Читать книгу ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари (Михаил Владимирович Суворов) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
Оценить:

4

Полная версия:

ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари

По ночам на подоконнике, в двух одеялах, они говорили обо всём, кроме одного. Маргарета больше не говорила себе «просто подруга». Она вообще ничего себе не говорила. Это было как нота, которую держишь слишком долго: не поёшь и не отпускаешь.

А в мае 2016-го позвонили в дверь.

Май 2016

— Агата? Привет! Это я!

На пороге стояла девушка с рюкзаком размером с лошадь и улыбкой на всё лицо. Рыжеватая, веснушчатая, в жёлтом плаще, который не подходил ни к погоде, ни к городу, ни к здравому смыслу. Ей было двадцать четыре, а улыбалась она, как десятилетняя.

— София, — выдохнула Агата. — Ты откуда?

— Из Орлеана! Поездом! Я приехала покорять Париж, ты разве не получила смс?

— Я не читаю смс.

— Знаю. Поэтому я решила рискнуть и приехать лично. — София шагнула через порог, подхватила Агату, закружила и тут же уронила рюкзак на ногу Маргарете. — Ой. Ты та самая Маргарета? Танцовщица? Я о тебе всё знаю! Агата рассказывала, что ты умеешь поднимать ногу выше головы и ничего не умеешь готовить.

— Агата мне обещала, что про готовку никому.

— Агата ничего не умеет скрывать, она же художница.

— Это не так!

— Это так!

И они обе рассмеялись, а Маргарета поймала себя на том, что тоже смеётся. Комната вдруг стала светлее, будто открыли ставни.

София ворвалась в их жизнь, как ураган с запахом мандаринов. Она переставила чашки в шкафу («Вы хранили их неправильно, они же обидятся»), повесила в окне гирлянду («Вдруг кому-нибудь захочется праздника») и в первый же вечер выпила всё вино. За ужином рассказывала про орлеанского булочника, который влюбился в неё в шестом классе и до сих пор присылает открытки на каждое Рождество. Про бывшего, который называл её «моя горничная души». Про то, как однажды перепутала адрес и два часа объясняла чужой бабушке, что она не внучка.

Маргарета смеялась так, что болел живот. Агата, которая смеялась редко, хохотала в голос.

— Она невыносима, — сказала Агата ночью, когда София уснула на диване. — Я обожаю её.

— Она сколько пробудет?

— Неделю. Максимум.

— Мало.

Агата посмотрела на неё внимательно, и Маргарета отвела глаза.

На третий день София вдруг исчезла на пять часов. Вернулась тихая, с красными веками, объяснила, что «ходила в музей и растрогалась». Агата поверила. Маргарета промолчала.

На четвёртый день она случайно подняла с пола выпавший из рюкзака конверт.

Что лежало в рюкзаке

Это был не просто конверт. Плотная папка с логотипом больницы. Маргарета не собиралась открывать. Но в этот момент из душа вышла София, мокрая, в полотенце, и увидела папку в её руках.

Минуту они обе молчали.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала София.

— А что я думаю?

— Что я умираю.

Маргарета поставила папку на стол.

— Я не думала. Я хотела положить обратно.

— Конечно. — София улыбнулась, но улыбка вышла перекошенной, как картина на гвозде. — Ты очень тактичная. Агата бы уже читала вслух.

Она села на край кровати. Капли воды стекали с волос на плечи, на свежий след от биопсии, который Маргарета только сейчас заметила.

— Три недели назад я нашла у себя в груди шарик. Размером с горошину. Я подумала, ерунда. Потом он стал размером с вишню.

— София…

— Они сделали биопсию. Сказали: рак. Левая грудь, агрессивный, быстро растёт. В Орлеане хирург посмотрел на меня как на мёртвую и сказал, что лечить надо срочно и серьёзно, а сам он таких случаев в двадцать четыре года не видел.

Она говорила быстро, гладко, как рассказывают чужую историю.

— Ты никому не сказала.

— Никому.

— Отцу?

На слове «отец» лицо Софии изменилось. Всего на мгновение. Как рябь на воде, когда бросили камень.

