Корона и тьма. Том 1

Жизнь в Снежной Лавине была тяжёлой и деловой. Здесь не ели ради удовольствия, а чтобы к утру не дрожали руки. Перед походом проверяли ремни, стрелы, подпруги и сухари. Перед свадьбой резали ладони, смешивали кровь и говорили немного — потому что клятва без боли считалась пустой. Мужчины в замке пахли железом и дымом, женщины — шерстью, мукой и травами, которыми лечили простуду и раны. Даже дети здесь быстро учились не реветь, если ветер обжигает лицо до слёз. Север не любил шумных.

Среди тех, кто приходил в Альфарис каждую зиму, самыми опасными были варвары с ледяных степей — Ледяные Клыки. Их боялись не потому, что они были зверьми. Наоборот. Потому что они были людьми, слишком хорошо приспособившимися к краю, где обычный человек просто умирает. Они приходили отрядами, быстрыми и молчаливыми, сжигали сторожевые хутора, уводили скот, иногда — людей, и уходили обратно, пока снег не успевал скрыть след. Их вожди менялись, но среди северян всё чаще называли одно имя — Хродгар. Не потому, что он был самым кровожадным. Потому, что он был самым умным из них. А умный враг всегда опаснее яростного.

В тот день дозор с северной башни донёс: у дальней линии камней появился отряд Ледяных Клыков. Небольшой. Разведка. Не набег, не штурм — проверка. И всё же в Альфарисе такие вещи не делили по размеру. Здесь любая слабость пахла приглашением к резне.

Гриммард поднялся на стену сразу. Без суеты. Так же поднялись лучники, так же вышли люди с копьями, так же Торвальд занял место по правую руку отца, тяжело ступая железом по камню, а Катарина — по левую, в тёплом плаще, с открытым лицом и глазами, внимательными, как у охотницы. Снег шёл мелкий, колючий, и дальний отряд долго был лишь движущимися тёмными пятнами на белизне. Потом пятна обрели форму: люди в шкурах, с длинными копьями, с топорами на перевязях, с косами, выбеленными морозом и золой. Они шли без крика, без демонстрации силы. И именно этим были страшнее.

Когда они остановились у ворот на расстоянии стрелы, вперёд выехал Хродгар.

Он был широк в плечах, но не грузен; двигался с той экономной тяжестью, которая бывает у людей, привыкших жить в седле и драке. Лицо его было обветренным, с сетью старых шрамов, один из которых тянулся от виска к скуле, ломая линию щеки. Волосы — в толстых седых косах, борода тоже тронута серебром, а глаза — светлые, почти бесцветные, как лёд под пасмурным небом. На нём были мех, кожа, кольца железа, кость на ремнях и рукоять длинного ножа, отполированная рукой до тёмного блеска. За его спиной варвары держались так тихо, будто ждали не приказа, а знака бури.

Хродгар поднял руку ладонью наружу — не слишком высоко, не как проситель, а как человек, который умеет говорить с равными и с врагами одним жестом.

— Сайрхолд, — крикнул он снизу, и голос у него был низкий, хриплый, будто камень тёрли о камень. Он говорил на общем тяжело, ломая окончания и иногда пропуская связки, как человек, который давно знает язык, но думает всё равно на своём. — Мы не пришёл брать стена. Мы пришёл сказать слово.

Гриммард стоял неподвижно.

— Слова дешевле стрел, Хродгар, — отозвался он. — Но тоже иногда убивают. Говори.

Хродгар задержал на нём взгляд и кивнул, будто принял этот тон как правильный.

— Зима жрёт всех, — сказал он. — Твои люди. Мои люди. Лёд не спрашивает имя. Голод не спрашивает чей бог. Мы бьёмся много зим. Режем. Жжём. Берём скот. Вы режете в ответ. Хорошо. Так есть. Но эта зима длинный будет. Длинный и злой.

Он сплюнул в снег, не от неуважения — как ставят точку.

— Мы хотим не мир. Нет. Мир — слово мягкий. Мы хотим время. Время не резать друг друга каждый день.

Сзади кто-то из северян на стене тихо хмыкнул. Торвальд не шевельнулся, но Катарина заметила, как у него сжалась челюсть. Он уже видел слишком много зим, чтобы смеяться над такой просьбой.

Гриммард прищурился.

— И что же ты хочешь получить за это “время”?

