Родовая летопись

Микаэла Вэйбуш

Родовая летопись

Пролог – Мстислав (часть 1)

Сейчас же, когда теплая пора вересня-месяца позади осталась и приближались морозы студня, темно-серые тучи заволокли небо да скрыли от людских взоров светила и их души. Нынче нельзя было углядеть ни круглый лик Месяца, ни солнце, согревающее все своим жаром всего пару месяцев назад. Постепенно, вместе с приходом осени, исчезли и духи полей, водоемов и самого Лесного удела. Но даже в такое время это место продолжала Первоначалом всего их мира.Лесной удел. Так боги прозвали местность, в чаще которой издревле Смородина-река и Калинов мост таятся. В одно и то же время над его кронами проезжают на санях духи да везут солнце, дарующее тепло миру и наполняющее округу жизнь. Та расцветает на матушке Мокоши деревьями плодовыми, полями колосящимися да приятно пахнущими цветами. По ночам же в землях этих можно увидать лунное светило, катящееся вслед за точно такими же санями. Все в Лесном уделе колдовской силой было наполнено – даже люд.

Он быстро пересек поселение медвежье. Город этот – частоколом огороженный и имеющий в самом центре своем днешний град, – половинчатым кликали оттого, что роднились князья ведогорские с духами Лесного удела. Последний впереди очень скоро показался, сразу привлек внимание Мстислава.Много лет минуло с той поры, как Мстислав взрослым стал да бороду отрастил. Почти все его дети давно уж зверями обратились – волчьи шкуры получили, став частью княжеской дружины, иль же дух испустили от острого обрядового ножа, в лезвие коего давным-давно въелась кровь. Самому младшему, Брячиславом названному, в сию пору шесть лет исполнилось. Несколькими днями ранее он перьями оброс. Сейчас же мальчик еще сильнее в отцовскую рубаху вцепился, едва тот глубже вдохнул да сорвался на хриплый кашель. На несколько мгновений перед очами Мстислава все стало расплываться, не давая за округою следить. Верный конь на миг замер и тут же путь продолжил – помчался вперед, отбирая у недругов любую возможность догнать их да ребенка отобрать. Ведал Мстислав: коли отберут – так тот же час обратно в земли княжеские возвратят да обрядовое убийство совершат. А после тело сожгут, душу очищая и отпуская. Не впервой они то с детьми творили. Не мог Мстислав позволить им того, не тогда, когда с трудом единственного сына из укрепленного поселения ему вывезти удалось. Вот уж и Ведогорье, к коему втроем они весь путь мчались, впереди показалось. Буркун тихо заржал, стоило им открытые ворота пересечь и попасть внутрь Медвежьих угодий. Вокруг ни шепота не раздалось при их появлении – немногочисленный люд, оставив распахнутые ворота без защиты, окинул их взорами опасливыми. Никто из них так и не остановил коня, не кинулся на чужеземцев, в неправильную пору явившихся. Подивился тому Мстислав, но вместе с тем и радость его душу обуяла – значилось то, что приняли их духи да к Лесному уделу подпустить были готовы. Оттого заторопился Мстислав, пуще прежнего коня погнал да про слабость собственную позабыл.

Не давая себе времени передумать да не глядя в глаза зверя, смерти покорно ждущего, Мстислав резко ножом по конской шее провел, перерезая ту чужой рукою. Багряная кровь тут же из горла хлынула, обрывая жизнь.Как и во времена юности его, лес сей мало тронут был кем-либо – хоть простым человеком, хоть колдуном каким, – и стоял ныне безмолвный да спящий. Деревья его голы были, листья с них опали, засохли и перемешались с давно застывшей грязью, покуда ветер слабо ветви раскачивал. Именно таким и запомнился он Мстиславу, впервые побывавшему здесь в давние лета. Тогда он, еще во взрослую пору не ступивший да обряд посвящения не прошедший, только и мог, что в темную чащу вглядываться. В те лета уж давно по землям, подобно мору невидимому, из уст в уста сказ о ирийской княжне передавался – часто князья к ней взывали, дабы даровала она им благодать и уберегла родных. Никому она ни разу так и не явилась, никому не послала ответа, а потому не верил Мстислав, что и впрямь она там, что не прошла по Калинову мосту обратно в мертвые земли. Не верил, а все же надеялся на то. Конь проскочил мимо темных домов и быстро скрылся меж деревьев. Мстислав более не обращал внимания на вокруг происходящее. Даже на избу, что у кромки леса ему почудилась, да на девицу, что около нее сидела. Он продолжал подгонять Буркуна, заставляя коня мчаться все дальше и дальше в тихую чащу. Вскоре Ведогорье осталось далеко позади, равно как и шум, постоянно мчащийся по их следу и окончательно умолкнувший. В одно мгновение вместе с ними мужчина решил оставить позади и коня верного. Мстислав спешился вместе с Брячиславом, коего уж с трудом на руках мог держать, да вытащил из-за пояса колдовской нож. Хладная рукоять легла сперва в подрагивающую мужскую ладонь, а после и в детскую. Покрасневшие пальцы Брячислава крепко сомкнулись вокруг нее.

