Речки

Дети с удовольствием начали примыкать к поезду, формируя вагончики. Вначале запускался «паровоз» (санки объёмистые и длинные на три человека), его потихоньку на небольшое расстояние спускали с верхнего уклона горы, не давая уехать, держали. Затем цеплялись «вагончики» от трёх и более человек, лежащих в своих посудинах лицом вниз или сидящих торчком, будто деревянные, осторожно вырезанные из дерева кругляши, только в лохматых шапках.

– Пошёл, – загудел Лёшка, подражая паровозу, отдав команду, затем с силой сделал несколько отталкивающих шагов и уже на полном ходу запрыгнул в набирающие скорость санки.

К вагончикам с двух сторон, бросались другие опоздавшие дети со своим транспортом или без такового, имея цель прицепиться к уже набравшему приличную скорость поезду. Он, будто гигантская змея, извиваясь на склоне, визжа и заливаясь от переполняющихся через край восторгом детских сердец, несся на мост. Задача «машиниста» заключалась в том, чтобы непременно направить хохочущий поезд в нужное русло. Как правило, паровозом всегда управлял более крепкий паренёк, имеющий хорошие санки с металлическим полозом. Поскольку такие имелись только у Донца, то он и был бессменным машинистом, гордясь и красуясь иногда перед девочками, особенно в праздничные или воскресные дни, когда их собиралось на горке «великое множество», по глубокому утверждению вездесущих пацанов.

Особо увлекательным был момент, когда взрослая баба, идя на работу, вдруг вспомнив свои молодые годы, решалась прокатиться с обледенелой горки на своих двоих. Надеясь на добротные валенки, засунутые в новенькие блестящие галоши, твёрдо веря, что скатится не падая, она, чуть присев для устойчивости, смело отправлялась в путь.

– Расступись, мелюзга, – криком предупреждая об опасности, что движется хорошенькая, добротно откормленная тушка, она, не удержавшись всё-таки падала где-то на середине горы, продолжая движение с воем в снежном вихре, с задравшейся выше головы цветастой юбке с воланами и приятными на вид оборочками, обнажив исподние шаровары, неслась далее до самого моста на красных окороках, вызывая неподдельный интерес и восторг окружающих.

Кульминацией катания и самым увлекательным был момент спуска с обледенелой горы одновременно нескольких длинных поездов. Поднимающиеся в гору для очередного спуска, завидев идущий навстречу поезд, бросались в его гущу, прямо на сидящих или лежащих пассажиров. Побросав свои подручные средства, которые, став неуправляемыми, тоже неслись вниз в снежном завихрении, сбивая с ног зазевавшихся. Задорный детский смех и радостный гомон стояли на горе с утра до позднего вечера.

– Здорово сегодня! – подвалил к Кочубею сосед Пискун, ожидая одобрения.

– Хорошо будет, когда взрослые придут, – не особо приветливо разделил его восторг Стёпка, всякий раз ожидая от него какой-нибудь пакости, за что и был неоднократно бит.

С приходом из школы более взрослых парней и девушек, а также освободившихся от работы, весёлая гора получала дополнительную энергию и стимул. Их с необыкновенным воодушевлением встречала детвора, от души радуясь своим старшим братьям и сестрам.

Иногда взрослые брали украдкой настоящие взрослые санки, которые стояли на конюшне и использовались исключительно для торжественных выездов, на Масленицу или свадьбы. Красиво изогнутые полозы с большим загибом спереди ласкали взгляд, были большой гордостью местного плотника Митрия – Донца (его правильно величать надо было бы Дмитрий, но об этом как-то людьми напрочь забылось), смастерившего их с любовью и большим усердием.

У Донца были золотые руки, он сам сработал себе ветряную мельницу, которая на зависть всей деревне молола муку грубого помола, годную для аппетитной подсыпки в корм домашним животным, и вырабатывала электричество. В колхозе он не работал, а занимался наймом, подряжаясь к соседям для ремонта прохудившейся крыши, перестилкой или укладкой нового деревянного дощатого пола, поправкой обветшалого и значительно развалившегося крыльца. В зимнее время занимался изготовлением мебели, ловко украшая её занимательной резьбой.

