Читать книгу ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари (Михаил Владимирович Суворов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари
Оценить:

4

Полная версия:

ТАНЕЦ МЕЖДУ ВРЕМЕНАМИ Книга первая. Тень Маты Хари

Первые недели слились в одну длинную смену. Утром кастинги: коридоры, пахнущие канифолью и чужим потом, номера на булавках, жюри, которое смотрело на тебя секунд сорок и говорило «мерси». Днём класс, до дрожи в икрах. Вечером кафе на улице Лепик, где она носила подносы и считала чаевые монетами. Париж не принимал её и не отталкивал. Он позволял ей существовать рядом, как кошке на подоконнике.

На третьей неделе она провалила кастинг, к которому готовилась месяц. Хореограф, рослая женщина с седым ёжиком, остановила музыку на двенадцатом такте и сказала: «Вы танцуете правильно. Правильно это не то же самое, что живо». Маргарета вышла на лестницу, села на ступеньки и просидела там час. Вечером позвонила бабушка Анна.

— Ну как Париж?

— Большой.

— Это не ответ.

— Он меня не замечает, ба.

— Он и не должен. Ты должна замечать его. — В трубке зашуршала шаль. — Помнишь, что я говорила про озеро? Время общее, а плыть надо самой.

Маргарета рассмеялась и вытерла нос рукавом. Назавтра она пришла в класс на сорок минут раньше всех.

В сентябре ей предложили место в маленькой студии контемпорари. Два вечера в неделю, смешные деньги. Она согласилась, не торгуясь.

Вернисаж

В Латинском квартале проходил вернисаж. Приглашение ей сунул знакомый танцор, Паскаль, вместе с бумажным стаканом тёплого вина.

— Там бесплатно кормят, — сказал он. — И там красиво.

Кормили сыром на кубиках и оливками. Красиво тоже было: галерея размером с трамвайный вагон, белые стены, шумная публика в чёрном. Маргарета протиснулась вдоль стены и остановилась.

Картина висела в самом углу, слишком близко к огнетушителю. Масло, широкий мастихин. Красный и чёрный бились в центре холста, как два пса. Это не было похоже на танец. Это было похоже на то, как человек пробует встать после удара.

— Потрясающе, — сказала она вслух. — Будто движется.

Рядом, прямо под лампой, стояла девушка. Невысокая, ей едва доходило до плеча. Волосы цвета осенних листьев были небрежно схвачены карандашом. Глаза зелёные, неожиданно светлые на бледном лице. Рукав свитера выпачкан синим.

— Спасибо, — сказала девушка. — Я просто… слушаю ритм.

— А картины слушают?

— Эта слушает. Остальные скорее кричат.

Она улыбнулась, но улыбка была кривая, настороженная, как у человека, которого часто хвалили не за то.

Рядом возник мужчина в вельветовом пиджаке и с бокалом. Он покачивался на каблуках, как человек, привыкший к тому, что его слушают.

— Мадемуазель Дюваль, — произнёс он, — это очень… сильно. Но, откровенно говоря, чуть много боли. Покупатель хочет красоты. Может, смягчить красный? Сделать воздушнее?

Агата повернулась к нему не сразу.

— Вы хотите, чтобы это было красиво.

— Я хочу, чтобы это висело на стенах. Это же искусство, не крик.

— Искусство, которое не причиняет боли, врёт, — сказала Агата. Голос у неё был негромкий и очень ровный. — Оно может быть уютным. Может быть дорогим. Но врёт. Вы повесите это над диваном, и через неделю его перестанут видеть. А боль вы видите каждый раз, потому что она на вас смотрит.

Мужчина поднял бокал, будто защищаясь им.

— Вы очень категоричны.

— Я очень точна.

Он отошёл. Агата выдохнула, и вся прямая, колючая спина осела на полсантиметра. Маргарета поняла, что только что видела человека, который бьётся за свою идею, потому что больше ему биться не за что.

— Вы его уничтожили, — сказала она.

— Он купит кого-нибудь попроще. Ему не нужны мои мазки, ему нужна мебель.

Они помолчали. Из соседней группы кто-то захохотал, звякнули бокалы.

