Речки

Прощаясь с барышней, взял с неё слово, что будет ждать завтра или уже сегодня вечером, пустился догонять далеко ушедших юношей. Между тем гроза приближалась, зловещие чёрные тучи заволокли всё небо, стало так темно, что почти не видно было дороги. Налетел ураганный ветер, по злым порывам которого друзья поняли, что грядёт большой ливень. Надо было решать: или спрятаться на сеновале у какой-нибудь из девушек в старом сарае, благополучно переждав непогоду, или бежать что есть мочи, надеясь успеть до дождя попасть под кровлю первого же дома своей деревни. Решили рискнуть и попытаться успеть проскочить перед началом обильного дождя.

– Ребята, может быть, всё-таки попробуем переждать грозу, – посчитал нужным упредить друзей Сергей от рискованного поступка, в душе надеясь, что они его поддержат и можно будет продлить удовольствие от общения с понравившейся во всех отношениях миловидной подругой.

– Нет, надо бежать, поскольку завтра рано вставать, отец предупредил, что поедем в лес на заготовку орешника для изготовления ограды под окнами своего дома, – не поддержал его Толик.

Артём тоже был за то, чтобы рискнуть, поскольку вечером родители, сославшись на то, что не очень-то рьяно помогает по хозяйству, могут на свидание не отпустить. На беду, слабо моросящий дождь вскоре быстро превратился в настоящий ливень. На одежде каждого из них невозможно было обнаружить ни одного сухого места. Молнии сверкали мёртво-синеватым цветом почти непрерывно, вокруг становилось светло, будто днём. Гул грома приобрёл такие мощные раскаты, что казалось, сейчас разорвёт всё живое на мелкие части. Деревья под напором ветра болтались из стороны в сторону, будто помешанные, наклоняясь чуть ли не до самой земли, а их сухие ветви, не выдержав, с оглушительным треском ломались. Подхваченные крутящимися вихревыми потоками кучи лесного мусора носились повсюду, создавая хаос и темноту, в которой было ничего не разглядеть или распознать.

– Снимаем обувь, – обратился Керосин к своим друзьям, – без неё легче будет улепётывать.

Он быстро скинул с себя лёгкие сандалии и, взяв их в руки, припустил во весь дух, подавая пример остальным. Глядя на своего лидера, юноши быстро разулись и постарались не отстать от него в этом суматошном беге. Под падающими потоками ливня они неслись изо всех сил, поочерёдно обгоняя друг друга. Их голые пятки, сверкая в темноте, брызгами опустошённых от воды луж показывали разгорячённым юношам ярко освещаемый молниями путь. Сильно возбуждённые и счастливые, радуясь своей молодости, переполненные через край юным задором, твёрдо веря в долгую жизнь и ожидающую впереди чистую девичью любовь, они от души веселились над разбушевавшейся стихией. Однако очередной зигзаг яркой вспышкой молнии ударил неотвратимо, прекратив эту неравную борьбу юношей со страшной в своём гневе грозой. Все трое упали замертво, а их тела навсегда закоченели в бегущих движениях.

Пунька

С раннего утра слоняясь без дела и не находя себе занятий, Стёпка решил организовать маленький и безобидный костёрчик. Зайдя в укромный уголок за пунькой (небольшой сарай для хранения хозяйственного инвентаря, а в летнее время служивший детям местом прохладного ночлега и отдыха), где часто играли в прятки, он достал из-под камня давно спрятанные спички и поджёг сухой пучок прошлогодней травы. Заготовленные им дрова были сухими и сразу же занялись ярким и тёплым огоньком. Стёпка подкладывал лёгкие полешки малыми дозами, боясь большого огня, тем более что до соломенной крыши было сравнительно недалеко.

На некоторое время его вниманием завладел кот Васька, вкрадчиво пробиравшийся в густом кустарнике крыжовника, явно на кого-то охотясь.

– Ах ты бандюга, ну ты и разбойник с большой дороги, – выговаривал ему Стёпка на манер старой бабки Нюры, их соседки, живущей, по словам её родственников, уже более ста лет, застав проворного и вездесущего своего кота за поеданием пойманной красивой трясогузки.

Он устроил Ваське такую запоминающуюся изрядную трёпку, за которую хитрый кот его тут же очень сильно невзлюбил и, вырвавшись из рук, мгновенно исчез под каменной кладкой фундамента.

– Ку-ку-ку-ку, – доносилась из лесу песня кукушки.