Резко вырвав окровавленный нож из руки Брячислава, мужчина сунул оружие обратно за пояс, после чего прижал сына к себе настолько сильно, насколько мог, и дальше двинулся. Не остановился даже тогда, когда за спиною слабый рев разбуженного духа да треск дерева раздались.

Некоторое время Мстислав, как и прежде, продолжал Брячислава к себе прижимать, словно от того жизнь его зависела. Когда же сил на это не осталось – он опустил сына на землю, схватил за руку и потащил за собою. Замер Мстислав лишь тогда, когда вокруг окончательно ночная мгла сгустилась – она была давящей, опасности полной, мгновение за мгновением оплетала округу и смыкалась плотным коконом вокруг отца и сына. Именно она – да явившиеся следом духи, путь преградившие, – заставила Мстислава резко остановиться.

Небольшая толпа нечисти будто бы отделилась от хладных деревьев и показалась на глаза воеводе. В самом центре стоят мужчина с льдистыми глазами – волосы с бородою у него были длинными, больше черными, чем седыми, – а позади, едва выглядывая из-за чужих спин, находилась девица, коей на вид не больше двадцати лет было. Впрочем, и не тоже человеком назвать нельзя было: стоило ветру в ее сторону подуть, как от людского обличья ни следа не осталось. За доли мгновений ее тело покрылось перьями – они пробились из-под кожи на лице, вытянулись из-под расшитой нитями рубахи, делая одежду частью птичьего тела. Миг за мигом девица все большим количеством перьев обрастала.

А уж когда полностью в зверя оборотилась – то так и дернулась в сторону Мстислава так, что удержать ее смогли лишь другие духи. Впрочем, и их тела также покрылись шерстью иль перьями. С трудом удавалось нечисти сдерживать голод при виде умирающего человека.

Некоторое время Мстислав глядел на них, а опосля детскую ладонь выпустил из собственной хватки и с вслепую в руки Брячиславу сунул небольшой кошель, расшитый обережными знаки да прежде висящий на поясе. Да бежать велел – громко, тревожа и разрушая лесной покой своим криком.

Мстислав не стал вокруг оглядываться, дабы в последний раз на сына взглянуть, вместе того одним резким движением выхватил из-за пояса нож колдовской да бросился навстречу голодным мертвецам.

Пролог – Радмила [часть 2]

Что-то происходило.

Чувство опасности застыло над Ведогорьем за несколько дней до того, как воевода волховский верхом на коне ворвался в медвежьи земли.

Решила Радмила в тот день ясный в город наведаться да на местных торгах побывать. И попала, не сразу того уразумев, на вече, где и дух зимы находился. Женщины после вече того детей прихватили и в сторону Днешнего града умчались.

Один из волхвов, вздрогнув от резко подувшего ветра, быстро побрел вслед за убегающими. Остальные, кто сражаться не мог, в своих домах попрятались, побросав все дела и наглухо заперев ставни. Ворота остались распахнутыми по велению зимнего духа, редко взорам велесовых волхвов показывающегося.

Когда Радмила, коей четырнадцать лет отроду уж было, обратно в лес возвращалсь, то услыхала многочисленные громкие стуки: они пронеслись по окраине, долетая даже до древесных бревен лесной избы. И тут же вновь повсюду распростерлась тишина.

