Читать книгу ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари (Михаил Владимирович Суворов) онлайн бесплатно на Bookz
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
Оценить:

4

Полная версия:

ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари

ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари


МИХАИЛ СУВОРОВ


ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ

Книга первая

Тень Маты Хари


Роман


2025


УДК 821.161.1

ББК 84(2Рос=Рус)6

Суворов М.

Танец между временами. Книга первая. Тень Маты Хари : роман / Михаил Суворов. — 2025.

ISBN 978-5-00000-000-0

© Михаил Суворов, 2025

Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельца авторских прав.


Посвящение

Бабушке Анне,

которая первой сказала:

«Ты помнишь вместе с теми,

кто был до тебя».


Эпиграф

«Время не ручей, а озеро.

Всё в нём есть одновременно,

а мы просто плывём по поверхности

и видим кусочки.»

— из разговора с бабушкой Анной


Аннотация

1917 год. Париж. Танцовщицу, известную всему городу как Мата Хари, арестовывают на рассвете. Среди её вещей жандармы находят предметы, которых ещё не существует в этом мире.

Сто лет спустя в Нидерландах десятилетняя Маргарета видит тот же сон: выбитая дверь, синий свет чужого экрана и женщина с тяжёлыми веками. В её семье есть странная особенность — они помнят то, чего ещё не было, и то, что уже забыли все остальные.

Когда в XXI веке Маргарета приезжает в Париж, чтобы танцевать, прошлое и будущее начинают сходиться. Золотые серьги, которые никогда не остывают. Голос, говорящий «ты моя искра». И человек, который исчез из её жизни, но продолжает существовать в чужом времени.

«Танец между временами» — история о цене памяти, о любви, способной пройти сквозь десятилетия, и о том, можно ли изменить судьбу, если ты сам — её часть.


Оглавление

Глава 1. Арест ........................................ 11

Глава 2. Эхо прошлого ........................................ 19

Глава 3. Ритмы нового Парижа ........................................ 41

Глава 4. Звезда, которая смеётся ........................................ 67

Глава 5. Тёплое золото ........................................ 103

Глава 6. Тишина ........................................ 131

Глава 7. Перекрёсток ........................................ 149

Глава 8. Двадцать второе октября ........................................ 167

Глава 9. Этуаль Нуар ........................................ 185

Глава 10. Искра ........................................ 203

Глава 11. Золотая клетка ........................................ 221

Глава 12. Ипр ........................................ 239

Глава 13. Исповедь ........................................ 257

Глава 14. Тень Вейса ........................................ 275

Глава 15. Допросы ........................................ 293

Глава 16. Суд ........................................ 311

Глава 17. Отец ........................................ 339

Глава 18. Пять дней ........................................ 361

Глава 19. Золото и навоз ........................................ 389


Глава 1. Арест

Август 1917 года. Париж.

Холод вырвал её из сна.

Дверь вылетела с петель. Дерево треснуло, как выстрел. В комнату хлынул сырой воздух, пахнущий углём и конским навозом.

Она не успела вдохнуть. Во рту стало сухо, будто туда насыпали песку. В ушах зазвенело, и крики мужчин доходили до неё с опозданием, как гром после молнии.

Их было трое. Один держал лампу, и свет прыгал по его лицу. Второй был совсем молод, с дрожащими руками. Третий был тяжёлый, с глазами человека, который слишком долго смотрел в грязь.

Тяжёлый схватил её за волосы. Кожа на голове натянулась и лопнула болью. Он рванул, простыня осталась в его кулаке, а сорочка поехала вместе с ней.

Батист, застёгнутый под горло, порвался с сухим треском, как старая бумага. Ткань съехала с левого плеча и повисла, и грудь вывалилась в жёлтый свет лампы.

Она прижала к ней локоть. Другая рука сама поползла к уху.

Молодой отвёл глаза. Быстро, как мальчишка, которого застали у чужой двери.

Тяжёлый заметил. Брезгливо усмехнулся, и в усмешке не было ничего мужского.