Хродгар ответил сразу:

— Еда. Соль. Железо. Не даром. За меня люди вести путь через степь, шкуры, руда, кость морж, жир, янтарь, всё, что мы брать с дальний берег. Ваши кузнец делать железо — наши охотник платить добыча. Ваши люди живой. Мои люди живой. До весна.

Он сказал это грубо, рублено, но без унижения. Не как нищий. Как вождь, которому омерзительно просить, но ещё омерзительнее бессмысленно терять своих.

Гриммард молчал долго. Ветер дёргал полы его плаща, мех у воротника шевелился, снег ложился на плечи и не таял сразу. Он смотрел не только на Хродгара — на весь его отряд, на то, как стоят, как держат копья, как не переглядываются. Перед ним были не дикари из страшилок, которыми пугают детей на юге. Перед ним были люди, доведённые севером до той формы, в которой уже почти не остаётся разницы между выживанием и войной.

— Варвары всегда говорят о разуме, когда у них пустые склады, — произнёс Гриммард холодно. — А как только снег становится мягче, снова идут с огнём.

Хродгар даже не усмехнулся. Только медленно поднял подбородок.

— И вы так делать, если ваш дети жрать ремень, — ответил он. — Не надо мне слово про честь от сытый стена.

На стене кто-то резко втянул воздух. Но Торвальд шагнул вперёд раньше, чем спор успел стать личным. Протез сухо звякнул о камень.

— Отец, — сказал он ровно. — Даже если он врёт, передышка нам нужна. Запасы после осени меньше, чем должны были быть. Люди в двух деревнях уже режут племенных овец. Ещё одна большая стычка сейчас — и к середине зимы нам придётся кормить замок за счёт своих же.

Гриммард повернул к нему голову. Взгляд был тяжёлый, без ласки, но внимательный.

— Ты предлагаешь верить волку?

— Я предлагаю считать, — ответил Торвальд. — Волка не надо любить, чтобы понимать, когда выгоднее закрыть дверь, а когда — бросить ему кусок, чтобы он не полез через крышу.

Хродгар с интересом посмотрел на Торвальда, потом на его железную ногу.

— Сын твой умный, Сайрхолд, — бросил он снизу. — Боль хорошо учит.

Торвальд не ответил. Только лицо его стало жёстче.

Катарина всё это время молчала. Но смотрела. Не на Хродгара одного — на людей за ним. Там, по левую руку от вождя, стоял молодой варвар, почти ещё юноша, но уже с тем молчаливым, замкнутым лицом, которое не забывают. Он не улыбался, не переговаривался, не шарил глазами по стенам, как остальные. Смотрел на замок и на людей в нём как-то иначе — не как хищник на добычу, а как человек, пытающийся понять расстояние между своим миром и чужим. Она не знала тогда, зачем запомнила этот взгляд. Но он остался.

Гриммард наконец заговорил:

— Если я соглашусь говорить, ты оставишь своих людей за дальней линией камней. Без скрытых троп, без ночных вылазок, без проверки застав. Один ваш шаг не туда — и я велю прибить ваши головы к воротам.

Хродгар кивнул, будто именно этого и ждал.

— Хорошо. Мы держать слово, пока ты держать слово.

Потом он вдруг сказал на норфарийском, негромко, но так, чтобы свои услышали:

— Кхар вен орд. Нур вен хаш.

(Слово держит границу. Честь держит кровь.)

За его спиной варвары коротко ударили древками копий о снег — один раз, без крика.

Гриммард не знал языка полностью, но смысл понял по интонации. А вот Катарина — запомнила звучание. Жёсткое, короткое, словно эти слова выковывали, а не произносили.

Она тихо спросила у Торвальда:

— Что он сказал?

Торвальд, не сводя взгляда с Хродгара, ответил:

— Что слово для них сейчас важнее добычи. По крайней мере, он хочет, чтобы мы так думали.

Катарина кивнула.

Тогда Гриммард вынес решение — не как человек, которому стало жаль врага, а как правитель, умеющий слушать не гордость, а зиму.

— Мы поговорим, Хродгар, — сказал он. — Но говорить будем на моих условиях. Два дня. Потом или договор, или снова снег и кровь.

Хродгар поднял руку к груди. Не поклонился. Ударил кулаком в меховую перевязь.

— Вейр, — произнёс он на своём языке.