— Я Маргарета.

— Агата. Агата Дюваль.

— Откуда ты?

— Из Орлеана.

— Это же рядом.

— Сто километров. По ощущениям, другая планета.

Они проговорили до закрытия. Агата рассказывала, что рисует с пяти лет, что в Париж ушла, потому что в Орлеане её картины называли «мрачными подростковыми штучками». Маргарета рассказывала, что танцует до судорог и ничего не умеет готовить. Агата сказала, что она тоже. Это было первое, что их связало, и оно оказалось неожиданно прочным.

На прощание Агата достала из кармана огрызок угля и нарисовала на салфетке быструю линию: изгиб спины, поднятая рука, вывернутое запястье.

— Это ты, — сказала она. — Когда стояла у картины. Держи.

Маргарета долго рассматривала салфетку на лестнице. Потом осторожно сложила её вчетверо и положила в карман джинсов. Туда, где лежали ключи.

Квартира с видом на крыши

Через две недели они вместе искали жильё. Вернее, искала Маргарета, а Агата ходила следом и комментировала.

Первая квартира принадлежала старику, который показывал «вид на Эйфелеву башню». Башню можно было увидеть, если встать на унитаз и высунуться в форточку.

— Прекрасно, — сказала Агата. — Мы будем платить за право писать в Эйфелеву башню.

— Двести евро в месяц за унитаз с видом, — подтвердила Маргарета.

Старик обиженно вздохнул и сказал, что молодёжь не ценит искусство.

Вторая квартира пахла кошкой, третья сыростью, четвёртая чужой жизнью. Пятую нашли случайно, на последнем этаже старого дома, в двух кварталах от кафе, где Маргарета подрабатывала. Лестница скрипела, лифта не было, хозяйка с первого этажа оказалась румяной вдовой, которая сразу сказала: «Девочки, у меня одно условие: не заливайте соседей».

Квартира была крошечной. Две комнаты, кухня размером с шкаф, окно на крыши, где в июне, наверное, сидели голуби. Пахло старым деревом и пылью. Паркет скрипел так же, как в студии.

— Беру, — сказала Агата.

— У нас нет денег на залог.

— Тогда найдём.

Они нашли. Маргарета взяла лишние смены, Агата продала две картины тому самому вельветовому пиджаку, которого так обидела. Он заплатил, не задумавшись.

— Я же говорила, — сказала Агата, засовывая конверт в банку из-под кофе. — Ему нужна мебель.

Первую неделю они спали на матрасах на полу, а ужинали на подоконнике. Готовила Маргарета. Первое блюдо, макароны с томатным соусом, она подожгла. Не фигурально, а буквально: масло вспыхнуло, огонь добрался до полотенца, оттуда до занавески. Агата с воплем бросилась тушить всё подряд, включая собственный эскиз на столе. Эскиз пострадал. Занавеска сгорела дотла.

Они сидели на полу в дыму и хохотали так, что соседка снизу постучала шваброй в потолок.

— Мы поселились в аду, — выдохнула Агата, вытирая глаза запачканным углём пальцем. На щеке осталась чёрная полоса.

— Зато теперь у нас есть вид на крыши без занавесок.

— Это называется минимализм.

В этой квартире всё и закрепилось. Утром Маргарета убегала на класс, оставляя за собой запах кофе и растянутые гетры на спинке стула. Агата вставала позже, всегда в шерстяных носках, и садилась к мольберту прямо в халате. Вечером они пересекались. Агата показывала новую вещь, Маргарета показывала новые синяки. Они ужинали на подоконнике, делили одну вилку, потому что вторая куда-то пропала, и разговаривали до трёх ночи.

Иногда они молчали. Агата читала, Маргарета растягивала связки на полу, и в комнате было тихо так, как бывает только между людьми, которым не нужно ничего доказывать.

В такие минуты Маргарета ловила себя на том, что смотрит. Не на картину, не в книгу. На профиль, на прядь за ухом, на пальцы с пятнами синего. Это длилось дольше, чем нужно, и она отводила глаза.

Просто подруга, говорила она себе. Просто потому что одна. Просто потому что новая.