— Что, сисек не видел?

— Видел, — выпалил молодой. — На картинках.

Он понял, что сказал, и покраснел до ушей.

— То есть… это же Мата Хари. С ней нельзя так, как с уличной.

— С уличной честнее, — сказал тяжёлый. — Та торгует собой. А эта нами торговала.

Они говорили над ней, как над вещью, которую надо отнести в нужную коробку. Она стояла на коленях, и доски обжигали кожу холодом. Мочки тянули вниз два золотых пятнышка, единственное ценное, что на ней было. Она ухватилась за эту мысль, как за перила: серьги на месте.

— Я танцовщица, — сказала она. — Я не шпионка.

Кулак вошёл ей в живот. Комната качнулась.

Она смотрела на них снизу и вдруг узнала взгляд. Так на неё смотрели из партера «Олимпии». Те же глаза, тот же голод. Только раньше это называли восторгом.

Молодой полез под кровать. Вытащил папку, потом ещё что-то и замер. Кто-то сказал совсем тихо:

— Это ещё что?

Чёрный прямоугольник лежал у него на ладони. Стекло вспыхнуло синим, чужим светом, по нему побежали значки. На полу рядом мигали часы без стрелок, на них прыгали цифры.

Молодой выронил находку. Тяжёлый сплюнул через плечо.

— Дьявольщина.

Потом сказал, не ей, а в сторону, будто себе:

— Осторожнее с ящиками. У брата был такой же. Он из него писал письма. До Вердена.

Молодой, всё ещё белый, достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку. Руки дрожали, но он аккуратно пронумеровал страницу.

Предмет первый. Предмет второй.

Вот это ударило по-настоящему. Не кулак. То, что кто-то в этой комнате уже вёл протокол.

Её подняли и накинули на плечи чужую шинель. Это не было жалостью, а лишь желанием, чтобы к толпе она вышла одетой. Босые ступни скользили по мокрым доскам. Где-то в глубине головы, под звоном и болью, ей слышался голос. Хриплый, спокойный. Пахло табаком и мокрой шинелью. По мостовой стучал костыль, ровно, в такт сердцу. «Ты моя искра», говорил голос. Лица она вспомнить не могла. Только костыль. Только этот стук.

На улице её ждала толпа.

Плевок попал в щёку. Камень ударил в плечо. Чья-то рука бросила ей в грудь газетный лист, и она успела прочесть заголовок, а потом увидела, что это её собственное имя.

Её втолкнули в карету. Трое сели напротив и замолчали. Тишина была не торжествующей, а усталой, как после грязной работы.

Она сидела, сжав колени. Левая рука незаметно поднялась к уху.

Потом дверь участка, каменные стены, стул. Вошёл седой человек в чёрном, крутя в пальцах золотые часы. Он бросил жандармам одно слово:

— Довольно.

Те отступили.

На столе экран снова мигнул синим. Она увидела два лица. Одно было её собственное, без синяков, молодое, смеющееся. Рядом смеялось другое, рыжее, с карандашом в волосах, и у неё остановилось сердце. За ними стояли каменные ворота и дома из стекла, которых в этом мире ещё не существовало.

Седой следователь придвинул к ней лампу.

— Что это за вещи? — спросил он. Голос его дрогнул так, словно он знал ответ и боялся его услышать.

Глава 2. Эхо прошлого

Ноябрь 1999 года. Нидерланды.

Вечер первый

Холод вырвал её из сна, и она села на кровати раньше, чем проснулась.

Сердце колотилось в горле. Во рту было сухо, как после бега. Она ещё чувствовала, как чья-то рука тянет её за волосы, и держалась за собственную косичку, чтобы убедиться, что та на месте.

Комната была её. Лампа с бахромчатым абажуром светила жёлтым. Кружка с мельницей стояла на столике. Платяной шкаф пах лавандой, а из гостиной доносилось тиканье часов с кукушкой.

Рядом на краю кровати сидела бабушка Анна.

— Плохой сон, солнышко?