— Отцу нельзя, — сказала она. — У него и так достаточно. Он уже терял. Жену, потом брата. Он не должен терять ещё и меня. Я решила: приеду в Париж, найду хорошую клинику, всё сделаю сама, а потом скажу, когда будет уже всё хорошо.

— А если не будет?

— Тогда не скажу.

— София.

— Я знаю. Это глупо. Но он потерял жену, потерял Люсьена, и я не хочу…

Она осеклась.

— Твою маму и младшего брата, — тихо сказала Маргарета. Агата как-то рассказывала.

— Да. — Голос у Софии стал очень ровным. — Давно. Мне было двенадцать. Не будем.

В дверях стояла Агата. Маргарета не слышала, как она вошла. Лицо у неё было белое, а в руках она сжимала хлебный нож, которым собиралась резать багет.

— Давно ты слушаешь? — спросила София.

— Достаточно.

Агата положила нож и подошла. Маргарета ждала крика. Но Агата просто опустилась перед кроватью на колени, взяла Софию за обе руки и сказала:

— Ты останешься здесь.

— Агата…

— Не неделю. Всё лечение. Мы найдём лучшую клинику. Я продам что-нибудь. Марго достанет денег.

— Достану, — подтвердила Маргарета, не успев подумать.

— Вы с ума сошли. Это годы. Это дорого. Это тяжело.

— Это не обсуждается, — сказала Агата тем самым ровным голосом, каким когда-то говорила про искусство и боль. — Ты моя сестра. Хватит делать вид, что ты одна.

София смотрела на них обеих, и по её лицу вдруг потекли слёзы, тихо, без всхлипа, как дождь по стеклу.

— Я не хотела, чтобы вы видели меня такой.

— Какой?

— Некрасивой.

— Дура, — сказала Агата и обняла её.

Маргарета села рядом и положила руку на тёплое, влажное, дрожащее плечо. Три человека в маленькой комнате на последнем этаже старого дома. За окном на крышах просыпался вечерний Париж.

— Мы справимся, — сказала Маргарета. — Мы втроём.

Она сказала это уверенно. Внутри у неё всё сжималось от страха.

Химия

Лечение началось в июне.

Клиника пахла хлоркой и страхом. В коридоре висели детские рисунки, под ними плакали взрослые. Врач, сухая женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами, говорила без смягчений:

— Опухоль агрессивная. Сначала химиотерапия, шесть месяцев. Потом операция. Затем лучевая терапия. Прогноз есть, но я не буду обещать.

— А можно обещать хотя бы что-нибудь? — спросила София и улыбнулась.

Врач посмотрела на неё поверх очков.

— Могу обещать, что буду драться.

— Этого достаточно.

Первый сеанс длился четыре часа. Капельница с красным раствором, который называли «красным дьяволом». Врач честно предупредила: волосы уйдут, обычно на третьей неделе. София сидела в кресле с книжкой на коленях и рассказывала Агате анекдот про двух хирургов. На третьем часу её вырвало. На четвёртом она заснула.

Маргарета сидела рядом и держала её за руку. Рука была холодная и влажная, пальцы чуть заметно подёргивались во сне.

Дома началось то, о чём не писали в брошюрах.

Тошнота по утрам, по вечерам и среди ночи. Металлический вкус во рту, от которого портилась любая еда. Язвочки на губах. Усталость такая, что дойти до ванной было экспедицией. Три дня после каждого цикла София лежала на диване серым пятном под одеялом и едва шевелила губами.

Маргарета бросила пару выступлений. Агата не закончила картину к выставке. Они дежурили по очереди: одна на кухне, другая у дивана, третья спала урывками на матрасе. Читали вслух. Пели детские песни, потому что только их София могла слушать без тошноты. Однажды Маргарета в четыре утра, запинаясь, спела ей колыбельную бабушки Анны, ту самую, про мельницу. София улыбнулась из-под одеяла.

— Красиво, — прошептала она. — Это что?

— Голландская. Бабушкина.

— Спой ещё.

Маргарета пела до рассвета.

Парики

Через неделю после первого цикла Агата пришла домой с огромным пакетом и вывалила его на диван.