– Кукушка, кукушка, сколько мне лет? – обратился Кочубей к невидимой птице и, немного подождав, когда возобновилось кукование, стал громко отсчитывать. – Ку-ку раз, ку-ку два, ку-ку три, – досчитав до десяти и слыша не желающий прекращаться кукующий голос, досадливо произнёс: – Врут всё, говоря, что птица точно года определяет, мне вот восьми ещё нет, а она и не думает прекратить свои предсказания.

Вокруг хаотично ползали муравьи, но приглядевшись внимательнее, Стёпка обнаружил, что они целенаправленно передвигаются по давно проложенным одним им ведомым тропам. Эти маленькие создания вытоптали их похожими на хорошо утрамбованные дороги, если судить по размерам самих хозяев. Увлёкшись наблюдениями, он обратил внимание, как при встрече друг с другом муравьи на секунду останавливались и, соприкасаясь тонкими усиками, торчащими на передней части головы, будто разговаривали, передавая какую-то только им ведомую информацию.

«Малюсенькие какие, а ведь так хорошо и ладно жизнь свою организовали», – думал мальчик, удивляясь хитростям жизненного уклада таких усердных существ. Наблюдая за их перемещениями, Кочубей вспомнил рассказы сестры об устройстве муравьиной жизни, вспоминая яркие картинки из книги Бианки. Оказывается, в муравьиной семье есть строгое разделение обязанностей – кто-то является снабженцем, кто-то защитником, а кто-то ухаживает за ещё совсем юным подрастающим потомством.

Когда же он попробовал палочкой чуть разворошить муравьиную кучу, то тут же пожалел об этом. Они так засуетились, что почти мгновенно облепили его голые руки и босые ноги, причём больно кусая. Стряхнув с себя столь усердные в своей праведной злобе защищающиеся создания, решил оставить их покое, удобно прилёг около костра, куда муравьи опасались приближаться.

Разомлев около тёплого местечка, задремал, а хитрый огонь будто того и ждал. Стрельнув горячим угольком в сухую траву, находящуюся неподалёку, удачно её поджёг и, подхваченный порывом ветра, лихо прыгнул на крышу. Покрытая соломой, она занялась быстро, и споро охвативший всё пожирающий огонь вскоре перекинулся вовнутрь. Вначале дыма почти не было, только яркое пламя озарило всё большущим кругом.

Женщины, находившиеся во дворе и занимающиеся своими хозяйственными делами, не сразу заметили поваливший чуть позже серовато-грязный дым, а затем высокое гудящее пламя огня.

– Матрёна, пожар! – завопила соседка тётка Маруся, рукой указывая на горящую кровлю. – Ваша пунька горит.

Присутствующие, не сговариваясь, будто по незримой команде бросились за вёдрами. На пожар спешили все присутствующие, боясь, что огонь перекинется на их дома, часть которых тоже была покрыта соломой. Встав длинной цепочкой до самой речки, начали споро передавать наполненные водой вёдра из рук в руки. Огонь быстро потушили, и только обгорелые слеги кровли напоминали о произошедшем событии. В пылу суеты пожара никто не заметил, что Стёпка куда-то пропал. О нём вспомнила тётя Поля, которая обожала маленького сынишку своей подруги.

– Где Стёпка? – вдруг завопила она с постепенно охватывающим всех подозрительным ужасом. – Неужто сгорел?

От этого известия мерзким и жутким вдруг пахнуло будто из могилы, и цепенящий страх полез в душу присутствующих.

– Я его видела уходящим за пуньку, – разбивая ненужные и преждевременные подозрения, сообщила сестра, – внутри его не должно быть.

Все бросились искать пропавшего мальчишку.

Услышав ничего хорошего не обещающее известие, мать, мгновенно ослабев в ногах, плетьми уронила руки и кулем сползла вдоль стены, у которой находилась в этот момент.

Очнувшись от нахлынувшего жара, Стёпка так перепугался, что бросился бежать в сторону реки, потрясённый от увиденного пожара и видя издалека, как пылает пунька, задыхаясь, упал, теряя сознание, ранее успев наглотаться удушающего дыма.

Нашли его под вечер, отец с матерью думали, что он сгорел, и были рады тому, что всё обошлось. Его никто не ругал и не упрекал за поджог. Он долго ходил будто потерянный, ни с кем не разговаривая и долго не участвуя в играх своих сверстников.