Маргарете было десять. Она знала, что взрослые спрашивают «плохой сон?» и ждут ответа «да, но уже прошёл». Она не ответила.

— Там была дверь, — сказала она. — Она упала. И чёрное стекло. Оно светилось само, без свечки.

Бабушка перестала гладить её по голове.

Рука у неё была тёплая, с вздутыми венами и жёсткой кожей на пальцах. Бабушка семьдесят лет вязала, мыла посуду и вытаскивала занозы из чужих ладоней. Теперь эта рука замерла на одеяле.

— Как оно светилось? — спросила она очень ровно.

— Синим. Как газовая конфорка. Только плоское. И там была картинка, но я не поняла какая.

Бабушка посмотрела в окно. За стеклом шёл голландский ноябрь: косой дождь, мокрый велосипед у забора, кусок серого неба.

— Ты теперь читаешь про Мату Хари, — сказала она наконец. — Вот и снится.

Это было правдой. Три недели назад Маргарета принесла из школьной библиотеки тонкую книжку в зелёной обложке «Мата Хари. Танцовщица и шпионка». Она читала её под одеялом с фонариком. На фотографии в середине была женщина с чёрными волосами и тяжёлыми веками, в шапочке с жемчугом. Маргарета разглядывала её полчаса.

А на второй странице прочла: «Родилась 7 августа 1876 года в Леувардене».

Седьмого августа.

Она подбежала к маме, показала пальцем, и мама, не отрываясь от кастрюли, сказала: «Ну надо же, совпало». Больше об этом никто не говорил.

— Но ты ведь не из-за книжки, — сказала бабушка тихо, будто самой себе. — Ты не из-за книжки.

— Что?

— Ничего. Спи.

Маргарета не легла. Она вцепилась в рукав бабушкиной кофты.

— Баб, расскажи что-нибудь. Про войну. Про прадеда.

Бабушка вздохнула, и в этом вздохе было много лет.

— Завтра суббота, — сказала она. — Мама с папой уедут в город до вечера. Приходи ко мне. Заварим чай, и я расскажу. Но слушай внимательно, я два раза не повторяю.

Она поцеловала внучку в лоб. Кожа у неё пахла мятой и мылом.

Кукушка в гостиной прокуковала три раза. Маргарета слушала её до рассвета.

Суббота

Дом бабушки стоял на краю деревни, у канала. Окна выходили на воду, а на подоконнике в трёх горшках росла герань, которая зимой всё равно цвела. На кухне пахло кофе с цикорием и горелым сахаром: бабушка делала карамель для вафель. В коридоре висели часы, которые отставали на четыре минуты. Бабушка говорила, что так и надо: пусть время знает, что его не торопят.

Родители уехали утром. «Городские скептики», как их ласково звала бабушка. Папа считал её сказки милыми причудами, а мама ограничивалась вежливой улыбкой.

В этом доме время шло по-другому.

Бабушка поставила на стол чайник, две кружки и тарелку с вафлями. Потом достала из комода шкатулку, жестяную, с лошадью на крышке.

— Смотри.

В шкатулке лежало пять писем. Бумага пожелтела, чернила выцвели до цвета ржавчины. Почерк был мелкий, угловатый, слова наползали друг на друга: человек писал на коленях, в темноте.

— Это его. Моего отца. Рене Зелле.

Маргарета осторожно взяла верхнее письмо. Оно было мягким, как тряпица.

— Он написал это в семнадцатом году, — сказала бабушка. — Ему тогда было семнадцать.

— Ты говорила, ему было шестнадцать, когда он ушёл.

— Шестнадцать, когда ушёл. Он прибавил себе два года. Сказал вербовщику, что ему восемнадцать, а у вербовщика было двадцать таких в день. Никто не проверял.

— Почему он ушёл?

Бабушка не ответила сразу. Она налила чай, подвинула Маргарете кружку и села, положив ладони на колени.

— Потому что у него было то, что есть у нас в роду. Про это я тебе и расскажу, только не сегодня. Сегодня про войну.