— Что это? — спросила София из-под одеяла.

— Подготовка.

Из пакета выпал рыжий парик, потом синий, потом что-то седое и кудрявое, пахнущее нафталином.

— Агата, — сказала София. — Это парик моей прабабушки.

— Это «бабушка в стиле гламур». Я нашла его на блошином рынке. Продавец клялся, что в нём венчались.

Через пять минут София сидела посреди комнаты в седых кудрях, с лицом строгой маркизы, и вещала басом:

— Дети мои, я требую уважения к возрасту и немедленного подношения вина.

Маргарета сползла по стенке на пол. Агата схватила блокнот и за три минуты набросала шарж: София-маркиза, нос кверху, кудри как облако, а из-под парика торчит лыжная шапка.

— Назову «Мадам Орлеан принимает посетителей», — объявила она.

— Продай подороже, — сказала София. — На лечение.

Потом был синий, в котором она стала похожа на кикимору из мультфильма, потом рыжий, в котором она осталась почти собой, и все замолчали, потому что это было слишком похоже на правду.

— Беру рыжий, — тихо сказала София. — На выход. А бабушку оставлю дома. Для душевного равновесия.

Это был смех, за который потом было больно. Но в эти минуты они об этом не знали.

А на двадцатый день после начала лечения София проснулась с волосами на подушке.

Волосы

— Они уходят, — сказала она ровно.

Утро. Серый свет. Маргарета стояла в дверях с чашкой чая. София сидела на краю дивана, на коленях у неё лежал комок рыжего, тонкий, как паутина. Она держала его двумя руками, не плача, как держат птенца.

— Это просто волосы, — сказала София. — Они отрастут. Врач говорила.

— Конечно.

— Только мне надо сделать с ними что-то сейчас. Пока они не ушли сами.

Она подняла глаза.

— Позови Агату.

Они сделали это на кухне. Агата принесла электрическую машинку, которую купила накануне, сама не зная зачем. Маргарета поставила стул посреди комнаты. София села, закутанная в простыню, как в римскую тогу.

— Пафосно, — сказала она. — Но мне нравится.

— Готова?

— Нет. Но делай.

Машинка загудела. Первая прядь упала на пол. Рыжая, длинная, живая. Потом вторая. Потом третья.

Агата стригла сосредоточенно, закусив губу. Руки у неё не дрожали. Маргарета подбирала волосы с пола и ссыпала в бумажный пакет, бережно, как будто там было что-то священное.

Через десять минут София осталась без волос.

Голова у неё была маленькая, бледная, с нежным пушком по краям. Уши казались огромными. Она посмотрела в зеркало и замерла.

Минуту никто не говорил.

— Ну, — сказала София наконец. — Я похожа на птенца.

— На очень красивого птенца, — сказала Агата.

— На птенца, которому только что сказали, что кормить не будут.

— София.

— Я шучу. — Она вдруг рассмеялась, звонко, как раньше, и смех был таким неожиданным, что обе вздрогнули. — Нет, вы посмотрите! Я теперь могу не мыть голову! Экономия шампуня! У меня будет двадцать париков! Я буду Софией-Радугой!

Она смеялась и плакала одновременно, и непонятно было, где кончается одно и начинается другое.

Агата опустилась на колени и положила голову ей на колени. Маргарета обняла обеих сразу. Пакет с рыжими волосами остался на полу, и ветер из окна шевелил бумагу.

— Я не имею права умирать, — сказала София тихо, в плечо Агаты. — Слышишь? Не имею права.

— Почему?

— Потому что кто-то в нашей семье должен смеяться. За троих.

Агата подняла голову.

— За каких троих?

— Это я так. Шутка.

Она отстранилась, вытерла глаза запястьем и улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, чего Маргарета не поняла. Только запомнила. Как запоминают номер машины, которая слишком быстро свернула за угол.

Шарик

В октябре в клинике был день рождения у кого-то из детей. В коридор выкатили тележку с воздушными шарами, красными, жёлтыми, синими. Они покачивались на нитях, невесомые, нарядные, бессмысленные.