И сам же добавил по-общему, чуть коверкая:

— Долг.

Потом дёрнул поводья. Отряд развернулся и пошёл прочь, не торопясь, не оглядываясь, как будто они только что не стояли у ворот врага, а завершили обычное, тяжёлое ремесло.

Долго после их ухода Гриммард не сходил со стены. Торвальд стоял рядом, перенося вес с живой ноги на железную. Катарина — чуть позади, всё ещё чувствуя в ушах резкий ритм чужого языка.

— Думаешь, он сдержит слово? — спросил Торвальд.

Гриммард смотрел туда, где тёмные фигуры уже растворялись в снегу.

— Думаю, он сдержит его ровно до тех пор, пока это выгодно, — ответил он. — И этого достаточно, если мы будем не глупее.

Потом он повернулся к детям.

— Запомните оба. На севере не бывает чистого мира и чистой войны. Бывает только время, которое ты выторговал у смерти. И если ты не умеешь брать даже это — ты не правишь, а просто ждёшь, когда тебя сожрут.

Снег продолжал идти. Замок Снежной Лавины стоял над равниной, тёмный, упрямый, молчаливый. Внизу снова затеплились костры, заскрипели ворота, люди вернулись к работе, будто ничего особенного не произошло. Но произошло.

Потому что именно в такие дни север начинает менять судьбы — не криком, а коротким словом, которое либо выдержит зиму, либо лопнет под первым морозом.

Глава 4. Тёмный Выбор

Вечер опускался на земли вокруг Харистейла медленно и тяжело, будто само небо не хотело принимать эту ночь на себя. С запада тянулись низкие, рваные тучи, сизые по краям и чёрные в сердцевине, как старые синяки на плоти мира. Воздух был сырым, холодным, с привкусом золы и талой грязи; пахло не лесом и не зимой, а прожитой войной — мокрой кожей, прелой соломой, старым дымом и тем слабым, но узнаваемым запахом гнили, который неизбежно приходит туда, где слишком долго режут людей и редко успевают хоронить. Ветер шёл по равнинам неровно: то стихал совсем, будто прислушиваясь, то вдруг поднимался и тянул по колеям серую пыль, ледяную морось и клочья сухой травы. На такой земле сумерки не успокаивают. Они только скрывают подробности, оставляя саму угрозу.

Эндориан ехал один. Без оруженосца, без свиты, без знамени за спиной. Дорога к Харистейлу не обещала ничего, кроме необходимости, и в этом была её честность. Он давно уже понял: хуже всего не открытая западня, а путь, который начинает казаться единственным. За спиной остались Фарнгор, Мортен, горы, сухой и страшный разговор, после которого уже нельзя было вернуться к прежней глухоте. Впереди лежала столица королевства — место, где, по слухам, можно было найти ответы на многое. Или хотя бы понять, почему сама тьма, которую он носил в себе с рождения, становится всё более похожей не на проклятие, а на чью-то волю, наложенную поверх его собственной.

Он пересекал земли, где война не проходила с боевым кличем — она оседала, как болезнь. По обочинам чернели остатки хуторов: обугленные стены, осевшие крыши, торчащие из снега балки, похожие на сломанные рёбра. В полях, где когда-то пахали, теперь лежали перевёрнутые телеги, ржавые колёса, клочья упряжи, замёрзшие в грязи. В низинах копыта вязли в жижи, перемешанной с прошлогодней листвой и недотаявшим льдом, а среди кочек иногда поблёскивало железо — не старинный клад, а обычная память о чужой драке: обломок ножа, треснувший наконечник, полукольцо кольчуги, выдранное вместе с мясом. Иногда становилось тихо. Так тихо, что слышно было только тяжёлое дыхание коня и хлюпанье под копытами. В такой тишине человек либо отдыхает, либо настораживается. Эндориан давно уже разучился отдыхать.

Харистейл сперва обозначился запахом. Не видом, не башнями, а именно запахом: гарь, мокрый камень, густая человеческая теснота, нечистоты в сточных канавах, жир, на котором здесь, видимо, жарили и светили одним и тем же. Потом из сумрака выступили стены — высокие, чёрные, в потёках и старых шрамах. Они не сияли властью, как в рассказах южан. Они просто стояли, как стоит что-то давно привыкшее к осадам, виселицам и внутренней резне. Перед воротами не было торжественности. Стояли стражники с красными, обветренными лицами, в тяжёлых плащах, с алебардами, которые они держали не как символ службы, а как продолжение этой бесконечной, надоевшей им работы.