Теперь вся семья отдыхала в доме. Восстановить сгоревшую пуньку никак не представлялось возможным. Потому как денег за работу в колхозе не платили, и взять строительный материал было негде. Летом в жаркие дни дети спали в прохладных сенцах на сеновале над потолком, запахи которого действовали на них умиротворённо.

– Вставай, Стёпка, хватит дрыхнуть, – теребила за ноги разоспавшегося мальца соседка Маня, – тебя не добудишься, – посетовала она, увидев, что наконец-то он открыл глаза и сонно потянулся. – Мы же сегодня за ягодами собирались пойти, – напомнила она, – ты что, забыл?

– Не, не забыл, – наконец-то проснулся Стёпка и быстро спустился с сеновала по приставной лестнице на прохладный земляной пол в сенцы.

Маня была намного старше Стёпки, но всегда опекала его и часто брала с собой в качестве помощника и собеседника.

– Ты, тётя Мотя, не переживай, – успокаивала она всякий раз мать Стёпки, – ничего с ним не случится, я его от себя далеко отпускать не буду.

– Куда, Маня, мы сегодня пойдём? – сонно спросил мальчик, накидывая на себя тонкую куртку.

– В Данилов овраг за земляникой, – сообщила девушка и интригующе добавила: – Я такие места знаю, закачаешься.

Кочубей никогда не подвергал сомнению утверждения своей подруги. Они дружили уже много лет. Маня не была ему роднёй, но почему-то привязалась к малышу. В этом году она успешно окончила школу и планировала уехать в город к родной тётке, сначала учиться на курсах, открытых при заводе, а потом работать.

– В дом не заходи, я завтрак с собой взяла, – сообщила она, – ещё с вечера приготовила.

Ранним утром было зябко. Туман лёгкой поволокой стлался над землёй, подгоняемый слабым ветерком. Лягушки у реки на все лады, почти не замолкая, вели свой не очень-то замысловатый концерт.

– Курва, курва, ты курва, – квакая, дразнилась громким голосом одна.

– Сама, сама, сама такова, – пискляво отзывалась другая.

– Ты, ты, ты курва, курва, курва, – настойчиво утверждала третья.

Стёпке вспомнилось, как учил его понимать разговор лягушек сторож дед Филипп, он же и незаменимый подручный кузнеца Богдана. Когда рассказал об этом умении понимать разговорный язык лягушек своей закадычной подруге, она звонко расхохоталась, внимательно прослушав очередное концертное кваканье.

– А ведь действительно очень похоже, – сквозь смех восхищённо промолвила утвердительно, – ведь надо же было старому додуматься!

Спустившись к реке, пошли вдоль берега до родника, оборудованного под колодец, в котором жители села набирали воду не только для собственных нужд, но и для скотины. Родниковая вода била из-под земли большими ключами, подпитывая протекающую мимо речку. От воды тянуло прохладой, и хотелось поскорее уйти, Стёпка пожалел, что не взял с собой тёплую кофту. Однако вспомнив свои мучения с ней в прошлый раз, вспотевшего от дневного солнца, идя с сестрой по грибы, решил перетерпеть утреннее неудобство.

Маня набрала в маленький бидончик свежей воды, и они споро пошли в гору, всё дальше удаляясь от реки, поэтому вскоре оказались у опушки небольшого лесочка, буйно разросшегося по обе стороны оврага.

Видя начинавшего уставать от быстрой ходьбы мальчишку, девушка решила сделать привал и сняла с плеча небольшую сумку.

– Садись Кочубейка, давай покушаем пышки, – ласково пригласила Маня, разложив нехитрый завтрак, похвастала: – Сама в печи вчера испекла. Пышки, завёрнутые в чистую тряпицу, были ещё тёплые и приятные на вкус. Съев завтрак и запив его родниковой водой, не спеша отправились вглубь оврага, держась его высокой правой стороны. Солнце между тем окончательно взошло и ласково начало пригревать землю. По дороге попадались вкусные «баранки» (жёлтые цветы на гладком и сочном стержне), срывая которые, с удовольствием ели.

– Сегодня, Стёпка, будем собирать ягоды у бучила, – сообщила Маня, предостерегая при этом, – только ты далеко не отходи от меня.

– У бучила? – растерялся мальчик.

Он слышал от взрослых нелестные и пугающие отзывы об этом месте в конце оврага. Говорили, будто там леший живёт и часто по ночам кричит, да так, что жуть берёт.