София шла с капельницей мимо тележки. Один шарик сорвался с нити. Лёгкий, красный, он поплыл вверх, к потолку, и закачался под лампой.

София замерла.

Маргарета, шедшая рядом, сначала не поняла. Потом посмотрела на лицо подруги и испугалась. Оно стало серым, как стена. Зрачки расширились. Губы шевелились беззвучно, словно она считала.

— София?

Шарик плыл по коридору. Ребёнок засмеялся и бросился ловить.

София вздрогнула всем телом. Стойка капельницы звякнула.

— Уведи меня, — сказала она очень тихо. — Пожалуйста. Прямо сейчас.

Маргарета обняла её за плечи и увела в палату. София села на кровать и закрыла уши ладонями, хотя ничего не было слышно. Только когда за дверью стихли голоса, она отняла руки и посмотрела на Маргарету пустыми глазами.

— Прости. Я идиотка.

— Что это было?

— Ничего. — Она судорожно улыбнулась. — Боюсь воздушных шариков. Нелепая фобия. С детства.

— София…

— Правда, Марго. Это глупо. Не рассказывай Агате, ладно? Она начнёт переживать.

Маргарета кивнула. Но когда София отвернулась к окну, она заметила то, чего та не хотела показывать. Левую руку, сжатую в кулак так сильно, что побелели костяшки.

И ещё одно. Маргарета вспомнила вдруг, о чём не думала раньше. София никогда не стояла у проезжей части первой. На любом переходе она отступала на шаг и пропускала всех вперёд, и шла последней, глядя под ноги. Как будто дорога была чем-то, что нужно пересекать только в чужих тенях.

«Мишлен» клиники

В ноябре у Софии появилась новая работа.

Она назначила себя главным ресторанным критиком больницы и вела записи в блокноте, на обложке которого вывела: «Путеводитель по подземному миру. Три ложки».

— Суп, — объявила она Агате и Маргарете, разворачивая блокнот. — Оценка: две с половиной ложки из трёх. Горячий. Это уже чудо. Запах: если закрыть глаза, ты в столовой на атомной подлодке. Рекомендую слабонервным.

— А пюре?

— Пюре получило приз зрительских симпатий в номинации «Что-то серое». Консистенция: клей для обоев с претензией на масло. Вкус: воспоминание о вкусе. Ложек: одна, и ту отдала из жалости.

— А компот?

— Компот это тайна, — сказала София. — Его пьют, не задавая вопросов. Спутница моей жизни, медсестра Бернадетт, говорит, что это сухофрукты. Я думаю, что это следы чьей-то трудной судьбы.

Бернадетт, пожилая, широкая, с лицом боксёра-ветерана, действительно сидела рядом и слушала, поджав губы. На слове «трудной судьбы» у неё дёрнулся уголок рта.

— Дюваль, — сказала она, — если вы продолжите, я лично принесу вам двойную порцию пюре.

— Это угроза, мадам?

— Это забота о вашем характере.

Агата прыснула. Маргарета закрыла лицо ладонью. А София торжественно вписала в блокнот: «Персонал: пять ложек. Угрожает, но кормит».

Потом, много позже, Маргарета будет вспоминать именно эти минуты. Не слёзы и не операции. Как человек, у которого отняли волосы, здоровье и половину сил, ведёт блокнот с оценками пюре и никогда не жалуется.

Ночь, когда она хотела уйти

В ноябре случилось то, чего они боялись больше всего.

Цикл был тяжёлым. Анализы упали. София лежала три дня в больнице, потом четыре дома, тихая, прозрачная, с синими губами. Врач сказала: «Это нормально». Но «нормально» не означало «просто».

В ту ночь Маргарета проснулась от тишины.

Не от звука. От отсутствия. Диван был пуст. Плед откинут. Входная дверь приоткрыта, и из подъезда тянуло холодом.

Она выбежала босиком.

София сидела на лестничной площадке в одной футболке и шапке, прямо на ступеньках, и смотрела в окно, где шёл дождь.

— Я хотела выйти, — сказала она, не оборачиваясь. — Просто выйти на улицу. И идти. Куда-нибудь. Пока не закончатся силы.