Вздохнув, Радмила поворошила горячие уголья, не давая искрам Живого огня потухнуть. От небольшого движения лосиная шкура на голове на бок съехала, заставляя руку вскинуть и поправить ту. Колдовской нож – лезвие его было рунами испещрено, а к рукоятке привязан деревянный оберег Мокоши, – висел на поясе. До самой весны и шкура, и нож оттого были бесполезны, что не было во время дремных месяцев в них оборотнических сил. Однако же ведогорцы продолжали носить их. Продолжала их носить и Радмила, пришедшая из Рябинового кута.

Ее изба располагалась неподалеку от остальных людских построек, за деревьями Лесного удела скрываясь. В ней девица жила вот уж третью зиму подряд. Но в сию ночь в избе находиться не желала – хотела как можно дальше от нее уйти, Лесной удел покинуть да обратно на родные земли ступить. Особенно после того, как мимо конь проскочил, на коем верхом взрослый мужчина да ребенок сидели.

Радмила, казалось, лишь мельком их увидала, ибо скрылись они тут же среди деревьев, и подскочила. Испуганно глядела на те деревья, ладонью нащупала крепко оберег Мокоши, после чего, не решаясь и дальше в лесу оставаться, к границе поспешила.

Ветви деревьев раскачивались из-за порывов холодного ветра. Мороз, с каждым днем все сильнее становящийся, вынудил Радмилу сменить одежку на более теплую.

Девица плотнее запахнула кожух. На ногах, в урожайную пору босых, нынче кожаные сапоги были – не особо теплые, но все же способные от слякоти и ветра защитить. Последний, будто проведав о ее думах, резко подул. Радмила вздрогнула от мороза, проникающего за ворот кожух, и попыталась стряхнуть цепкие снежинки, облепившие покрасневшие щеки и осевшие на светлых ресницах.

Капище встретило Радмилу тишиной. Божественный идол, Мокошь собою воплощающий, стоял тут совсем один – лик его в сторону девицы был обращен. За спиною Радмилы раскинулся Лесной удел, не способный скрыться от Матушкиного взора. Радмила застыла поодаль, не решаясь к приблизиться к идолу Мокоши, что стоял под редкими и тонкими веточками.

Из лесу доносился шум. С трудом Радмила разобрала в нем чавканье – оно словно прозвенело в ушах и заставило сильно вздрогнуть да все же поспешить к идолу Матушки. Весь путь до него она взирала на древесное обличие так, словно то было способно защитить ее – и от зимних духов, и от настоящей Мокоши, что по весне проснется – да молча к последней обращалась с просьбами, такими, смысл коих даже сама едва ли осознавала – просила не гневаться Матушку на нее, Радмилу, за то, что не сумела та исполнить ее воли.

– Отчего ты в сапогах? – раздавшийся в тиши вопрос заставил сердце сильнее забиться от резко накатившего страха. Радмила слегка на месте подскочила да резко замерла. Медленно повернулась, назад оглядываясь, увидала в темной чаще духов да к идолу попятилась.

Трескун внимательно разглядывал ее кожаные сапоги. Другие Неспящие позади него стояли – одежды их были покрыты пятнами, а с подбородков капала кровь. Радмила оглядела их всех испуганно, силясь увидать среди пришедших ирийскую княжну. Но ее не было, и то дурным знаком над людской головою повисло. Зато был изодранный труп, за волосы сюда приволоченный.

Спешно взгляд отведя, Радмила сглотнула и с трудом из себя выдавила:

– Так холодно ведь. Да и Матушка спит, босой не к чему ходить.

Услыхав то, Трескун несколько шагов в ее сторону задел, да вскоре вновь замер: голову поднял, на деревянного идола уставившись, хмуро на Радмилу глянул на кинул труп вперед, словно над Мокошь хотел потешиться. Покосившись на труп, Радмила тут же исподлобья, зло, поглядела на Трескуна, глядящего на нее в ответ льдистыми очами.

– Чужеземец пытался пробраться в лесную чащу, дабы встретиться с ирийской княжною.

Это не было кривдою – много кто время от времени сюда приходил, чтобы встретиться с нею. Некоторые из этих людей и вовсе княжну хотели убить.

Радмила расслабленно плечи вниз опустила и слабо кивнула, молча показывая, что все услыхала да поняла. Ей поведали это, дабы передала она эту весть всему люду – и местному, и чужому. Дабы дошла молва о том даже до княгини ее родных земель.

