Речки

– И так в селе нормальных мужиков нет, а тут с четырьмя детьми, кто рискнёт такой хомут на себя надеть? – шептались бабы, участливо плача и сочувственно вздыхая.

Гроб с телом отца вынесли за околицу и положили на телегу, чтобы везти на кладбище, находящееся в соседней деревне за три километра. После недавно прошедшего небольшого дождя образовались лужи, а лежащая повсюду лёгкая пыль превратилась в грязь, большими комками налипающая не только на колёса, но и на обувь провожающих.

В последний момент, когда уже приготовились пешком отправиться в тяжёлый последний путь на кладбище, подъехала грузовая машина.

– Прошу меня простить, на работе задержали, – вышел из кабины грузовой машины водитель и их ближайший сосед дядя Толя, который через несколько лет погибнет, разбившись на мотоцикле, возвращаясь после работы из города домой к родителям.

Гроб перегрузили, провожающие расселись на лавках, захваченных из дома, вдоль бортов. Мать тоже пыталась подняться в кузов, но подруги её не пустили.

– Ну куда тебе, еле на ногах стоишь, оставайся с детьми, мы похороним, – убеждала её тетя Поля.

Однако, увидев в голос заревевшую подругу, упавшую в грязь на колени, быстро подошла к ней, пытаясь успокоить, но видя, в каком та состоянии, тоже решила остаться. Мать повисла у неё на руках и, опять завыв ужасно и страшно, упала в глубокий обморок. Перепуганный печальными событиями, Кочубей тяжело заболел и целую неделю провалялся в горячем бреду. Лёжа на печи, будто в тумане видел и слышал разговоры сочувствующих соседей.

– Ох, беда, беда!

В их доме окончательно поселилась нищета, холод и вечная нехватка не только продуктов, но и хлеба.

Первое время мама часто плакала, всё валилось у неё из рук. Она подолгу молча сидела на скамейке и забывала обо всём на свете. Соседи старались не оставлять её одну, помогали по хозяйству, кормили детей.

– Мотя, ну хватит, – тормошила подругу Полина, – о детях надо помнить, возьми себя в руки, вон Стёпка больной лежит. – Мать подходила с отсутствующим взглядом, гладила сынишку, и он видел, как крупные, с горошину слёзы не прекращаясь катились у неё из глаз.

Тетя Поля временно забрала Стёпку к себе домой. Жила она одна, дети её выросли, женились и жили в соседних деревнях, по праздникам иногда приезжая в гости. У неё была большая печь, на которой верхняя часть белела кафельной плиткой. Лежать там доставляло мальчугану большое удовольствие, поскольку гладкая поверхность была всегда тёплой и не колола тело. Муж тёти Поли давно помер, и, истосковавшись в своём одиночестве, она рада была чужому ребёнку, стараясь угостить его разными, по мере возможности, вкусностями.

– Погадай мне, тётя Поля, – в который раз просил Кочубей, видя, как она любовно раскладывала на столе, покрытом чистой скатертью, игральные карты.

– Ты ещё маленький, и карты про тебя многого не могут сказать, – вздыхала гадалка, однако карты с удовольствием раскидывала.

Стёпку всякий раз изрядно забавляли её разговоры с картами. Взяв в руки очередного туза или короля, тётя Поля, охая или ахая, вела с ними долго не прекращающийся и только ей понятный разговор.

– Смотри же ты, король пришёл, значит, гости скоро будут.

Затем сама себя, недоумевая, спрашивала:

– Да какие же сейчас гости, вроде праздников нету и не ожидаются?

Следующей в руки пришла дама крестовая дама, нарядно разукрашенная и серьёзная на вид.

– Видишь ли, дама крести – это казённый дом.

Вновь непонимающий и не поддающийся никакой логике вопрос:

– Зачем же дама здесь, вроде бы как её тут быть не должно, тем более крести?

Потом неожиданный вывод:

– Выходит, ехать тебе скоро, мой мальчик, в казённый дом!

Через месяц после смерти отца и гаданий тёти Поли к их дому на машине приехали очень важные и солидно одетые люди из собеса.

– Поскольку у вас умер кормилец, мы вынуждены забрать детей в детский дом, – пискляво изрекла ярко накрашенная дамочка, показывая матери соответствующее постановление компетентных органов.