Эндориан не хотел входить сразу. Город, где так сильно пахнет страхом, редко раскрывается тому, кто идёт в него через главные ворота, под чужим взглядом. Он свернул с тракта раньше и пошёл лесной дорогой, огибающей королевские угодья. Хотел увидеть Харистейл сбоку, с края, без парадного въезда и без лишних вопросов. Хотел найти ночлег в предместьях, послушать, как здесь говорят люди, понять, чем дышит столица Годрика, до того как сама столица начнёт дышать им.

Лес у Харистейла был не густой, но злой. Стволы стояли редко, зато кусты и подлесок росли низко и цепко, словно земля не хотела давать шаг без сопротивления. Между корней лежал старый снег, слежавшийся, сероватый, местами уже подтаявший, местами схваченный льдом. Конь начал нервничать задолго до того, как Эндориан увидел хоть что-то. Уши у него дёргались, ноздри раздувались, шаг стал короче. Эндориан заметил следы — свежие, спутанные, пересекающие тропу под разными углами. Волчьи.

Первый зверь вышел не спереди, а сбоку, как и должен был. Серый, поджарый, с впалыми боками и тусклой, свалявшейся шерстью, он не рычал и не скалился зря. Просто двигался, как голод. Потом из кустов показались ещё трое. Они не брали человека в кольцо ради красивой охоты. Они искали слабое место — коня.

Эндориан выругался сквозь зубы, уже вытягивая меч.

Первый прыжок пришёлся на морду коня. Зверь метил не в сталь и не в руку, а туда, где паника рождается быстрее всего. Конь шарахнулся, взвился, едва не сбросив всадника. Эндориан ударил коротко, без замаха, снизу вверх, разбивая волчий бросок в последний миг. Клинок скользнул по кости, срезал часть морды, кровь и слюна брызнули на рукав, волк отлетел и тут же снова поднялся, уже осторожнее, уже хрипя.

Второй шёл к задней ноге коня. Эндориан развернул корпус и вогнал клинок в шею в тот миг, когда зверь вытянулся в прыжке. Лезвие вошло глубоко, почти до гарды. Волк упал в снег, задёргал лапами и быстро затих, будто сама зима взяла его за горло.

Третий был умнее. Не бросался, не показывал зубы, а ходил полукругом, выжидая, пока человек потеряет равновесие. Он почти дождался: конь снова дёрнулся, поскользнулся копытом на насте, и Эндориан на долю мгновения открылся. Волк пошёл в бросок низко, под стремя. Зубы лязгнули о железо сапога. Удар отозвался в кости тупой болью. Эндориан с разворота врубил меч в корпус. Плоть разошлась тяжело, с влажным сопротивлением. Тёплая кровь брызнула на понож.

Последний волк задержался. В глазах у него не было бешенства — только голод и счёт. Эндориан увидел, как зверь следит не за клинком, а за плечами, за тем, как работают руки, как дышит человек после трёх ударов. Этот был опаснее остальных. Эндориан сам шагнул к нему, заставляя выбирать раньше, чем тот хотел. Волк рванулся. Меч вошёл точно в грудь, под переднюю лапу. Зверя развернуло, он ударился боком о землю и захрипел, медленно захлёбываясь собственной кровью.

Когда всё кончилось, в лесу вновь стало тихо. Конь храпел и мелко дрожал, кровь с мёртвой туши стекала на снег, розовея на белом и почти сразу темнея. Эндориан стоял, тяжело дыша, и вытирал клинок о шерсть ближайшего волка. Не из жестокости. Из привычки. И только тогда почувствовал на себе взгляд.

На опушке стояли люди.

И не просто люди. Королевская охота.

Годрик сидел на коне чуть впереди остальных, в тёмном плаще с мехом у ворота, под которым виднелся латный нагрудник. Не старик, не развалина, как о нём иногда говорили шёпотом на дорогах. Нет. Он выглядел именно тем, кем и должен был выглядеть такой человек: тяжёлым, собранным, привыкшим смотреть на кровь как на один из способов управления. По обе стороны от него держались всадники и пешие егеря, но никто не вмешался, когда волки рвали человека и коня. Они наблюдали. И именно это сказало Эндориану о короле больше, чем любая будущая беседа.