– Всех малышей в середину, – как всегда, распорядилась, будучи в хорошем настроении, раскрасневшаяся на морозе соседская Маня, одна из самых лучших и верных друзей Кочубея. В летнее время она часто брала его с собой на залежи за ягодами, в лес по грибы или купаться в реке, где старательно и ненавязчиво научила его плавать.

Дважды детей просить не надо было, они будто горох посыпались вместительные сани, расталкивая друг друга, заранее предвкушая замирание своего маленького сердечка и ни с чем несравнимое улётное наслаждение. Двое рослых парней, став одной ногой на полоз, держа другую в воздухе, крепко ухватившись за передние полукруги, направляли движение. Вовремя спуска к ним старались по мере своей изворотливости, гибкости и удали прицепиться поднимающиеся для очередного спуска и уже получившие удовольствие случайные пассажиры.

– И-и-и… пошли-пошли-пошли, залётные! – закричала Маня. – Рули, парни!

С непередаваемым, замирающим на самой высокой ноте восторженным визгом детворы санки понеслись вниз, набирая скорость. Странно, но почти никогда не было случая, чтобы они изменили траекторию спуска, перевернулись или попали в речку. Прогрохотав по посту, сделав небольшой прыжок не менее пяти метров, от которого довольные удачным спуском детские сердца на едва уловимые секунды замерли и упали куда-то, они плавно продолжили свой путь по гладко накатанной дороге, постепенно замедляя ход. После останова все дружной толпой тащили сани снова в гору с небывалым воодушевлением. Увлекшись после очередного спуска, дети не сразу заметили спешащую к ним большущую и разъярённую, будто сорвавшийся с цепи колхозный бык Тимофей, угрозу.

Изрыгая матерные слова и обильно брызгая слюной, к ним устремился подручный главного конюха дядька Ляксей по прозвищу Рычажок (это была его негласная кличка, которую он получил за часто применяемую в разговоре присказку в возмущенном состоянии и непременно заикаясь при этом, – ры-ры-ры-рычажком прибью).

– Опять, окаянные, санки с конюшни уперли, – кричал Ляксей, с гневным видом размахивая кнутовищем, – ры-ры-ры-рычажком по спинам-то поганым с нашим большим удовольствием ужо пройдусь, прибью окаянных!

Передвигался он всегда на полусогнутых ногах, с неизменным малахаем на лысой голове, независимо от времени года, будь то крепкий мороз или невыносимая жара, с палкой или небольшим кнутом в руке, которые никогда в дело не пускал, а только грозился, сотрясая застоявшийся воздух.

Однако прибивать было уже некого, детвора сыпанула в разные стороны быстрее дроби, летящей из охотничьего ружья. Не застав никого, на ком бы можно отвести душу и успокоить свой гнев, подручный главного конюха, прицепив праздничные санки к своим розвальням, угрожая неизвестно кому, сердито обращаясь в пустоту, ко всеобщему огорчению присутствующих, потащил их на конюшню.

– Чего рты раззявили? – обратился Кочубей к своей успевшей подружиться в постоянных играх небольшой группе подрастающих вместе с ним соседских мальчишек. – Айда за своими самодельными санками, которые, брошенные за временной ненадобностью, валяются у подножия обледенелого спуска.

И ещё долго, до самой полутьмы, на укатанной горе слышался их весёлый и крепкий на морозном воздухе, увлечённый гомон и ухарский смех.

Зимний снег от морозов постепенно превратился в наст, кататься по которому было особенно легко и приятно. В один из утренних дней Стёпка, проснувшись, всерьёз задумался над тем, чем бы сегодня заняться, поскольку ежедневные катания с горки начали понемногу надоедать.

– Кочубей, давай соревнования устроим по спуску с горы на палках, – с хитрющей улыбкой предложила сестра Нина за завтраком.

– Давай, – долго не раздумывая, согласился он и заинтересованно спросил: – Что получит победивший?

– Пряник, – загадочно, будто владея какой-то важной тайной, выдала сестра.

– Пряник, – изумился Стёпка, – где это мы его возьмём, никаких праздников особо не намечается?

– Мама ушла в соседнюю деревню за солью и подсолнечным маслом, обещала пряников в лавке купить.