– Государство о них позаботиться – продолжила она, явно чего-то не договаривая или опасаясь, что её неправильно поймут, – будут одеты, обуты и сытно накормлены.

В сознании Кочубея ярко всплыла картинка из учебника старшего брата, где под Новый год приехал к родным бравый юнец в шинели. Она так и называлась: «Прибыл на побывку». Ему тоже очень захотелось вот так же приезжать и красиво выглядеть.

– По вашим-то рожам видно, что кормят неплохо, – говорила между тем тётя Маруся, спешащая к их дому ближайшая соседка, – слышала, что не больно-то о детях печётесь.

– Зачем, женщина, вы так говорите, детишкам у нас хорошо, никто не жалуется.

– То-то из детских домов они часто сбегают, сама на базаре грязных да голодных видела, – не сдавалась одна их товарок матери.

Стёпка, посмотрев на мать, у которой опять, в который уже раз обильно катились слёзы по испуганному лицу, стоявшую в растерянности, обнимая льнувших к ней детей, подумал: видимо, наврали в книжке, не сахар-то жить без мамки.

– Не стоит, мамаша, плакать, – подал голос приехавший солидно одетый, с блестевшей лысиной и румяной физиономией мужчина, – решение принято, собирайте детей, двоих мы забираем.

Между тем у их дома, завидев приезжих, собралась небольшая толпа соседей, желая принять непосредственное участие в судьбе семейства тётки Матрёны.

– Неча тута думать, надо отправлять, – авторитетно, вынимая изо рта ловко скрученную козью ножку, набитую самосадом, рассудил кузнец дед Архип, – куды ей четырёх-то поднять, с двумя дитёнками всяко легче будет?

Однако собравшиеся бабы были совершенно иного мнения, враз загомонив, будто потревоженный непрошенным гостем пчелиный улей.

– Совсем из ума выжил старый пердун, последние мозги своим самосадом прокурил, – подала голос Маруська, работающая с Матрёной в одной бригаде за трудодни, – ты сначала роди, а уж потом лезь со своими дурными советами.

И бабы устроили такой гвалт, будто грачи в весеннюю пору, что дед быстро ретировался:

– Оно, конечно, детей разбивать нельзя, или всех в детский дом, или никого.

– Ах ты, безмозглый, – накинулась возмущённая его золовка, мужиковатого склада и обладающая немалой силой женщина (ходили слухи, что она частенько мужа своего уму-разуму кулаками учит, чтоб жизнь сладкой не казалась), – как мать без детей жить будет, ты об этом подумал?

– Своих-то до сих пор около себя держишь, старый пенёк, отправил бы в город на заработки? – шумели женщины, – советы, оно всегда легко давать, тем более что теперь у нас страна Советов.

Деду ничего не оставалось, как робко, стараясь не показать виду, что явно струхнул от женского напора, поспешить примкнуть к стоящим отдельной группой нервно курящим сельчанам мужского полу.

– Что, сыпанули тебе под хвост кузнечного горящего уголька? – ехидно посмеиваясь, спросил работающий на конюшне дядя Лёша. За глаза в селе его звали Ворон, потому как часто в своих рассказах, отзываясь о войне, говорил: «Ворог пришёл», – но слышалось это как «Ворон пришёл».

– Алексей вот богатый человек, – с ехидцей отзывался о нём Гришка, – две кликухи имеет.

– Каких это две? – недоумевал собеседник.

– Ворон и Рычажок, а ты что, не знал?

– Вообще-то я ему за его семенящую походку, похожую скорее на бег вприсядку с вечным кнутовищем в руке, другую кличку бы прописал, не иначе как Индеец.

Одобряюще отзываясь на реплику, мужики дружно и сдержанно засмеялись, стараясь при этом не особо злить возмущённых женщин. Перебранка между тем начала разгораться между мужиками и бабами, никто не хотел уступать, вспоминая прошлые обиды.

– Спасибо вам за заботу, – сказала наконец Стёпкина мама и, поклонившись приезжим, продолжила, – детей не отдам, сама растить буду, – чуть подумав, добавила, ни к кому конкретно не обращаясь: – Судьба, видимо, моя такая… – и горько, горько заплакала.