— София.

— Чтобы не быть обузой. Чтобы вы не мучились. Чтобы больше не видеть, как Агата смотрит на меня. Знаешь, как она на меня смотрит?

— Знаю.

— Как будто я стекло. Как будто достаточно дунуть.

— Ты не стекло.

— Я хочу исчезнуть. — Она наконец повернула голову. Лицо мокрое, но не от дождя. — Как её папа. Просто раствориться. Пусть думают, что я где-то живу. Что у меня всё хорошо. Что я просто не звоню.

— Ты этого не хочешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что вышла босиком. — Маргарета показала на её ноги. — Если бы хотела уйти по-настоящему, обулась бы.

София посмотрела вниз. На замёрзшие ступни, розовые от холода. Потом на Маргарету. И вдруг фыркнула, коротко, нелепо.

— Мне надо у тебя учиться логике.

— Ты мне говоришь это в три часа ночи на лестнице.

— Самое время для логики.

Маргарета села рядом и накинула ей на плечи своё одеяло. София прижалась к ней, и они сидели молча, слушая, как дождь стучит по крышам.

— Мне страшно, — сказала София. — Не смерти. Мне страшно, что я это заслужила.

— Что заслужила?

— Всё.

— Ты ничего не заслужила. Это болезнь. Она не выбирает.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Маргарета помолчала. — Но другого ответа не вынесу.

София положила голову ей на плечо.

— Не говори Агате.

— Скажу.

— Предательница.

— Да.

— Хорошо, — тихо сказала София. — Только утром.

Танец в гостиной

Декабрь выдался светлым. Анализы пошли вверх. Опухоль уменьшилась так, что хирург улыбнулась впервые.

Операцию назначили на двенадцатое. Левая грудь. Врач объяснила всё честно: «Мы сохраним что сможем, но, скорее всего, придётся удалить полностью». София выслушала, кивнула и спросила, можно ли после этого носить красивое бельё. Врач ответила, что можно носить всё что угодно.

— Тогда я согласна.

Накануне вечером в квартире стоял тихий, натянутый, как струна, воздух. Агата не могла рисовать. Маргарета не могла танцевать. София лежала на диване с книгой и в двадцатый раз перечитывала одну и ту же страницу.

— Не могу, — сказала она наконец. — Я боюсь.

— Знаю, — сказала Маргарета.

Она встала, включила тихую музыку и протянула Софии руку.

— Что ты делаешь?

— Танцуем.

— Я не могу. У меня нет сил.

— Тогда я одна.

И Маргарета начала двигаться. Медленно, потом быстрее. Не как на сцене, а как в детстве, когда танцевала на бабушкиной кухне и никто не смотрел. Руки вверх, потом вниз. Плечи, спина, волна от бедра до кончиков пальцев. Это был танец про надежду. И про силу. И про то, что человек, у которого всё забрали, может ещё делать что-то красивое просто потому, что он живой.

Агата сидела на полу с блокнотом и рисовала. Её рука летела по бумаге, ловя каждый изгиб. На секунду, когда лампа мигнула, Маргарете показалось, что тени на стене подёрнулись синим. Она моргнула, и всё прошло.

София смотрела. Потом медленно встала. Босая, в больничной пижаме, без волос, с тонкими, дрожащими руками. Подошла. Положила ладонь Маргарете на плечо.

— Научи меня.

— Просто повторяй.

Они двигались вместе. Неумело, смешно, с остановками. София смеялась. Агата вскочила, бросила блокнот и присоединилась. Три женщины танцевали в маленькой гостиной под тихую музыку, и тени их на стене сливались в одну.

Это стало их ритуалом. Накануне каждого страшного дня.

Хорошая новость

Операция прошла хорошо. Хирург вышла к ним в коридор в зелёном халате, улыбаясь, и они поняли всё по её лицу.

Следующие недели были тяжёлыми, но другими. Больными, но не безнадёжными. Лучевая терапия. Рубцы. Усталость, которая постепенно отступала. А в конце декабря врач вызвала Софию на приём и сказала то, чего они ждали полгода:

— Ремиссия.