– Сын его, Лесному уделу отданный, в нем же и останется – так княжна пожелала.

Боле не говоря ни слова, Трескун развернулся да направился обратно в лес. Остальные Неспящие также вскоре из виду скрылись, оставляя Радмилу наедине с безжизненным трупом и идолом Мокоши.

Пролог – Дивия [часть 3]

Но той ночью, в пору зимнюю, когда метель люто бушевала, человеческий мальчик частью Лесного удела стал, да так и остался в ее избе проживать даже тогда, когда снега сошли да урожайная пора настала. Оттого пробуждение в пустой избе, шестью летами после того мига случившееся, воспоминания все эти всколыхнуло.Дивия помнила день, когда явилась сему миру. В то мгновение она только-только проснулась и ни о чем не думала, помнила лишь свое имя. Лежа на чем-то мягком, безотрывно она глядела вверх, на кору древесную, и тщетно пыталась вспомнить, как оказалась там, в дупле дерева, окруженного густым туманом со всех сторон. Лишь слабый морозный ветерок, пролетавший мимо да решивший в дупло заглянуть, заставил ее поежиться и дернуться от неожиданности. Дивия резко села и уставилась в сторону выхода. Из-за любопытства, овладевшего ею, она подалась вперед и выпала из гнезда, а запутавшись в длинной рубахе – начала барахтаться, все больше и больше пачкая льняную ткань и светлые волосы, слегка отливающие Златом, в вязкой грязи. В те лета часто дождь шел – сильный, словно свою горечь изливающий всему миру, оттого и была подобная грязь везде. То была пора проснувшейся природы. И так Дивия и дальше пыталась бы выпутаться, ежели бы не дума одна, схожая с далеким да отчего-то забытым воспоминанием. Папа. За слово это – оно пыталось проскочить быстро, не задерживаясь надолго, – Дивия в тот день уцепилась. Она вновь замерла да некоторое время так и пролежала в измазанной грязью рубахе, слишком большой для маленького ребенка и промокшей насквозь в некоторых местах. Спустя время, словно вспомнив что-то, Дивия подскочила и замотала головою. по сторонам, хоть что-то надеясь увидать в тумане. Но вокруг не было ничего, кроме большого ветвистого древа – неизвестного, неясного, расплывчатого и окутанного легкой дымкой. Оно разрасталось и становилось все больше и больше прямо у нее на глазах, отчего и дупло вскоре вне досягаемости оказалось. Кого-то, кого Дивия так тщетно выискивала, рядом не было тоже. И вряд ли в те лета она понимала, кого именно ищет. У нее был отец – Дивия это чувствовала и помнила, однако образ его всякий раз из дум ее ускользал. Не возникал ни в мыслях, ни наяву. – Папа? Папа! Дивия не помнила ничего, и даже сама не знала, кто должен был откликнуться на ее зов, но все равно позвала. А затем крикнула еще несколько раз, с собирающимися на глазах слезами и дрожащим голосом. Никто в тот день так и не откликнулся. Она была одна. И таковой оставалась даже тогда, когда перестала рыдать и ступила на земли Лесного удела, споткнувшись о корень, торчащий из земли, да выкатившись из тумана. Лишь с течением времени, становясь взрослее, она начала понимать, кем является ее отец – Родом, ирийским князем мертвых. Да и кем является она сама тоже понимала – ирийской княжною, коя нужна и важна была духам Лесного удела, – и осознала, что, верно, бросили ее в мире людей также, как и люд оставляет в лесу детей собственных. И помнила день, несколько лет назад произошедший. Когда, возвратившись с дубовой поляны в свою избу, увидала внутри нее ребенка человеческого. Дверь, подгоняемая сильным ветром, захлопнулась за ее спиной. Дивия смахнула с лица пряди волос и уставилась на мальчишку. В седых волосах, на руках и на рубахе она увидала кровь. Доросший до шести лет – именно на столько он выглядел, – ребенок съежился в углу и старался не двигаться. Он шмыгал носом и всхлипывал, боязливо косясь в сторону Дивии. В избе веяло морозом, обжигающим кожу – печь уж едва ли не остывала и огонь в ней постепенно угасал, позволяя морозу мгновение за мгновением все больше внутрь пробираться да власть свою здесь устанавливаться, оттого Дивия и могла посочувствовать маленькому человеку, неясно сколько сидящему в остывающей избе. Правда, сочувствие тот же час исчезло да любопытством сменилось. Даже спустя многие лета Дивия о мире, что за пределами леса находился, не ведала ничего, границу опушки никогда не пересекала да ни разу еще не видывала настолько близко людей, подобных этому мальчику. Ребенок был наполнен жизнью, в коей не было места грядущей смерти. Не клубилась над ним темная пелена. Не испытывала Дивия голода первозданного, не желала мальчика сожрать также, как остальных людей, что прежде, в ушедшие времена, в лесу ей повстречались. Никто из люда того больше никогда не вернулся в людское поселение, вместо того каждый из них в Лесном уделе остался да стал его частью. Другие же люди и вовсе ее не видели – первым и последним человеком, увидавшим ее в младые лета, была рябиновая ведунья. О их единственной встрече она оставила записи на бересте, а уж люд, с ведуньей этой знающийся, вскоре на все земли молву о маленькой княжне, из мира мертвых явившейся, разнес. Так Лесной удел и унес жизнь княжича волховского, вместе с князем-отцом явившимся, дабы сжечь духа злого. Дивия особо день тот не помнила, ибо сидела в чаще глухой, подальше от сходящих с ума волкодлаков. Она не встречалась ни с кем из чужеземцев, по весне обратно в свои земли убравшимися. – Кто ты? – моргнув несколько раз, Дивия отогнала от себя оцепенение. Она слегка вперед подалась, разглядывая ребенка да не понимая, откуда взялся тот в ее избе. А тот и дальше продолжал сидеть тихо, словно боясь к себе еще больше ненужного внимания привлечь, лишь едва слышно всхлипывал да носом шмыгал. Покуда она поглядывала на существо диковинное, жизни полное, да мелкими шагами к нему приближалась, по избе строгий голос прокатился: – Родич-то твой, а старый иль новоявленный – это уж сама для себя решай. Дивия замерла на месте резко, более не подходя к ребенку – тот голову вскинул, расширившимися от ужаса очами куда-то ей за спину уставился да пуще прежнего спиною в угол вжался, словно могли безликие кумиры Дрёмы и Края, на полке выше его головы стоящие, от двух духов защитить. Тот самый – второй – дух вскоре поймал цепкий взор совиных глаз, едва Дивия к нему повернулась. Нынче Трескун схож был своим внешним видом на ребенка: вся рубаха его, от коей холодом да морозом веяло, полностью кровью покрылась. Тот же багрянец чужой жизни застыл на длинных бороде да волосах черного цвета, с сединой едва видимой. На мгновение краткое тишина тягучая на горницу опустилась. Дивия взирала на Трескуна молча да задумчиво, не сразу хмуро молвя: – Не может человек братом мне быть. И отскочила от ребенка подальше, с внезапным недовольством на него глянув. Для люда она недругом была. Всякий раз, человека в лесу встречая, чудовищем становилась.