– Мы согласны! – в один голос закричали обрадовавшиеся браться.

Илья уже давно прислушивался к их разговору и быстро примкнул, заинтересовавшись беседой. Пряники в их доме были не частыми гостями, и, предвкушая вкусное чаепитие, они дружно стали собираться на горку, бурно обсуждая правила предстоящих соревнований на гнутых палках, используемых ещё в начале зимы.

– Условия спуска менять не будем, – бескомпромиссно заявил Кочубей, – сошёл с палки, спуск не засчитан, после третьей попытки вообще выбываешь, если она окажется неудачной.

На столь резонные и справедливые требования никто возражать не стал. Твёрдый наст снежного покрова звонко скрипел под каждым шагом детей, и для разминки они некоторое время катались без палок. Валенки, заправленные в резиновые калоши, хорошо скользили по лежалому снегу. Чем круче был склон, тем эффектней и бойчее оказывался спуск. Кому быть чемпионом, выясняли долго, каждый владел гнутыми палками почти виртуозно. Когда же приступили к зигзагу, всё стало наглядно понятным, расставив всё на свои места, не вызывая инакомыслящих суждений.

Кочубей слишком спешил и горячился, поэтому первым выбыл из борьбы, сестра оказалась более спокойна, однако победителем всё-таки стал младший. Его палки были будто приклеены к валенкам и держались на удивление плотно, оставляя на спуске красивый зигзагообразный след с обязательным ближним объездом заранее установленных ориентиров. Солнце ласково освещало холм, на котором катались увлечённые и разрумянившиеся на морозе дети, почти не замечающие слепящую белизну снега, заставляющего щуриться при этом слезящиеся глаза.

– Думаю, нам пора домой, – прервала сестра самоотверженных в игре братьев, – мама уже должна вернуться, вон солнышко стало совсем другие тени отбрасывать, напоминая о позднем времени.

Ребятишки не стали возражать, захватив свои нехитрые приспособления для катания, дружно отправились домой на заслуженное в равной борьбе пряничное чаепитие, твёрдо веря, что мама уже пришла домой. Обед сегодня был особенно вкусным, мама приготовила лапшу домашнюю с курицей.

– Осторожно, детки, горячий, – водрузила мама на стол тяжёлый чугунок и, убрав рогач в приступок тёплой печи, предупредила: – Всем, кто съест полную порцию лапши, выдам тульский медовый пряник.

Детским ответом ей стали быстро и прилежно работающие лёгкие, вырезанные из просушенной липы деревянные ложки. Чай пили, смакуя с пряником, стараясь оставить до следующего раза. Однако сил для подобной экономии ни у кого не хватило, никто из детей не заметил, как их пряник незаметно исчез во рту, хотя и мелкими порциями. Значительно разомлев от еды, уставшие дети рано легли спать.

Разбудило Кочубея тихое жужжание веретена прялки с лёгким постукиванием большого колеса. Мама пользовалась прялкой, привезённой ещё из Каталовки (большая деревня около города Ефремова) и доставшейся ей по наследству от матери. Прялка была очень старой, но исправно выполняла свою работу, выдавая пряжу, наматываемую на веретено. Из пряжи мама вязала тёплые варежки и носки, которые, по её абсолютной уверенности, на детях будто пожирались вездесущим огнём.

– Мама, расскажи сказку, – попросил Стёпка, перебравшись на старый сундук, в котором хранились различные женские вещи.

Немного подумав и не останавливая прялку, мама начала свой рассказ, смысл которого сводился к тому, что крестьяне для защиты своего урожая от воров и разных прохиндеев начали по осени приглашать Змея Горыныча.

– Смотри, Горыныч, мы не за здорово живёшь тебе будем часть урожая отдавать, а за службу, которую ты обязуешься исправно нести, – старались крестьяне доходчиво разъяснить смысл взятых обязательств перед подписанием соответствующего договора.

– Будьте спокойны, мужички, – гудел громовым голосом Змей, – никто вас более не разорит и не обидит.

Затем они скрепили своими подписями нужное и столь необходимое соглашение, ко взаимному удовлетворению обеих сторон, или по-иному продавца (в данном случае Змея) и покупателя (ватага хозяйствующих крестьян).