Годрик не подъехал сразу. Дал паузу. Дал понять, что видел всё от начала до конца.

— У тебя хорошие руки, — сказал он наконец.

Не «ты спасся», не «ты смел». Только это.

Эндориан вытер меч до конца и убрал в ножны.

— У волков были плохие, — ответил он.

У одного из людей короля дёрнулся рот, но Годрик не усмехнулся. Он смотрел слишком внимательно.

— Ты не из моих, — произнёс он. — И всё же дерёшься так, будто давно привык убивать не ради крика.

Эндориан промолчал.

Годрик сделал ещё один шаг конём ближе.

— Как тебя зовут?

— Эндориан.

— Чей?

Вот это «чей» было важнее имени.

— Бальтазара Вальмира. Дракария.

На этот раз Годрик действительно чуть заметно изменился в лице. Не удивление. Узнавание.

— А. Сын палача с гор.

Эндориан не дрогнул, хотя пальцы сами собой сильнее сжались на поводе.

— Отцов не выбирают.

Годрик наклонил голову набок, словно взвешивая ответ.

— Верно. Но иногда сын выбирает, что делать с именем отца.

Он чуть повернулся к своим.

— Заберите его в замок.

Это прозвучало не как приглашение.

Эндориан понял: отказываться здесь — значит начинать бой не с теми и не там.

Внутри Харистейла всё оказалось даже хуже, чем снаружи. Город был тесен, скользок, мокр и злой. Узкие улицы между домами с потемневшими от дыма стенами, навоз, ледяная вода в выбоинах, сгорбленные люди, которые умели делать вид, что не видят вооружённых. Здесь даже собаки лаяли вполголоса. Замок в центре города не выделялся красотой — он просто давил массой. Толстые стены, тяжёлые ворота, бойницы, похожие на прищуренные глаза. Это было не место, где живут. Это было место, где правят.

Эндориана провели внутрь без лишних слов. Коридоры встретили его сыростью, чадом факелов и запахом камня, который помнит слишком много зим и слишком мало света. Чем дальше они шли, тем тише становилось вокруг. Не потому, что здесь соблюдали торжественность. Потому что в таких местах люди учатся замолкать заранее.

Тронный зал был большим, но не величественным. Своды терялись в дыму, факелы чадили, по стенам висели гобелены с битвами, виселицами, штурмами и охотами, будто король нарочно хотел, чтобы любое поднятое вверх лицо сразу видело: здесь ценится только победа и память о том, как она достаётся. Камень под ногами был холодный и влажный, а между плитами в щелях виднелась въевшаяся темнота — не то грязь, не то старая кровь.

Годрик сел на трон не спеша. Сел так, будто не занимал место, а возвращался в собственную форму.

— Откуда ты пришёл? — спросил он.

Вопрос был простой, но в нём уже жило: зачем, с чем, с какими мыслями.

— Я сын лорда Бальтазара Вальмира из Дракарии, ваше величество, — ответил Эндориан. — Ищу свой путь.

— Путь, — повторил Годрик, будто это слово было ему скучно. — Люди часто так говорят, когда не могут прямо назвать свои желания.

Он подался чуть вперёд.

— Ты хочешь силы? Земли? Войны? Или просто хочешь проверить, насколько далеко можешь уйти от того, кто тебя сделал?

Эндориан встретил его взгляд прямо.

— Я хочу понять, кем стану, если перестану быть его продолжением.

Тишина в зале стала плотнее.

Годрик рассматривал его долго. Как коня. Как клинок. Как возможный риск.

— Сегодня в лесу ты не паниковал. Не суетился. Не бросил коня. Не дал страху испортить работу. Таких я замечаю.

Он сделал короткую паузу.

— И предпочитаю держать возле себя.

Эндориан понял: теперь пойдёт главное.

— Вы зовёте меня служить?

— Я не «зову», — мягко ответил Годрик. — Я предлагаю место тому, кто может быть полезен.

Слово «полезен» он произнёс так спокойно, что стало ясно: на жалость, честь и благородные песни тут никто не тратится.

— А если я не ищу места при дворе?

Годрик усмехнулся одними губами.

— Тогда ты выбрал странную столицу, чтобы в ней появиться один, в доспехе и с именем Вальмира за спиной.