Она заговорила медленно, подбирая слова.

— Он вырос на ферме, понимаешь? Коровы, сено, сырость. Он никогда не видел города больше Харлема. А потом вдруг эти газеты, эти плакаты. «Родина зовёт». Он их видел по-другому. Говорил мне: «Анна, я смотрел на плакат и видел, чем это кончится. Не слова на нём, а дым над ним».

— Дым?

— Дым. Над полями, над домами. Он видел заранее. Так, как другие видят погоду по облакам.

Маргарета держала кружку двумя руками.

— И он поехал туда, чтобы это остановить?

— Он был шестнадцатилетний мальчишка, солнышко. Что он мог остановить? Он думал, что нужно быть там. Что если смотреть своими глазами, то это зачем-то нужно. Глупо, правда?

— Нет, — сказала Маргарета, и бабушка подняла глаза.

За окном прошла баржа, медленно, как корова по лугу. Вода колыхнулась в окне и снова застыла.

— Первое письмо пришло через два месяца, — сказала бабушка. — Мне показывала его моя мать. «Дорогая мама. Здесь очень грязно. Я не знал, что бывает столько грязи». Дальше всё про еду. Потом про вшей. Потом про то, что у соседа по окопу отморожены ноги. Он писал: «Не бойся за меня. Я здесь с хорошими людьми». И ни слова про то, что видит.

Она замолчала, перебирая пальцами край скатерти.

— А потом он начал писать про тишину.

— Про тишину?

— Он говорил, что самое страшное не взрывы. Самое страшное тишина после. Когда ты лежишь и слушаешь, начнётся ли снова. И что он знал, когда начнётся. За секунды до первого свиста у него холодели руки, а потом слышался свист.

Маргарета почувствовала, как у неё самой холодеют ладони.

— Он говорил товарищам?

— Говорил. Они смеялись. Называли его «пророк». А потом перестали смеяться.

Бабушка допила чай и посмотрела на часы.

— На сегодня хватит. Иначе у тебя будут сниться окопы.

— Мне и так снятся, — сказала Маргарета.

Бабушка посмотрела на неё долго, не мигая. Потом встала, накрыла шкатулку крышкой и прижала её ладонью, как прижимают что-то живое.

— Приходи в следующую субботу, — сказала она.

Колыбельная

Уже у порога Маргарета вдруг сказала:

— А ты поёшь ту песню? Про мельницу?

— Какую?

— Ту, что ты поёшь, когда думаешь, что никто не слышит.

Бабушка поправила шаль на плечах. Подумала.

— Это не моя. Это отца. Он пел её, когда у него было плохо. Говорил, что выучил в лагере.

— В каком лагере?

— Потом, солнышко. Потом.

Она негромко запела, не открывая рта по-настоящему, больше на выдохе, чем голосом. Мелодия была простая, покачивающаяся, как лодка у причала. Слов Маргарета не поняла, кроме одного: molen. Мельница.

Она запомнила мотив с первого раза. Запомнила так, как запоминают то, что потом пригодится: без усилия, всем телом.

Между вечерами

В понедельник в школе была контрольная по арифметике, во вторник физкультура, а в среду Йост уронил ей на ногу учебник по географии и сказал, что нечаянно.

Маргарета пыталась думать о другом. Она ела булочку с сыром, вытирала доску и объясняла Эльзе, почему дробь не делится на ноль. Но слова бабушки сидели в ней, как заноза под ногтем.

Он знал, когда начнётся.

В четверг на уроке рисования учительница велела нарисовать «самый любимый день». Все рисовали каникулы, море, торты. Маргарета нарисовала окно с дождём и женщину, которая стоит за ним спиной. Учительница повертела лист и спросила:

— Это кто?

— Не знаю.

— Тогда почему она здесь?

— Не знаю, — повторила Маргарета. — Просто она всё время там стоит.

Учительница поджала губы и поставила «хорошо», хотя явно хотела поставить что-то другое.