Горыныч, много лет исправно неся свою службу и добросовестно выполняя порученную работу, однажды крепко призадумался: «Пожалуй, предложу я крестьянам отдавать мне не треть, а половину урожая, мотивируя это решение тем, что очень уж устаю от «непосильной» работы, вкусно кушая и сладко на перинах отдыхая».

На очередных переговорах после сбора урожая он стал твёрдо держаться своих позиций, не принимая во внимание никакие разумные доводы противоборствующей стороны.

– Мне за труды мои непосильные положена часть урожая, не меньше, а добром не отдадите – силой возьму, – заявил он, метая гром и молнии.

– Нет, Змей, так не пойдёт, если ты заберёшь половину, то мы бедно жить станем, и для работы у нас сил мало будет, – пытались справедливо возражать ему землепашцы.

– Ничего, – уверенно стоял на своём Горыныч. – Вы жилистые, выдержите, да и чего греха таить, следует смело признать, что добротно да сытно и без особой нужды под моей охраной живёте.

Как ни пытались переубедить упрямого Змея крестьяне, он, науськанный своей вечно ненасытной роднёй, не захотел не только в большом, но немалом, вообще ни в чём уступить.

Грозя неукротимой силой, огнедышащий Змей начал забирать у бедных крестьян половину урожая, не замечая того, что многие хозяйства стали быстро хиреть и в негодность приходить, а многие трудолюбивые люди, сожалея в большой скорби, покинули давно облюбованные и насиженные места свои.

По истечении некоторого времени и этого решения Горынычу показалось мало, постоянные балы да удалые развлечения требовали средств, которых катастрофически стало не хватать.

– Теперь я вами руководить буду, – однажды объявил он крестьянам, – поскольку вы всё неправильно да не по науке делаете. Весь собранный урожай сам распределять по большой справедливости берусь.

Стал он жителями править и по любому поводу совещания собирать да указывать, как и кому что делать, когда сеять, а когда созревший урожай собирать.

Начальников завёл, секретарей разных, для учёта и контроля за работными людьми, даже большую тюрьму построил для устрашения недовольных. С немалым усердием тайную канцелярию организовал, люди которой неусыпно следили за подданными, чтобы не допустить иного мышления, кроме того, которое Змей проповедует.

Приуныли землепашцы, не стало в их деревне прежнего веселья, прекратились разухабистые кулачные бои, девки песни стали петь грустные да тоскливые, захирели некогда богатые крестьянские дворы.

Когда же пришла осень и в очередной раз собрали урожай, то оказалось, что его не хватит даже на прокорм Горыныча и его разжиревших лизоблюдов да всякого рода руководящих прихвостней. Совсем обнищали крестьяне и, побросав свои хозяйства, отправились искать счастья на новых землях.

Однажды прозрев и увидав нищету и разорение, Змей тоже подался в другие края, не забыв при этом обвинить во всём нерадивых хлеборобов.

– Ленивы вы, – в великой злобе рычал он на окружающих, ни в коем разе не признавая того, что сам развалил хорошо налаженный деревенский уклад, кормящийся на земле сам и кормящий других, не находя в том своей вины.

– Уйду я от вас, – грозился он в очередной раз, исходя злой ядовитой желчью, – хлебнёте горя-то тут без меня.

Горыныч решил посмотреть, как людишки в мировом пространстве живут – богато или бедно, радостно или горестно, счастливо или нуждой замученные. Долго летал он по всему миру, однако, не привыкший работать и в поте лица добывать себе хлеб насущный, нигде не мог прижиться. Отовсюду гнали его люди поганой метлой. Наконец, после многих скитаний решился вновь вернуться в ту страну, где однажды ему неплохо, вольготно и даже сытно жилось.

Прилетел он и видит, что нет по-прежнему согласия среди людей, каждый норовит соседа своего обмануть, объегорить да оболгать и за чужой счёт неплохо жизнь свою прожить.

Возрадовался несказанно Змей, поняв, где может он свои пакостные знания применить, сея раздор между людишками, а если повезёт, то и вновь власть захватить.