Кочубей не очень-то верил в эти россказни, однако опасался, а вдруг правда.

– Да не дрейфь, – засмеялась девушка, увидев, как мальчик изменился в лице при её сообщении, – люди врут всё. Мы там ежегодно траву косим и ягоды собираем. В высокой траве они вырастают большие и вкусные, ты траву осторожно раздвинь, и сам убедишься.

Когда добрались до нужного места, оказалось, действительно ягод так много, что они быстро набрали взятые с собой небольшие корзинки. Наиболее понравившиеся красные и спелые незамедлительно отправляли в рот, продлевая удовольствие и смакуя при этом.

– Про это бучило много небылиц рассказывают, – решила просветить девушка мальчугана, когда они, уставшие, присели отдохнуть на опушке у одиноко стоящего ветвистого клёна.

– Весной, когда начинается наводнение, этот овраг, как и все другие, вскрывается, но талая вода из него не течёт в нашу речку, а уходит под землю. На этом месте образуется водопад, и падающая вода издаёт жуткий звук, которым и пугают детей, для того чтобы они без взрослых сюда не ходили. В летнее время овраг пересыхает, и звук этот пропадает до весны, но в период больших и сильных дождей его снова можно услышать даже летом или осенью. – Стёпка, лежа на траве, внимательно слушая рассказы девушки, любовался ею. В этом году ей исполнилось шестнадцать лет, была она небольшого роста и хорошо сложена, будто спелый пирожок, вынутый из жаркой печи, по глубокому утверждению его старшего брата.

Неторопливо ведя свой рассказ, Маня расплела косу, которой очень гордилась, и начала её расчёсывать. Русые волосы, имея естественные природные завивки, рассыпавшись по плечам широкой волной, были так длинны, что доходили до конца спины.

– Помоги мне, Стёпа, – попросила она, – волосы в косу заплести.

Тугая коса была особой радостью девушки, помогая ей, мальчик недоумевал, зачем иметь такие длинные волосы, столько забот с ними, то ли дело у него, пара сантиметров, и достаточно.

– Ну, я же девушка, – загадочно улыбнулась Маня, когда Стёпка в очередной раз пытался растолковать ей выгоду от коротких волос, – мы, девочки, должны быть другими, не похожими на вас, мальчишек.

– Да ну вас, девок, – отмахнулся он и, не найдя объяснений, подвёл итог: – Стриглись бы как мальчишки и никаких особых забот не имели бы.

– Что, и наголо можно? – спросила Маня, смеясь широко раскрытыми зелёными глазами и удивлённо приподняв роскошные, в стрелочку брови, причём круглое лицо её с ямочками на щеках при этом мило улыбалось.

Представив, как будет выглядеть девушка с голой головой, с ярко-красными, очень похожими на спелые ягоды малины губами, он звонко рассмеялся:

– Нет, ходи уж лучше так, – великодушно разрешил.

– Давай, Стёпа, земляники к обеду наберём, я с собой бутылку парного молока взяла, будет очень вкусно.

Они ненадолго углубились в лес, где земляника росла небольшими кучками, и споро набрали спелых ягод, не забывая лакомиться при этом. Обедали оставшимися от завтрака пышками, запивая их молоком с ягодами. Стёпка, жмурясь от удовольствия и похожий при этом на домашнего кота Ваську, лениво произнёс:

– А можно, Маня, мы немного полежим?

– Хорошо, – отозвалась девушка и, положив голову мальчика себе на колени, тихонько запела. Под неё приятно убаюкивающий голос Кочубей чуточку задремал, а вскоре окончательно смежил веки.

Стёпка любил засыпать в таком положении. От Мани исходил чарующий запах топлёного молока, свежескошенного сена и аромат спелых ягод. Он зачарованно слушал её рассказы о школе и прочитанных книгах с романтическими приключениями их героев. Рассказывала она нараспев, непременно добавляя в предложения слог действующих лиц, с удовольствием их изображая.

Листья клёна, под которым они сидели, давали хорошую тень, а лёгкий ветерок сдувал на сторону летающих повсюду зудящих мух и мошкару, не давая докучать молодым людям.

– Да, хотя и маленький ты, Стёпка, но трудная жизнь тебе досталась, – не впервой пожалела Маня, разглядывая спящего мальчика, одетого в изрядно поношенную одежду, видимо, доставшуюся ему от старшего брата. Его обутые в простые парусиновые тапочки ноги были сплошь усыпаны мелкими болезненными язвами.

