия продолжила подниматься по горке, да по первому времени постоянно в снег некрепкий проваливалась. Оттого ноги ее вскоре замерзли и почернели, облепленные скрывающейся внизу грязью. Них рубахи, вскоре ею отпущенный, промок насквозь и прилип к коже.

Поморщившись от неприятной влаги, Дивия вперед подалась, вскинула руки да уцепилась за белый снег вперед – ту его часть, коя хоть какую-то плотность имела. Так и вскарабкалась наверх. Да тут же низ рубахи одернула, от холодного ветра вздрогнула да спешно к лесной деревушке направилась.

От мороза лютого, все вокруг сковывающего, Дивия вскоре замерзла. К тому времени, как дошла она до поселения – в спешке, мимо деревьев проскакивая, – руки и ноги покраснели. На снегу в нескольких местах остались темные пятна, тянущиеся вслед за нею. Они перестали появляться лишь через время, однако прежнюю чистоту снега Дивия все же испортила – земляными пятнами да следами, что на белом покрове выделялись.

Лесная деревня шумела: ставни каждой избы были распахнуты, а духи зимы нынче по округе неспешно прогуливались да родные земли покидать не торопились. Некоторые из них замечали Дивию да любопытными взглядами провожали.

Добравшись до собственной избы, с большой досадою Дивия воззрилась на сугроб, под коих до самой весны наполовину скрылась дверь. Ей пришлось пройти еще немного под редкими и любопытными взорами зимней нечисти. Она обошла дом да по закрытым ставням ударила покрасневшей ладонью так, чтобы услыхал ее домовой и отворил, внутрь впустил.

Вместо Вышгора, способного домом управлять да хранящим покой двух его обитателей, ставни распахнул Трескун.

Дивия уставилась на того, на некоторое время позабыв о правящем вокруг морозе. Его бороду, за шесть лет ставшую чуть длиннее, тут же принялся трепать ветер.

– Полезай внутрь, чего застыла?

Дивия опустила голову, дабы не встречаться взором с льдистыми глазами, да полезла внутрь избы. Уцепилась за оконную раму и перекинула через нее сперва одну ногу, а опосля и вторую. И уселась, на домового уставившись – тот на полу сидел, привалившись спиною к печи да не шевелясь.

Несколько мгновений Дивия продолжала глядеть на него, недвижимо сидя на окне да не замечая ветра, что слабо дул в спину. Домовой дух не глядел в ее сторону, лишь шептал неясные слова также, как и блуждающие огоньки у огромного дуба, да бросал хмурые взоры на Трескуна.

Дивия вскоре взор от него, за печь спешно юркнувшего, отвела да оглядела горницу, едва ли залитую светом, старающимся через распахнутое окно тянуться. Не сразу она Стрижа увидала, но как только зацепилась за его образ – так сразу и вперилась, внимательно того разглядывая.

Волчья шкура, обычно на голову надетая, нынче по правую руку от Стрижа лежала, отчего можно было увидать серые волосы, большую часть времени скрытые под этой же самой шкурою. Точно там же, на шкуре, лежали колдовской нож – его лезвие было испещрено рунами да едва заметной кровью, белой и красною, – и небольшой кошель с чужеземными, вышитыми на нем нитью, оберегами.

При виде Стрижа у Дивии в голове появилось много волнующих ее вопросов. Она уж открыла уста, дабы скорее их задать, когда ветер внезапно, словно устав ждать, обогнул Дивию и проник внутрь избы. Невидимым и незваным гостем быстро он пронесся по горнице, все горящие лучины погасил да сбежал обратно на улицу, едва не снеся все еще сидящую на окне Дивию, не ожидавшую того. Дабы удержаться и не упасть, она вцепилась острыми когтями в деревянную раму, все же подавшись назад не по собственной воле. Венок слетел с ее головы, пролетел чуть дальше да упал на снег.

Дивия повернулась и с недовольством оценила расстояние, отделяющее ее от венка и не дающее до него дотянуться. Ветер слабо трепал тонкие листочки, сплетенные с веточками воедино, однако не спешил отрывать венок от сугроба и лишь продолжал тихо свистеть – словно бы издевался над нею, шепча бесшумно: «Мое это, не твое».

Вылезать обратно не хотелось – замерзшие ноги покалывало из-за теплоты в избе. Сама пытаться его достать Дивия не решилась, но и Стрижа о том прямо не собиралась – не после того, как использовала его лекарственные травы, с трудом перед зимою собранные, для этого же самого венка.

Косо глянув на Трескуна, уж давно отошедшего в сторону, Дивия слезла с оконной рамы и ступила на теплый пол, по коему из-за распахнутых ставней все же гулял слабый мороз. Вновь воззрившись на Стрижа, сидящего на полу неподалеку от печи, она уж было вновь рот открыла, но молвить ей не дали.

– Оставь его.