София вышла из кабинета, прошла по коридору, села на скамейку и расплакалась так, что у соседей с кардиологии головы показались из дверей.

— Всё, — сказала она. — Всё. Я здорова.

— Ты здорова, — повторила Агата, и голос её сорвался.

— Я буду жить.

— Будешь.

Они втроём вышли на улицу. Шёл снег. Первый в этом году, редкий, пушистый, как будто небо решило сделать подарок. Люди шли мимо в шарфах, с покупками, не зная, что только что произошло чудо.

София закинула голову и ловила снежинки языком.

— Агата, — сказала она. — Купи мне что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Но очень красивое. Раз в жизни.

Агата посмотрела на неё и улыбнулась странной, мягкой улыбкой.

— Пошли.

Мастерская без вывески

Они шли недолго. Через два квартала Агата остановилась перед дверью без вывески, зажатой между пекарней и прачечной.

— Это здесь.

— Это ювелирная? — София вытянула шею. — Я бы приняла её за склад.

— Я знаю этого мастера. Он странный. Но делает то, чего нет нигде.

Внутри оказалось тесно и тепло. Пахло воском, нагретым металлом, чем-то древесным, как в церкви. На прилавке горела одна лампа, и в её круге лежали щипцы, пинцет, кусочек бархата. На стенах не было ни витрин, ни зеркал, только узкие полки с коробочками. В глубине, на верстаке, тихо шипела маленькая горелка, и её огонёк был не жёлтым, а синим. Маргарета посмотрела на него секундой дольше, чем нужно.

За прилавком стоял мужчина. Невысокий, жилистый, смуглый. Из-под коротких рукавов чёрного свитера виднелись широкие, плетёные из кожи браслеты с потемневшими металлическими вставками. На шее висел кулон: пёрышко и тёмный отполированный камень. Он поднял голову, и Маргарета встретилась с ним взглядом.

Глаза у него были не просто тёмные. Они были внимательные. Он смотрел как человек, привыкший читать тонкие надписи на старых вещах.

— Мадемуазель Дюваль, — сказал он негромко.

— Месье. Мне нужно кольцо. Маленькое, золотое, на средний палец левой руки.

— Для кого?

— Для неё.

Он перевёл взгляд на Софию. Задержался. Недолго.

— Выздоровела, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — выдохнула София и тут же рассмеялась, слишком громко. — Агата, он меня пугает.

— Он всех пугает. Это часть обаяния.

Мастер не улыбнулся. Он выдвинул из-под прилавка маленький ящик, достал кусок золота, тёмного, с глубоким оттенком, которого Маргарета никогда не видела. Не жёлтого, не красного. Цвета старого мёда.

— Это золото старое, — сказал он, не поднимая глаз. — Тёплое. Всегда тёплое, если его долго носили до тебя.

— Какая разница? — спросила Агата. — Лишь бы красиво.

— Красиво будет.

Он повертел кусок в пальцах, коснулся его краем инструмента. Золото тихо зазвенело. Маргарета услышала это так отчётливо, будто звонок раздался у неё в голове. На долю секунды в мастерской стало холоднее. Потом снова тепло.

— Я хочу гравировку, — сказала Агата. — Внутри. «Спаси и сохрани».

— Красивые слова.

— Они не мои. Так на иконе в бабушкином доме. Но подходят.

Мастер кивнул.

— Две недели.

Они были уже у двери, когда он окликнул:

— Мадемуазель.

Маргарета обернулась.

Мастер смотрел на неё. Не на лицо. На уши. Долго, пристально.

— У вас красивые уши, — сказал он. — Пустые.

— Простите?

— Ничего. Задумался.

Он опустил глаза к работе.

На улице Агата хохотала:

— Видишь, он и тебя достал! Теперь знаешь, о чём я говорила.

— Странный, — согласилась Маргарета.

— Зайдём ещё как-нибудь, — сказала Агата. — Он делает красивое.

Они пошли дальше. Но в голове у Маргареты стучало одно слово: пустые.

Кольцо

Через две недели, перед Новым годом, они вернулись за кольцом.

bannerbanner