Вечером за ужином папа читал газету, а мама рассказывала про соседку, которая купила новую стиральную машину. Маргарета слушала, водя вилкой по тарелке.

— Мам, — сказала она, — а бабушка правда видит то, чего нет?

Мама чуть замешкалась с картошкой.

— Бабушка Анна любит красивые истории. Это не значит, что она врёт. Просто так у неё в голове всё устроено.

— А если не истории?

Папа поднял глаза поверх газеты. Он был добрый человек и не умел сердиться.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Что человек, который много пережил, начинает слышать в мире больше, чем там есть. Это не вредно. Только не принимай всё всерьёз.

Маргарета кивнула и больше не спрашивала.

Ночью она долго лежала с открытыми глазами. В комнате было тихо, но тишина была не пустой. Она казалась ей чьим-то выжиданием.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Десять лет, косичка, веснушки на носу. Больше ничего. Но на миг, одно сердцебиение, ей показалось, что отражение смотрит на неё не изнутри стекла, а из какой-то другой комнаты. Взрослое. Усталое. С чёрными волосами.

Она моргнула, и всё исчезло.

Это книжка, сказала она себе. Просто книжка.

Но ей десять лет, и она уже умела отличать, когда себя уговаривают.

Вечер второй

— Плен, — сказала бабушка в следующую субботу. — Сегодня про плен.

Она не стала заваривать чай. Налила воду из-под крана в два стакана и села, прямая, как свеча.

— Его взяли в октябре шестнадцатого. Было ранение. Сюда, в бок.

Она провела рукой по собственной талии, чуть выше пояса, и Маргарета передёрнула плечами.

— Его не бросили умирать. Немцы тоже подбирали раненых, если могли. Но там, где держали пленных, воды не было и хлеба тоже. Рана загноилась. Отец говорил, что в какой-то день он перестал чувствовать холод и подумал: «Хорошо. Значит, скоро».

— А потом?

— А потом появился Франциск.

Бабушка произнесла это имя так, как называют святого.

— Француз. Младший офицер. Постарше отца, лет под тридцать. Он тоже сидел в этом лагере. И у него была рука…

Она осеклась, мотнула головой.

— Нет. Тогда рука ещё была. Это я потом. Не сбивай меня.

Маргарета не сбивала. Она сидела не дыша.

— У Франциска каким-то чудом остался ящик с лекарствами. Он вынес его с поля боя и не отдал немцам, спрятал. И когда увидел моего отца, мальчишку, который шептал что-то на нашем языке в бреду, он подошёл и сказал по-голландски: «Держись, парень». Мой отец потом говорил, что не знал, голландский это или бред.

— И он его вылечил?

— Выходил. Меняя повязки, отдавая свой хлеб, воруя воду у охраны. Он это делал не потому, что мальчик был чем-то ему нужен. Он просто не мог пройти мимо. Он такой был.

Бабушка допила воду.

— Они стали как братья. А потом ночью, в туман, ушли. Через болота, потом по фермам. Неделю. Отец рассказывал, что Франциск тащил его на себе последние километры, хотя сам еле держался.

— Они добрались?

— До своих. Да. Отец вернулся домой.

— А Франциск?

Бабушка посмотрела на лошадь на крышке жестяной шкатулки.

— Отец писал ему. Много лет. Писал во Францию, на адрес, который запомнил. Ответа не было никогда.

— Может, письма не доходили?

— Может.

— Или он…

— Не знаю, солнышко.

Голос у неё сделался сухим, как осенний лист.

— Отец до конца жизни говорил: «Если бы не он, меня бы не было. И тебя бы не было. И её». Он показывал на тебя. Тебя тогда ещё не было на свете, понимаешь? Он умер в семьдесят первом. Но он показывал на тебя.

Маргарета почувствовала, как по затылку у неё пробежал холод. Тот самый, как перед грозой.

— Он не мог знать про меня.

— Он знал всё про всех, — сказала бабушка. — Это было его проклятием.