В шестнадцатый день цветня-месяца, в лето одиннадцать тысяч четыреста двадцать третье от Зари Времен, в явный мир прибыла ирийская княжна. В Лесной удел, вновь став его частью, ушел княжич Брячислав.

В шестнадцатый день студня-месяца, в лето одиннадцать тысяч четыреста двадцать третье от Зари Времен, волховский князь Тихомир отправился в велесовы земли, прихватив с собой и жен, и детей, и всяких юношей младых. С собою они везли уголья с Мертвым огнем, что не понравилось духам лесным да речным, а вместе с ними возмутился тому и люд колдовской. Мороз сковывал собою все земли, а природа спала, лишая обе людские стороны звериных обличий.

Ведунья Белава

Ведогорская летопись

Во второй день грудня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцатое от Зари Времён, из Рябинового угла в Ведогорье прибыла младая ведунья Радмила.

Ведунья Берислава

Ведогорская летопись

В двенадцатый день изока-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать второе от Зари Времён, в лесу пропала старая ведунья Берислава. Радмила осталась единственной ведуньей Мокоши, в Лесном уделе проживающей да его покой охраняющей.

В пятнадцатый день студня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать третье от Зари Времён, в Ведогорье прибыл воевода Мстислав вместе с сыном своим Брячиславом. Ведунья Радмила возвестила миру о кончине воеводы. В Лесном уделе, вновь став его частью, остался Брячислав.