Отговорки были хорошими. Она сама почти верила.

Платье

В конце октября Агата рассказала про отца.

Они сидели на подоконнике, в одеялах. Внизу на улице светился фонарь, а на крышах лежал первый холодный дождь. Агата держала кружку двумя руками, как держат что-то живое.

— Он исчез шесть лет назад, — сказала она. — Ровно в октябре. Утром ушёл на работу и не вернулся.

— А кем он был?

— Преподавал историю в лицее. Тетради, педсоветы, отчёты. Ничего героического. Но он мог рассказывать про Наполеона так, что весь класс забывал про перемену, и приходил домой с лицом, будто спасал мир.

Она замолчала.

— Полиция искала. Недели. Потом месяцы. Собаки, водолазы, объявления в газетах. Ничего. Ни тела, ни записки, ни звонка. Он просто растворился.

— Мне очень жаль.

— Не надо жалеть. Я не умею, когда жалеют. Начинаю злиться.

Маргарета усмехнулась в одеяло. Агата тоже, кривовато.

— У него была слабость, — продолжила она, помолчав. — Платья. Он выбирал мне платья. Мама умерла рано, я её почти не помню, и он считал, что должен делать это за двоих. Приходил в магазин, брал пять платьев, мерил на воздух и говорил продавщице: «Нет, у неё глаза светлее».

— У тебя действительно светлые.

— Мне семнадцать было. Летом он принёс чёрное. Простое, шёлковое, до колена. Сказал: «На выпускной. Я обещаю не пропустить». Я закатила глаза и сказала, что чёрное на выпускной это траур. А он ответил: «Чёрное не выходит из моды. Выходят из моды люди».

Она улыбнулась, и улыбка вышла такой короткой, что Маргарета еле успела её увидеть.

— Он пропал в октябре. Выпускной был в июне. Я надела платье, и в зале рядом со мной стоял пустой стул. Я просидела на нём всё торжество.

— Ты его носила?

— Один раз. Потом убрала в шкаф. Я не могу его выбросить. И не могу надеть.

Она повернулась к окну.

— Каждую осень я жду письма. Из полиции, из больницы, откуда угодно. Что нашли. Что он жив. Что умер, но я знаю где. Мне почти всё равно что. Лишь бы определённость.

Маргарета положила руку поверх её кисти.

Агата не отстранилась.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она вдруг и спрыгнула с подоконника. Вернулась с большой папкой, раскрыла.

Это был рисунок. Чёрная тушь, быстрая линия, мужской силуэт в пальто. Плечи, шея, подбородок. Лица не было.

— Я пытаюсь его нарисовать. Каждый год. И каждый год стираю.

— Почему?

— Боюсь ошибиться. Если я нарисую неправильно, то, может быть, в какой-то день я увижу его на улице и не узнаю.

Маргарета долго смотрела на пустой овал под шляпой.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Лицо вспоминается не глазами.

— А чем?

— Не знаю. Телом.

Агата посмотрела на неё внимательно, не мигая.

— Ты странная, Марго.

— Да.

— Мне нравится.

Маргарета ничего не ответила. Она только поймала себя на том, что на слове «нравится» её сердце сделало прыжок, которого нельзя было объяснить усталостью.

Мастерская

Мастерской Агаты была каморка два метра на три, перегороженная от гостиной тонкой дверью. Мольберт почти упирался в одну стену, стол в другую. На полу лежали кисти, тюбики, газеты, куски картона, засохшие палитры. На стенах висели картины, одни законченные, другие в виде трёх мазков и линии, которую Агата не решилась продолжить.

Там она сидела часами. Маргарета знала: сюда без стука нельзя.

В середине ноября пришло письмо.

Маргарета увидела конверт в прихожей, на тумбочке, рядом с ключами. Белый, плотный, с гербом. Агата, должно быть, вскрыла его утром, потому что на тумбочке остались клочья бумаги, а сам конверт лежал развёрнутый. Маргарета не прочла ни слова. Она увидела печати, и внутри у неё что-то холодное шевельнулось.

Из мастерской не доносилось ни звука.

Она постояла минуту. Потом постучала.