Гомон толпы соседей мгновенно угас, и все потянулись к своим домам, к ожидающим вечным, повторяющимся изо дня в день, хозяйственным заботам. Стёпка, крепко прижимаясь к дрожащему телу матери, видел её слёзы, капающие на землю, и не очень жалел, что не поедет жить в детский дом, подумав при этом: «Зачем он мне, если мамы и сестры с братьями рядом не будет?»

Их сосед Митрий, живущий на окраине деревни, держал большое хозяйство, состоящее из нескольких ульев, множества кроликов, десятка овец и коровы, и давно вынашивал планы на решительные действия, чтобы порадовать своё большое семейство обилием говядины. Хорошенько обдумав план действий, дождался, когда придёт очередь пасти общественное стадо Митрофану, мысли которого он хорошенько прощупал ещё в прошлом году, подрядившись поменять прогнивший в нескольких местах деревянный пол в его доме.

– Сможешь ли, Митрофан, корову зарезать? – издалека спросил Митрий, обмывая с хозяином новенький, блестевший свежей коричневой краской пол.

– Запросто, – особо не думая, с лёту ответил тот, – не вижу никаких препятствий, это же не человека в расход пустить, а скотину.

– Хорошо, – оценил ответ довольный подрядчик.

– Да только где её взять, корову-то? – в свою очередь спросил Митрофан.

– Погоди, дай срок, придёт время, покажу нужное место, только рискнуть малость придётся, – предостерёг захмелевший Митрий.

На том и порешили, расставшись большими друзьями. Время шло, но никаких поползновений в отношении договора от Митрия его бывший собутыльник и заказчик не ощущал. Плотник Митрий не особо отличался от односельчан в употреблении самогона. Но надо отдать ему уважительное должное за то, что он, будучи худым и, казалось бы, менее стойким, при употреблении дурманящей всегда, крепкой на вкус жидкости отличался большой стойкостью своего организма, никогда не валялся пьяным в канаве.

– Меня никакая «тормозная жидкость» не возьмёт, поскольку на войне в разведке служил, имел удовольствие много спирта употребить и немцу мог запросто горло перегрызть, – часто говаривал он, изрядно нагрузившись веселящим напитком.

После обильного застолья по случаю завершения очередных плотницких работ, качаясь, будто от порывов сильно дующего ветра, наконец-то выходил на улицу к потаённой радости хозяев, заводил свой мотоцикл и отправлялся к себе в наполненный изобилием всякой живностью дом. Езда его, по словам деда Филиппа, зорко подмечающего и умеющего ёмко оценить поведение сельчан, похожа была на замысловатый след колхозного быка Тимофея, на ходу справляющего мелкую нужду и обильно удобряющего при этом землю. Митрий на своём мотоцикле выделывал такие лихо закрученные петли, что видевшие его передвижения бились об заклад, на каком витке он упадёт.

– Ставлю добрую порцию махорки, – заявил дальнему родственнику хозяйственный во всех отношениях рослый Фёдор, увидевший однажды в стельку пьяного плотника, выходящего от своего соседа, которому починил прохудившуюся крышу.

– Согласен, – с большой охотой отозвался родственник, – да только проспоришь ты, можешь заранее кисет доставать да махорки добре мне отсыпать.

– Давай сначала посмотрим, а там уж и решим, кому и сколько сыпать, – с сомнением в голосе ответил Фёдор, с возросшим вниманием к предстоящему бесплатному представлению усаживаясь на большой камень, давно и без особой надобности лежащий перед его домом.

Мотоцикл Митрия бросало из стороны в сторону по всей ширине дороги, всякий раз прихватывая пару тройку метров обочины. Дав большой крен вправо, он катил метров десять-пятнадцать по прямой линии, затем, съехав с дороги, изрядно наклонившись чуть ли не до падения, отталкивался одной ногой и продолжал движение теперь уже в левую сторону. Эти ухарские действия эквилибриста неуклонно вели его к заранее обозначенному в сознании конечному пункту пути следования. Ловкий плотник под неусыпно заинтересованным наблюдением спорящих, к большому разочарованию проигравшего спор, выходил всегда победителем, всякий раз исчезая за очередным поворотом, откуда его уже было не видно спорящим.