Он встал с трона и медленно сошёл на одну ступень ниже.

— Послушай меня внимательно, Эндориан. У меня нет привычки держать возле себя тех, в ком я не уверен. Но ещё меньше я люблю отпускать тех, кто может однажды встать напротив.

Теперь в его голосе уже не было даже намёка на мягкость.

— Так что да. Я предлагаю тебе службу. И даю понять: отказ здесь редко ведёт за ворота.

Эндориан стоял неподвижно, но внутри всё уже собиралось в один тугой узел. Ему не давали выбора. Ему лишь показывали форму клетки.

— Сила без цели пуста, — сказал он.

— Верно, — кивнул Годрик. — Потому я и даю тебе цель.

Он сделал ещё один шаг вниз.

— К утру под стены выйдет мой брат. Корвин.

Имя прозвучало без братского тепла. Как название болезни.

— Он думает, будто может взять мой город на жалости, на нищих, на тех, кто устал бояться. Такие люди опасны не потому, что сильны. А потому, что верят в собственную правоту.

Эндориан слушал.

— Я хочу посмотреть, как ты стоишь в строю, когда кровь идёт уже не из волчьей шеи, а из человеческой. Хочу увидеть, кто ты на поле. И я дам тебе это увидеть самому.

Теперь всё встало на место. Годрик не вербовал. Он испытывал.

— Вы не предлагаете союз, — сказал Эндориан. — Вы проверяете, можно ли из меня сделать ваш меч.

Годрик улыбнулся. Наконец открыто.

— Ты быстро учишься.

Он повернулся чуть в сторону, будто разговор уже почти закончен.

— Я даю тебе ночь. К утру ты выйдешь с моими людьми. И тогда я пойму, кто передо мной: ещё один сын своего отца или человек, которого можно ввести в историю.

— А если я откажусь?

Годрик даже не посмотрел на него.

— Тогда ты умрёшь раньше рассвета.

Эндориан понял, что здесь нечего прибавить. Иногда угроза страшнее, когда произнесена без нажима.

Когда его вывели из зала, за дверями стало чуть легче дышать, но не свободнее.

Ночь над Харистейлом пришла сырая, холодная, с ветром, который не гнал тучи, а рвал их на клочья и снова сшивал над башнями. На стенах дрожали редкие огни, внизу под городом мерцали костры лагеря Корвина — неровные, живые, не похожие на выученную геометрию королевских караулов. Где-то внизу ругались возчики, где-то орал пьяный солдат, где-то ребёнок заплакал и тут же резко смолк, будто его не успокоили, а просто приучили к молчанию.

Эндориан стоял у парапета и смотрел во тьму. Не за ответами — хотя сам себе ещё пытался так врать. Он смотрел, потому что если оставаться внутри себя в такую ночь, можно услышать слишком многое.

Шаги за спиной были лёгкими. Слишком лёгкими для стражника.

— Думаешь, найдёшь ответы, глядя в тьму? — произнёс мягкий, чуть насмешливый голос.

Эндориан обернулся.

Айлред.

Советник Годрика. Тонкий, тёмный, с тем спокойным лицом, на котором ум прячется не за гордостью, а за вежливостью. Он двигался тихо не потому, что хотел подкрасться. Просто принадлежал к тем людям, которых сначала замечают по голосу, а уже потом — по шагам.

— Может, я ищу не ответы, а свободу от вопросов, — сказал Эндориан.

Айлред встал рядом, опёрся локтями на камень и посмотрел в темноту так, будто разговор вёл не с человеком, а с самой ночью.

— Свобода? — Он коротко усмехнулся. — Ты выбрал странное место, чтобы искать её. Здесь цепи куют быстрее, чем мечи.

Эндориан посмотрел на него внимательнее.

— А ты, значит, умеешь различать и то и другое?

— Я умею различать, кто уже в цепи, а кто ещё только думает, что свободен.

Ветер дёрнул полы его одежды, но Айлред будто не заметил.

— Ты стоишь на перекрёстке, рыцарь, — продолжил он. — И хуже всего, что такие, как ты, обычно думают, будто ещё можно не выбирать.

— А разве нельзя?

Айлред повернул к нему лицо. В глазах блеснуло что-то острое, почти весёлое.

— Можно, конечно. До первого приказа. До первой крови. До первого тела, которое падает из-за тебя, даже если меч держал не ты.