Ответа не было. Дверь оказалась приоткрыта.

— Агата?

Маргарета заглянула внутрь.

Агата стояла у мольберта в чёрном платье. В том самом. Шёлк до колена, узкие бретели, подол, подбитый атласом. Волосы собраны карандашом. В правой руке она держала большие портновские ножницы.

Щёлк.

Лоскут скользнул по подолу и упал на пол.

Агата нагнулась, подняла его, провела по обратной стороне кистью с клеем и прижала к холсту.

Щёлк. Ещё один.

Маргарета не сразу заговорила.

На холсте был мужчина. Тот же силуэт, что в папке. Плечи, линия волос, тень скулы, пустое пятно там, где должно быть лицо. Вокруг фигуры росла чёрная масса, лоскут к лоскуту, как пламя. Платье уменьшалось. Подол стал короче на ладонь, потом на две. Ножницы шли по ткани уверенно, не колеблясь.

— Агата.

Щёлк.

— Что ты делаешь?

— Работаю.

Голос был спокойный. Слишком спокойный.

— Я вижу. Но зачем…

— Мне нужна ткань.

— Возьми другую.

— Мне нужна эта.

— Это же платье, которое тебе подарил отец.

— Было.

Щёлк.

Маргарета заметила, что руки Агаты не дрожат. Они двигались ровно, почти механически, как руки хирурга.

— Что случилось?

— Ничего.

— Агата…

— Марго, пожалуйста.

Первое слово с настоящим раздражением. Маргарета замолчала и посмотрела на стол.

Конверт. Нет, не тот: письмо. Агата перенесла его сюда. Белый лист с гербом лежал придавленный банкой с кистями.

— Из полиции? — спросила Маргарета тихо.

Ножницы замерли. Ровно на секунду.

— Они прекращают поиски.

— Что?

— Национальная полиция Франции больше его не ищет. Прошло шесть лет, новых данных нет, и дело закрывается. «Исчезновение при невыясненных обстоятельствах».

Она сказала это буднично, как рассказывают, что в магазине закончился хлеб.

— Агата, мне очень…

— Не надо.

— Но…

— Не надо, Марго.

Щёлк.

Лоскут. Клей. Холст.

Маргарета шагнула ближе. Рука потянулась к ножницам почти сама.

— Отдай.

— Зачем?

— Ты уничтожаешь его подарок.

— Он мёртв.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю.

— Нет. Его тело не нашли.

— И что?

— Значит, остаётся надежда, что он жив.

Агата очень медленно повернула голову.

— Надежда?

— Да.

— Ты сейчас дала мне надежду?

— Я просто говорю, что пока нет доказательств…

— Замолчи.

— Агата…

— Замолчи!

Маргарета отступила на шаг. Агата развернулась, и в её лице больше не было той спокойной отстранённости. Что-то вспыхнуло, как спичка в сухой траве.

— Ты ничего не знаешь!

— Я знаю, что тебе больно.

— Ты не знаешь!

— Агата, успокойся.

— Не говори мне «успокойся»!

От движения одна из бретелей, уже подрезанная, соскользнула с плеча. Шёлк поехал вниз и открыл левую грудь. Агата даже не заметила. Она стояла в расползающемся платье с ножницами в руке, и на её лице не было стыда. Там было только одно: она хотела, чтобы её перестали утешать.

Маргарета протянула руку к ножницам.

— Положи.

— Не трогай!

— Я хочу помочь.

— Тогда уйди!

— Я никуда не уйду.

Это была ошибка.

— Почему ты вечно лезешь ко мне в мастерскую? — выкрикнула Агата. — Это единственное место, где я могу побыть одна!

— Я постучала.

— И вошла!

— Дверь была открыта!

— Это не даёт тебе права!

Агата вырвала ножницы и резко взмахнула. Маргарета не успела понять, что произошло. По предплечью прошёл холодный, острый след. Через секунду он стал горячим.

Она вскрикнула и отшатнулась.

Кровь выступила сразу, тонкой красной линией. Маргарета прижала ладонь к ране, но капли уже сорвались между пальцами и упали вниз. На чёрный лоскут, лежавший на полу. Красное на чёрном. Пятно расплылось и впитывалось в ткань медленно, как чернила в промокашку.