Вечер третий

На третью субботу пошёл снег. Не снег, а так, мокрая крупа, которая тает на стекле и оставляет дорожки. Канал почернел, герань на подоконнике казалась ярче обычного.

Бабушка достала из шкафа плед, закутала Маргарету и села рядом, плечом к плечу.

— Сегодня я скажу тебе то, что не говорила никому. Ни твоей матери, ни тем более твоему отцу. Они не поверят. И правильно сделают, так спокойнее живётся.

— А мне можно?

— Тебе нужно. Потому что ты уже начала.

Она взяла Маргарету за руку.

— В нашей семье есть особенность. Не болезнь, не дар. Мы помним. То, что другие забывают. Иногда то, чего ещё не было.

— Как прадед?

— Как прадед. Как я, понемногу. И как ты.

— Я ничего не помню, — сказала Маргарета, и голос у неё сорвался.

— А сон?

Маргарета молчала. Дождь стучал по стеклу, как кто-то, кому нечего делать.

— Баб, а если это правда был не сон?

Бабушка не стала утешать. Она сказала:

— Тогда это было что-то, что ты должна будешь однажды прожить. Или уже прожила. Я не знаю, как это устроено, солнышко. Отец тоже не знал. Он говорил: время не ручей, а озеро. Всё в нём есть одновременно, а мы просто плывём по поверхности и видим кусочки.

Она сжала пальцы.

— Самое тяжёлое не в том, что ты знаешь. А в том, что ты не можешь это никому объяснить. Он видел будущее, но не мог его изменить. Или не умел. Я до сих пор не понимаю.

Маргарета вдруг расплакалась. Тихо, без звука. Слёзы катились по щекам и падали на плед тёмными точками.

Бабушка не сказала «не плачь». Она подтянула её к себе, и они долго сидели так, пока в коридоре не пробили часы, как всегда с опозданием на четыре минуты.

— Я боюсь, — прошептала Маргарета.

— Знаю.

— Что мне делать?

— Расти, — сказала бабушка. — Учись. Люби. Не делай вид, что ничего нет. Но и не ищи. Оно само придёт, когда время придёт.

Она поцеловала внучку в макушку.

— И когда придёт, помни одно. Что бы ни случилось, ты не одна. Ты помнишь вместе с теми, кто был до тебя.

Они допили остывший чай. Бабушка проводила её до порога и долго стояла в дверях, пока Маргарета шла по дорожке вдоль канала. Снег летел косо. Далеко на мосту звякнул велосипедный звонок.

Дома Маргарета легла в постель и лежала без сна.

Она думала про Франциска, которого никогда не видела. Про прадеда, которого не знала. Про женщину с жемчугом в волосах, которая родилась в тот же день, что и она.

А потом уснула, и ей ничего не приснилось.

Через двадцать два года она вспомнит этот вечер и поймёт, что бабушка говорила не про прошлое.

Глава 3. Ритмы нового Парижа

Август 2011

Паркет в пустой студии скрипел под каждым шагом, и эхо возвращалось с опозданием, как в бабушкином коридоре.

Маргарета стояла посреди комнаты с рюкзаком на плече. Ей было двадцать два. Окно выходило на Монмартр, внизу ругались двое торговцев, пахло свежей выпечкой и чьей-то подгоревшей яичницей. Студию она сняла на три месяца у сухой мадам с накрашенными губами, которая пересчитала залог дважды и ни разу не подняла глаз.

Она приехала не просто так. Амстердам стал тесным, как школьная форма. Ей нужны были зеркала на всю стену, жёсткий пол и люди, которые танцуют так, будто от этого зависит ужин. Современный балет, контемпорари, хип-хоп, всё, что заставляло тело думать быстрее головы.

И ещё ей нужно было, чтобы не снилось.

Она повторяла это как таблицу умножения: я Маргарета. Я танцовщица из Амстердама. Не шпионка и не призрак. Просто танцовщица. Сон с выбитой дверью не приходил уже полгода. Это был хороший полугодовой стаж.

bannerbanner