Стал усердно всюду воду мутить, страху нагонять, посевы крестьянские жечь, да и их жилища разорять, хитро свою вину скрывать, да на других невинных перекладывать.

– Знаю я, как вас защитить, – повсюду слышался его слащавый голос, – как к хорошей жизни привести, как научить хозяйство добротно вести, только власть мне дайте.

Поначалу люди ему не очень-то верили и держались подальше, однако Змей не больно-то и унывал да горевал, а потихоньку да полегоньку вокруг себя лизоблюдов и разного рода проходимцев да бездельников, трудиться не желающих и не приспособленных, собирал. Вместе с ними старался больше страху нагнать, стал большие дома взрывать, на страны соседние под ложными предлогами нападать. А недовольных подлым способом изводить да в кутузку и тюрьму сажать. Суды, ему в рот смотрящие и по большой несправедливости гнусные дела под неусыпным контролем обделывающие, повсеместно завёл.

– Главное, – рычал Змей, изрыгая из пасти ядовитые слова своим последователям, смотревшим ему в рот и сладостно ловившим приятные до пакостных дел нужные наставления, прилипающие будто мёд, – зачинщиков выявлять и безо всякой огласки расправляться, нет человека – не будет и проблемы.

Всюду Горыныч в дневное время старался поспеть, трудился до обильного пота, на митингах да различного рода больших совещаниях призывал доверчивых жить в дружбе да согласии, Родину свою любить и защищать, семейные ценности оберегать да богатства приумножать. В ночное же время, искусно прячась и таясь, воровал, грабил, будто разбойник на большой дороге, девушек невинных насиловал.

Где льстиво угодливо, где грубо и хамски, где ласковыми обещаниями, многие высокие чины на свою сторону переманил и полную власть себе захватил. По-особому поучал чинуш своих:

– Главное в нашей жизни-уметь врать и самому в это твёрдо верить, тогда ни одна живая душа, ни один хоть самую малость сомневающийся не останется равнодушным и непременно поддержит вас. Большое это искусство – убеждённо врать!

Перво-наперво перессорился со всем миром, своих людей немыслимой данью обложил, за каждым слежку установил, законы один абсурднее другого напринимал.

– Весь мир неправильно живёт, – ежедневно вещал он с высоких государственных трибун, – только мы впереди планеты всей, только мы богато и радостно живём, всяк нам рад и всяк завидует.

А уж золота, бриллиантов да каменьев самоцветных наворовал столько, что на тысячи жизней своей родне хватит. Для оберега ненасытной власти своей нарыл пещер да туннелей разных, щедро тратя отнятые у народа деньги, да золото, да самоцветы различные, пока не встретил охотника, стрелой калёною разом прекратившего его никому не нужную и никчёмную жизнь.

Под шум веретена Стёпка, слушая рассказ матери, невольно призадумался, размечтавшись:

– Вот вырасту большой, выучусь, непременно председателем стану и не пущу в свой колхоз никакого Горыныча.

Тихое жужжание старенькой прялки и ласковый голос матери так убаюкали мальчугана, что он не заметил, как вновь заснул. Маму Стёпа очень любил за то, что она жила только заботами и мыслями своими о детях. Всегда близко к сердцу принимала их жизненные успехи и разочарования. Она рано состарилась. Тяжёлый сельско-кабальный труд с вечной заботой, как одеть и накормить подрастающих малышей, глубокими морщинами оставил свой след на её руках и лице, которые со временем стали похожими на лежалое мочёное яблоко.

– Мама, а почему ты почти никогда нарядно не одеваешься? – как-то спросил Стёпка.

– Да куда мне, сынок, одеваться-то, вечно в поле да на скотном дворе с телятами, разве что в церковь сходить. Да там особые наряды не очень-то приветствуются, главное, чтобы было чисто да опрятно, – ответила она с печальной улыбкой.

Смеялась мама редко и в разговорах своих с подругами или детьми избегала касаться существующего в стране порядка, боясь быть привлечённой к скорому на расправу и не знающему пощады ни к женщинам, ни к детям суду закоренелых в своём гневе ярых коммунистов.

Мать, увидев его сладко спящим, накрыла тёплым старым тулупом, под которым он благополучно и проспал до самого рассвета.