Летом, находясь пастухом при общественном стаде, пасти которое было необходимо по подошедшей очереди от сельчан, Митрофан был удивлён приходу Митрия ранним утром.

– Ну как, однополчанин, – на манер забытых военных обращений сказал подошедший бывший военный разведчик, – помнишь наш разговор относительно коровы?

– Помню, конечно, – ответил сразу же оробевший Митрофан, почувствовав неладное и страшась за дальнейшую судьбу свою.

– Я предлагаю отогнать сегодня ближе к вечеру из стада корову Матрёны, спрятать её в овраге, а затем зарезать.

– Матрёны? – изумился нанятый на день сегодняшний пастух. – Так она одна и четырёх детей подымает, как они без молока смогут жить?

– В этом-то вся суть, – постарался донести до бестолкового приятеля план предстоящих мероприятий всё заранее продумавший хитроустроенный армейский разведчик.

– Нет, я на это не пойду, – сразу же отрезал Митрофан, – им и так есть нечего, с воды на хлеб перебиваются.

– Да пойми ты, – вкрадчивым голосом повёл продуманную мысль бывший собутыльник. – Вот ты правильно отреагировал на мои слова, загнётся Мария со своими детьми без коровы, ведь она единственная теперь у неё кормилица. Так же подумают члены правления колхоза, а рядовые люди их не осудят за решение тут же выдать безотцовщине корову из общественного стада.

– Не могу я на это пойти, – долго не поддавался «разумным» убеждениям окончательно струсивший подельник.

– Ладно, – неожиданно согласился Митрий, устав от бессмысленных убеждений, – давай отложим это решение до вечера. Ты хорошо всё обдумай, а ближе к отправке стада я подойду.

«Не отвяжется, – всё оставшееся время до окончательного решения усердно думал Митрофан. – Конечно, идея заманчивая, но больно рискованно. Дома, разумеется, не барствуем, но какой-никакой достаток есть, разве что детей говядиной побаловать, да и самому мясца хорошего поесть, а то всё свинина да свинина».

Так и не придя ни к какому решению, временный пастух решил отдаться судьбе, со страхом и вожделением к рискованному и соблазнительно-манящему поступку дожидаясь вечера, сомневаясь и терзаясь душой, что бывший разведчик, передумав, не придёт.

– Ну как, надумал? – в самый последний момент, когда Митрофан успокоился от коварных мыслей и собрал стадо, чтобы гнать его в деревню, с вопросом вышел из кустов его подельник.

– Хорошо, – решился пастух, – отгони её корову в овраг, и будь что будет.

– Нет… нет… – протянул Митрий. – Уж больно ты ушлый. Ну как дознаются, что запоёшь? Что идея моя, что я от стада корову отбил и в овраге спрятал?

– Так как же быть? – опешил ничего не понимающий пастух.

– Да просто всё, – спокойно пояснил Митрий, будто всю жизнь только и делал, что коров у соседей воровал, – вместе корову от стада отобьём да в овраг сведём и к колышку, забитому в землю, привяжем или к более-менее твёрдому и устойчивому кустику какому-нибудь.

Враз потерявшему всякую уверенность и начавшему дрожать всем телом, несмотря на стоявшую жару, Митрофану стало плохо. Перед глазами поплыли радужные круги, и он сомлел, а затем медленно, будто в замедленном кино, присел на ставшие вдруг ватными ноги.

– Ну-ну… – растолкал его Митрий, приводя в чувство и брызгая в лицо тёплой водой, оставшейся от обеда. – Возьми себя в руки, всё будет как надо.

Матрёна с детьми сбилась с ног, обшаривая все ближайшие овраги, в которых могла затеряться их последняя надежда в жизни, их кормилица.

– Мама, ведь Ласка всегда сама возвращалась домой из стада, чтобы её подоили, – плача, спрашивал уставший от безрезультатных поисков Кочубей у совсем потерявшейся и растерянной матери, – почему же сейчас её не видно и не слышно?

– Я не знаю, сынок, куда она запропала, ума не приложу, где её ещё искать можно, вроде бы все укромные места и закоулки облазили, – гладя сына по голове, безнадёжным голосом обронила мать, – скорее всего, украл кто-то.