Утомлённая девушка, глядя на спящего мальчика, тоже прилегла и незаметно заснула. Проспали они около двух часов и заторопились домой.

Тем временем в бучиле что-то громко ухнуло, и послышался нарастающий, будто приближающийся к ним лёгкий гул, переходящий в рёв.

– У… У… Ух… Раз… давлю!.. – раздалось совсем рядом.

Изрядно оробев, девушка схватила мальчика за руку. Затем, быстро собрав пожитки, они бросилась со всех ног как можно дальше от гиблого места.

Когда показались первые сельские дома, Маня наконец-то остановилась, чтобы перевести дух, спросила:

– Ну как, Стёпка, здорово испугался?

– Ничего не испугался, – насупился тот. – Вон лучше посмотри, твоё платье все репьи собрало. – И он, сопя, с большим старанием стал помогать девушке освободиться от приставших колючек.

– Конечно, ты мужчина, будущий воин и защитник, должен быть храбрым, – польстила она мальчику, – а у меня Сказала и тихонько засмеялась от пережитого страха. Стёпка был благодарен девушке за то, что хоть и была она намного его старше, но никогда не показывала своего превосходства.

Вечером мама выдала всем детям по небольшой кучке Стёпкиных ягод, которые они с удовольствием скушали, запивая парным молоком с ноздреватым домашним хлебом.

– А почему ты не ешь? – спросил он у матери, заметив, что та ягод не трогала.

– Да я уже давно свою порцию съела, когда обед готовила, – сказала она, смеясь, и добавила: – Всё-то ты подмечаешь.

Стёпка недоверчиво на неё посмотрел, вспоминая, что мать всегда лучшие куски обеда, завтрака или ужина отдавала детям, а сама ела в последнюю очередь. Маму было жалко, но голод напрочь заглушал позывы отложить что-то для неё. И всё-таки иногда, превозмогая себя, он откладывал совсем малую часть из еды для неё.

– Ну зачем это ты, – ласково корила мама, для виду отщипнув маленькую толику предложенной вкуснятины, скармливая незаметно все остатки сынишке, – я ведь сыта и ещё раньше вас всех покушала.

Это было её вечной отговоркой, но еда после этого становилась почему-то более приятной.

Хлеб мама пекла в печи один раз в неделю. Был в его приготовлении какой-то особый ритуал, который передавался детям по женской линии. Стёпка наблюдал, как мать, сначала хорошо протопив печь, ждала, когда она немного остынет, а затем жгла в ней солому. Приготовленное тесто отправлялось в вычищенную печь на длинной деревянной лопате.

– Ну, слава тебе, Господи, посадила! – восклицала мать и трижды крестила хлебы, кланяясь при этом в сторону печи.

После этого, опять же с поклоном, закрывала её лёгкой металлической заслонкой.

В этот день мать до обеда из избы старалась не выходить, постоянно наблюдая за поспевающим хлебом. Готовые круглые буханки доставала из печи, покрытые румяной корочкой, и расставляла на скамейке. Затем брызгала водой и накрывала длинным полотенцем, никому не разрешая трогать их в течение не менее часа.

– Сегодня наша мама особенно постаралась, вон какие румяные да поджаристые буханки испекла, – похвалил отец разрумянившуюся то ли от хлебов, исходящих жаром и ещё не совсем остывших, то ли от похвалы своего мужа маму.

– Да ладно тебе, – засмущалась она и, комкая на несколько минут охватившую её радость, стараясь придать серьёзность голосу, продолжила: – Мойте руки, да живенько за стол, обедать будем.

К обеду готовый хлеб подавался с особым торжеством, и мама всегда будто расцветала, если слышала одни лишь похвалы на удачную выпечку. Приходились, конечно, и огорчения на её долю, но Стёпка такого не помнил. Хлеб старались есть экономно, потому как взять его было негде. Правда, в городе он продавался, но не был таким вкусным, да и на какие шиши его покупать, часто говаривал отец.

Хлеб пекли из зерна, выдаваемого в колхозе за трудодни, но для большого семейства его явно не хватало. Зерно надо было везти в город на мельницу, кооперируясь с соседями. Там в первую очередь мололи тем, кто был у власти, это бригадир, конюх, звеньевые, потому как им легче было договориться с начальством, с которым часто встречались на разного рода собраниях и совещаниях, поэтому и старались оказать друг другу нужную в том или ином случае необходимую жизненную услугу, напрочь забывая о колхозниках.