Агата смотрела на него. Потом на руку. Потом на ножницы в собственных пальцах.

Ярость ещё держалась в её лице. Она снова подняла руку.

Маргарета не отступила. Она даже не закрылась.

Рука Агаты застыла в воздухе в нескольких сантиметрах. Пальцы мелко задрожали. Она увидела кровь, увидела бледное лицо Маргареты, увидела себя со стороны. И пальцы разжались.

Ножницы упали на дощатый пол с коротким металлическим звоном.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как где-то внизу работает чья-то стиральная машина.

— Прости, — сказала Маргарета.

Агата моргнула.

— Что?

— Прости. Мне не надо было входить. Ты просила побыть одной. Я вошла.

Она стояла, зажимая руку, и в голосе у неё не было ни обиды, ни упрёка. Агата смотрела на неё, как на человека, который заговорил на неизвестном языке. Она готовилась к крику, к слезам, к ответному удару, к чему угодно, только не к «прости».

— Мне нужно промыть руку, — сказала Маргарета и вышла.

Дверь закрылась.

Агата осталась одна.

Она стояла посреди каморки и рассматривала ножницы на полу. Потом чёрный лоскут. Потом три капли крови. Потом холст с безликим человеком в чёрном огне.

Потом дрожащей рукой подтянула сползшую бретельку.

В ванной шумела вода. Маргарета держала предплечье под краном, и розовая струя уходила в сток. Рана оказалась неглубокой, но резкая боль пульсировала в руке в такт сердцу. Она посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, глаза широкими.

— Чёрт, — сказала она отражению. — Чёрт.

Прошла минута. Две. Дверь ванной тихо открылась.

Агата стояла на пороге. Она накинула поверх платья чей-то кардиган, лицо было белым, как лист. В руках она держала то самое письмо.

— Марго.

— Что?

— Вот. Это не оправдание. Просто чтобы ты знала.

Она протянула бумагу. Маргарета вытерла руку полотенцем и взяла.

Официальный бланк. Печать, подпись, штамп. Сухой текст: после шести лет безрезультатного поиска мероприятия прекращены. Дело переводится в категорию исчезновений при невыясненных обстоятельствах. Родственникам рекомендуется обратиться за консультацией в соответствующие службы.

Маргарета перечитала последнюю строку и подняла глаза.

— Они не пишут, что он погиб.

— Нет.

— Тогда почему ты решила, что он мёртв?

Агата посмотрела на бумагу.

— Потому что если бы он был жив, он бы вернулся.

Она сглотнула.

— Я ждала его шесть лет. Каждый день. А сегодня мне официально разрешили перестать ждать.

— Агата…

— Только ты не понимаешь.

— Чего?

— Надежда иногда больнее смерти.

Маргарета не нашла что ответить. Она аккуратно сложила письмо по сгибам и протянула обратно.

Агата долго смотрела на её руку, на мокрое полотенце, на красные разводы.

— Я тебя порезала.

— Да.

— Я могла…

Она не договорила.

— Я знаю, — сказала Маргарета.

— Не надо этого «я знаю». Скажи мне, что я чудовище. Скажи, что я психопатка. Крикни.

— Ты не чудовище.

— Тогда почему я это сделала?

— Потому что тебе было очень больно.

— Это не оправдание. Многим больно. Они не режут людей.

Маргарета стояла, прижав полотенце к руке, и смотрела на неё. Агата казалась очень маленькой в чужом кардигане.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала Агата тихо. — Я понимала, что делаю. Всё время. И всё равно. Это как смотреть в окно на человека, который падает, и знать, что это ты.

Она провела ладонью по лицу.

— Я боюсь, что я такая же, как та часть меня, что режет.

— Нет, — сказала Маргарета.

— Откуда ты знаешь?

— Та часть остановилась.

Агата вздрогнула.

— Ты замахнулась второй раз, — сказала Маргарета. — И остановилась. Я видела. Это была ты.

Агата закрыла глаза. По щеке скатилась одна слеза, потом ещё одна. Она не вытирала их.