Снилось маленькому Стёпке, будто живёт он среди голубей на чердаке под самой крышей дома, свободно говоря на языке птиц, с успехом переняв их воркование. Взрослые, недолго посовещавшись между собой, собрались лететь в далёкую и неизведанную страну Японию, о которой ему читала посещавшая школу сестра.

– Собирайтесь тщательнее, – говорила голубка-мама Лиза своим непоседливым деткам, – ничего не забывайте, чистите хорошенько крылышки, старательно и с большим усердием умывайтесь.

Суетясь возле своей мамы, маленькие птичьи детки, становясь человечками, подшивали и примеряли искусно сшитые наряды, затем превращаясь вновь в голубей, радовались своим переливающимся на свету пёрышкам.

– А будут ли на нас надевать бриллианты блестящие да изумруды дорогие? – приставали с вопросами к взрослым «женщинам» крошечные голубки, замирая от восторга в ожидании положительного ответа.

– Будут, конечно же, будут, – утвердительно отвечали всё и обо всём знающие и имеющие большое влияние при королевском дворе опытные мамаши.

– Мы летим на приём к королю, которого знает весь огромный мир, и он обязательно поведает нам о модной существующей на сегодняшний день телефонной связи, по которой, находясь за тысячи километров, можно видеть друг друга на голубом экране, – бесцеремонно встряла в разговор закадычная подруга мамы Лизы красавица Сонечка, жеманно поправляя своё оперение.

«О сказочных странностях каких-то говорят», – подумалось маленькому Кочубею, потому как он слышал, что в конторе колхоза есть телефон, по которому можно с городом разговаривать, но чтобы видеть самого собеседника, о таком чуде даже всё знающий кузнец Богдан и его незаменимый подручный дед Архип ничего подобного не только говорили, но даже и не упоминали.

Стайка голубей летела недолго, потому как Страна восходящего солнца оказалась совсем рядом, и Стёпка, находясь среди них, ощущал себя как бы наблюдателем со стороны, одновременно являясь непосредственным участником происходящих событий. Король принимал их в красивом зале, отделанном лепниной и золотом. Он был уже не голубем, а маленьким и нарядным человеком.

– С тобой король поговорить хочет, – обратился к Стёпке придворный шут, носивший огромную шляпу с перьями, – идите за мной, сударь.

Немного робея, может быть, самую малость, но стараясь не показывать вида, Кочубей последовал за шутом, подражая ему, раскланивался с празднично одетыми мужчинами и женщинами, которых видел раньше на картинках в иллюстрированных книгах.

– Помни, малыш, – наставительно поведал король склонившемуся в глубоком поклоне мальчишке, – села твоего не будет в скором времени, люди из него в поспешно уйдут, а через большие ваши овраги возведут мосты и проложат ровные и широкие дороги. Предстоит тебе в жизни побывать в различных далёких странах, и будешь общаться с друзьями по телефону в видимой связи.

– А ещё, – влезла в разговор старая, но очень привлекательная Фея, – в соседней деревне прямо посередине поля построят большой химический завод, в речке вашей пропадёт вся рыба, а родники с холодной ключевой водой испортятся.

– Более того, – посчитал нужным влезть в их разговор придворный шут, – суждено тебе увидеть, как машины будут не только по Земле ездить, но и летать по воздуху.

Затем король взмахнул повелительно рукой, сказав при этом:

– Хватит с него новостей, желаю теперь, чтобы все танцевали!

Отовсюду полилась тихая, замечательная музыка, и маленькие человечишки, одетые в изящные наряды, пошли, разбившись на пары, вихрем в вальсе кружиться. Стёпку пригласила подошедшая к нему грациозно вальсирующая, очень нарядно и привлекательно одетая девочка: «Идёмте танцевать сударь, – скромно опустив глаза, ласковым голосом проговорили она, затем строгим голосом посчитала нужным предупредить: – «Только не наступите мне на ногу».

Стёпка постарался как мог учтивее и галантнее с ней раскланяться, поблагодарив за приглашение:

– Я к вашим услугам, сударыня!

Они долго вальсировали под чарующую и отовсюду звучащую музыку, а затем, взявшись за руки, полетели, вновь превратившись в голубей.