У кузницы, где подковывали лошадей и ремонтировали телеги, частенько можно было слышать возмущение мужиков на существующий порядок.

– Да что же это такое? – горячо спрашивал дядя Гриша, имеющий четырех малых детей и любитель поскандалить по любому поводу – Лошади у Воробьихи не допроситься, даёт тогда, когда ей удобно, а себе давно уже смолола.

– Ну ты, Гришка, будто дитё малое, не знаешь, – возразил ему второй помощник кузнеца дед Филипп, – что у нас теперь все ровны.

– Ровны? – злясь и заводясь, будто танк Т–34, с полуоборота, переспросил дядька, – то-то на поверку получается, что есть среди нас ещё ровнее.

– Да-а-а, – тянул свою линию кузнец, раскуривая козью ножку с вонючим самосадом, – надо терпеть, лишь бы войны не было более.

– Во-во, – окончательно выходя из себя, почти орал Григорий, – уже семнадцать лет после войны прошло, но начальники, будь они неладны, одну и ту же пластинку крутят: терпите, к коммунизму громадными шагами прём, только голый зад в темноте будто радуга сверкает.

Не выдерживая более Гришкиных витиевато-возмущенных оборотов речи, бывшие у кузницы мужики загоготали:

– Ты, Гриша, в начальство лезь, белым хлебушком питаться будешь. Работать там особо не надо, главное, на собрания ходи да вовремя руку поднимай, что всё у нас хорошо и мы одобрям с большим почтением и восторгом политику партии и правительства, – посоветовал кто-то.

Мама с сестрой, которую она постоянно учила правильно готовить, замешивали тесто на ночь. Затем ставили кастрюлю на печь и укрывали тёплым тряпьем, периодически проверяя, когда оно подойдёт.

Каждый день мама вставала, по её выражению, ни свет ни заря, топила печь, затем, стараясь не шуметь, ставила ухватами чугунки с едой. Это могли быть щи с капустой, кашей или чаще всего с картошкой, иногда свёклой. Питалась семья бедновато, и дети редко когда наедались досыта.

Но окончательно беда пришла в их дом, когда её меньше всего ждали. Часто болеющий отец неожиданно умер. Вот уже несколько дней подряд стояла осенняя промозглая, льющая мелким сеющим дождём погода. В этот день Стёпка почему-то вспомнил о разговоре на конюшне, куда пришли они с отцом взять выделенную им по разнарядке лошадь для того, чтобы привезти из лесу сухих дров.

– Болеешь, что ли? – спросил конюх отца, закуривая самокрутку. – Больно бледный ты какой-то.

– Откуда здоровью-то взяться? – зашёлся в длинном кашле отец. – Посиди в холодном и мокром окопе недельку-другую, земля-то всю душу из тебя и вытянет.

– Ты это верно, Сергей, подметил, – поддержал его конюх, – только в книжках да фильмах про войну всё просто, а про то, сколько парней в окопах замёрзло, об этом как-то помалкивают.

– Самому приходилось видеть, – продолжил отец, – как при пополнении личного состава увозили окоченевшие тела.

– Да, смерть приходит не только от пуль, – тяжело вздыхая, констатировал его собеседник, – многих она ещё долго косить и в мирное время будет.

Кочубею страшным показался их разговор, а сердце сжалось в испуге, будто предчувствуя что-то нехорошее и страшное.

В день похорон отца мать уже не плакала, она, будто дикий зверь, загнанный в загон для убийства, дико и страшно выла.

– Ну что ты, Мотя, – плача, старалась успокоить её лучшая подруга и соседка тетя Полина, – у тебя же детки, смотри, ты их запугала совсем.

Мать отсутствующим взглядом окинула льнувших к ней детей и ещё больше зашлась в душивших её рыданиях.

– Как жить-то теперь, чем детей кормить буду? – спрашивала она, ни к кому конкретно не обращаясь, заходясь в непрекращающемся плаче и не вытирая обильно текущие из глаз слёзы.

Собравшиеся соседи, в большинстве своём женщины, хорошо понимая участь своей товарки по жизни и работе, горько плакали. После войны, когда мужчин почти не осталось, выходили за первого встречного и любились без оглядки на судьбу, беря от жизни те малые крохи, которые им случайно достались.