Ведунья Радмила

Ведогорская летопись

1 глава [часть 1]

В девятый день вересня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать девятое от Зари Времен, пришла ранняя метелица. Большая часть урожая пропала, пожранная ею, и наступил голод.

В одиннадцатый день вересня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать девять от Зари Времен, из леса к люду пытался прийти умерший Брячислав. Вскоре он ушел обратно, дабы больше не тревожить мир живых в неположенные месяца.

Ведунья Радмила

Ведогорская летопись

Она умерла из-за тебя.Это ты виноват.Это твоя вина.

Отняв взор от чудного зверя, Дивия вновь на лешего взглянула и молвила:Лесной удел спал, ничем и никем не тревожимый. Единственным, что разогнало здешнюю тишину, были чьи-то слова – неясные, прозвучавшие где-то вдалеке да отчего-то знакомые. Дивия вскинула голову, оглядела округу и вновь ее склонила, уставившись на собственные руки. Едва ощутимый мороз холодил кожу и проникал под черную рубаху, украшенную оберегающей и родовой вышивкой. Он не сильно беспокоил Дивию, потому она не обращала на него внимания – вместо того на венке сосредоточилась, стремясь дурные думы от себя отогнать. Тонкие стебельки сплетались друг с другом настолько же легко, насколько легко и рвались. Выплетаемый из веточек да засохших и пожухлых трав и цветов, венок был косым да невзрачным, почти лишенным жизни. Легким движением воткнув в венок маленькую веточку, Дивия медленно, дабы не смять и не испортить, уложила его на голову. Склонившись, она воззрилась на собственное отражение в водной поверхности: чаша была маленькой, делая таковым и отражение. Безжизненные растения, сплетенные в одно целое, не выделялись на светлых, слегка златом отливающих, длинных волосах, однако же прекрасно подчеркивали не токмо их, но и бледное лицо, едва покрасневшие от мороза губы да темно-красные глаза. – Братец твой не рад будет, что ты из его трав лечебных венок сплела. Разлившиеся по округе слова заставили резко выпрямиться. Дивия выглянула из избы и уставилась на лешего, одного из, резко явившегося Лесному уделу шесть лет назад, коего даже сама она редко видывала. Догадывалась она, откуда леший тот взялся, да ни разу не говаривала Стрижу о том. В сию пору он остался единственным лесным ухом, что еще не впал в спячку. В нем, несмотря на схожесть с людьми, чувствовалась дикость природы. На плечи была конская шкура накинута. Подле лешего, став духом, стоял конь, коему шкура та при жизни принадлежала – да только изо лба нынче длинный тонкий отросток торчал, с крупным телом не вяжущийся.

– Нечего было лес покидать. Мертвецам все равно среди люда живого места нет.

– Он тоже живой, пускай и часть Лесного удела, – леший прикрыл глаза да головою слабо покачал, отчего рыжие волосы из стороны в сторону колыхнулись.

От сих слов Дивия губы поджала и отвернулась. Взгляд ее тут же обратился на домового, у печи застывшего. Черная кошачья шкура на его голове заметно истрепалась за долгие лета. Недолгое время Вышгор разглядывал что-то в темном углу, до коего даже льющийся из окна свет не доставал, а после вздрогнул да глаза отвел, уставившись на нее в ответ.

Дивия коротко в тот же самый угол глянула, но, так ничего там и не увидав, вновь в окно выглянула. Лешего, как и коня, боле на прежнем месте не было.

Оглядывая спящий лес, Дивия любопытства ради силилась понять, в кою сторону те ушли. Взор ее скользнул по голым ветвям деревьев. По таким же кустарникам, один из которых еще вчерашним вечером стал жертвой ее нашествия – по весне его дух уж явно ругаться будет, что опять во время зимы она его веточки обломала в нескольких местах да себе умыкнула, дабы венок сплести.

Всю землю за пределами избы-домовины укрыл собою снежный покров, из-под коего все же проглядывала темная твердь. Оттого на промозглой земле одновременно и легко, и трудно было углядеть следы, уходящие вперед, к людскому поселению. Слабый ветер кружил, тихо посвистывая да пытаясь землю твердую потревожить, разбудить, да только попытки его безуспешными оставались.