Через полчаса они снова сидели в мастерской. Рана была перевязана бинтом, который Маргарета нашла в аптечке. На полу лежало чёрное платье, изрезанное на десятки лоскутов. На одном из самых больших темнели три коричневатых пятна.

Холст был почти закончен. Фигура мужчины стояла в чёрном огне, и лица у неё по-прежнему не было.

— Почему ты не дорисовала его? — спросила Маргарета.

— Потому что боюсь.

— Чего?

— Что нарисую лицо, которое не его. И буду его помнить уже неправильно.

Она подняла последний, самый большой лоскут, тот, с пятнами крови, и повертела в пальцах.

— Я оставлю этот. Не буду клеить.

— Почему?

— Не знаю. Он какой-то… настоящий.

Она замолчала.

— Я всё это время злилась на него, Марго. За то, что исчез. А теперь злиться больше не на кого.

Маргарета села рядом на пол и осторожно положила здоровую руку ей на плечо.

Агата не отстранилась.

Они сидели так, пока за окном не стемнело. Потом Агата тихо спросила:

— Может быть, я всё-таки надеюсь?

Маргарета не ответила. Только сжала плечо чуть крепче.

Агата взяла кисть, посмотрела на безликий портрет и впервые за весь вечер не стала ничего резать.

А на полу рядом с её босыми ногами лежал кусок чёрного шёлка, впитавший три капли чужой крови.

Мастерская без вывески

Через неделю шрам на предплечье Маргареты стал тонкой розовой линией. Через месяц побелел. Она не прятала его. Агата иногда смотрела на него, когда они ужинали на подоконнике, и тогда её ложка замирала на полпути ко рту.

В декабре они впервые пошли гулять не по делу, а просто так. Снег не лёг, моросило. Они шли по улице мимо закрытых лавок, и в двух кварталах от дома Агата вдруг остановилась.

— Смотри.

Маленькая мастерская, зажатая между пекарней и прачечной. Без вывески, без неона. В окне на тёмном бархате лежало одно кольцо.

— Ювелир, — сказала Агата. — Я иногда сюда заглядываю. Он странный. Молчит и смотрит так, как будто видит, сколько тебе осталось.

— Звучит жутко.

— Жутко красиво. Когда-нибудь куплю у него что-нибудь. Когда будет за что.

Маргарета пожала плечами. Они пошли дальше, смеясь над чем-то другим.

Никто из них не обернулся.

Ни одна из них ещё не знала, что отец Агаты жив. Только находится он не там, где его могла искать французская полиция.

И однажды Маргарета увидит его. В Париже. В 1917 году.

Глава 4. Звезда, которая смеётся

2013

Впервые это случилось в марте, на третьем часу репетиции.

Маргарета прыгнула, и мир на долю секунды вывернулся наизнанку. Зеркала, пол, потолок студии исчезли. Вместо них вспыхнули цифры, ровные, светящиеся, чужие. Лицо в тёмной раме. Синий отсвет, который ничего не освещал.

Она приземлилась на левую ногу, не удержала равновесие и села на пол.

— Зелле! — крикнул хореограф. — Ты спишь?

— Простите. Голова закружилась.

В раздевалке она долго держала лоб под ледяной водой. Руки дрожали, но не от усталости. Усталость она знала. Это было другое: будто в доме, в котором она жила, открылась дверь, которой раньше не было.

Дома она ничего не сказала. Агата сидела на полу среди банок с краской, босая, с синим пятном на щеке, и на огромном холсте рождалось что-то тёмное, спиральное.

— Что это?

— Не знаю. Мне это приснилось. Ритмы, которых нет. Я называю их потусторонними.

Маргарета посмотрела на холст. В центре, на чёрном, горела тонкая синяя линия. Ровная, как строка на экране.

Она промолчала.

Следующие три года прошли быстро, как хорошая музыка. У Маргареты появились первые афиши, потом первые рецензии, одна даже с эпитетом «пугающе точная». Агата выставилась трижды. Её красный и чёрный стали узнаваемыми. Кто-то назвал её «художницей, которая не просит прощения». Агата вырезала это из газеты и приклеила на холодильник.

bannerbanner