Рассказы

– Давайте скорее артистов вызволять! Осветите ткань экрана электрическим светом!

Тут уж натурально все сделали, что товарищ изобретатель потребовал. Артисты, действительно, с экрана в зал сигать стали в нервном шоке. Публика им аплодирует, а ведущий программы их по списку и по головам считает. В результате проверки одного артиста Лякина досчитаться не смогли. Лякин аккурат в экран с того срезанного угла заходил, а теперь, соответственно случившемуся, ушел вместе с упертым куском экрана в неизвестном направлении.

Лет двадцать с тех пор прошло. Много воды утекло в нашей речке, так много, что она мелеть стала. А про дальнейшую биографию пропавшего артиста Лякина так никто и не знал.

Только однажды взялся пионер Володя П. (так о нем потом в газете было написано) показывать своему звену разные красивые диапозитивы, а вместо экрана схватил наскоро у своей бабки старую простыню. Включил пионер Володя проектор, навел на экран-простыню электрический свет, а с него на пол артист Лякин – брык, здравствуйте вам! Отряхнулся и к двери направился. А пионеры ему:

– Вы кто такой будете?

– Я, – говорит Лякин, – артист-активист из «Синей Блузы», участник кинотрюка, по техническим причинам несколько задержался. Вы бы, ребятки, мне сказали, как отсюда до улицы Розы Люксембург быстрей добраться, а то дома небось волнуются.

А ребята стоят напуганные таким появлением артиста и сказать ничего не могут. Только пионер Володя П. подходит к Лякину и спрашивает:

– А Вы, дяденька, не шпион случаем? У нас в городе нет такой улицы. У нас в городе разные улицы есть: Клары Цеткин, Сакко и Ванцетти, Лассаля, Бебеля, а Розы Люксембург – нет.

– Как нет? – удивился Лякин. – Она аккурат над речкой в три дома.

– А у нас над рекой улиц нет. В нашем городе над рекой Парк Победы.

– Какой такой победы?

– Как какой победы? В Великой Отечественной войне.

– Какой еще войне? Вы что, ребята, смеетесь?!

Но пионерское звено без всякого смеха навалилось на явного шпиона и доставило его в ближайшее отделение милиции (так было написано в газете).

Доблестные работники милиции долго мучились над выяснением личности никому не известного артиста. В качестве свидетеля разыскали изобретателя давнего кинотрюка товарища Розенблята, хотя он по паспорту оказался совсем не Розенблят, а Розенблюм, и он, несмотря на свой преклонный возраст, признал все-таки личность Лякина. Старый изобретатель даже прослезился:

– Теперь, – говорит, – я спокойно умереть могу, а то мучило меня отсутствие среди нас артиста Лякина!

– А что же, – спрашивает Лякин, – мне теперь делать?

– Перво-наперво, – отвечают ему компетентные лица, – уплати профвзносы за двадцать лет своего отсутствия и давай вкалывай!

Ну, в общем, Лякин взял денег в долг, погасил задолженность и стал работать на предложенном ему месте. А определили Лякина смотрителем аттракционов в Парке Победы. Стал Лякин работать, но полной гармонии в его жизни не наблюдалось – трудно было ему сживаться с окружающей его жизнью.

И вот в свободное время, которого у него было предостаточно, уходил он на крутой берег, садился над речкой и, задумчиво глядя вдаль, хорошо поставленным артистическим голосом пел про паровоз, который бежит впереди, у которого остановка в Коммуне, что нет у него другого пути, а руках у них винтовка.

Два рассказа, соединенные в один

Действие, параллельное реальности

рассказ первый

Утром дождь опять безжалостно колотил по железной крыше дома, стоящего напротив, как будто в цирке сотни дрессированных зайцев били по барабанам, то все вместе разом, а то вразнобой. Стук дождя окончательно разбудил Веру Сергеевну, хотя ей казалось, что она уже давно не спит. Несколько минут она не открывала глаза, представляя себе этих дурацких зайцев. Потом поняла, что уже больше не заснет, и раздраженная тем, что опять не выспалась, решила вставать.

– Теперь дождь сорок дней будет лить. Вчера Самсон был дождливый – это уж точно зарядит.

Голос Нины Спиридоновны дребезжал так же противно, как и чайная ложка на блюдце чашки, которую она передавала Вере Сергеевне своей дрожащей старой желтой рукой, сплошь покрытой большими веснушками, похожими на кружочки жира в тарелке остывшего супа.

«Опять забрюзжала… Ведь это все на зло мне говорится! Что я сама про Самсона не знаю… Да черт с ним… Пусть хоть все заливает… А вот кофе она никогда не научится варить! Никогда!»

С этими мыслями, бросив недопитый кофе, Вера Сергеевна резко встала из-за стола.

– Вы опять ничего не ели.

– Спасибо, я не хочу.

«Только бы не стала уговаривать и пичкать. Не выдержу и обязательно нагрублю ей. Впрочем, глупо, что я так срываю свое зло. Удивительно глупо. А как этот новоявленный Мейерхольд на мне зло вчера срывал во время репетиции! Да и что бы там ни говорили… Он срывал на мне зло! Он ненавидит меня! Ему, видите ли, кажется, что я абсолютно не понимаю его замысла. Да, не понимаю. Не воспринимаю. Не одобряю. Все это мура собачья! Жаль, что сдержалась, а не сказала это ему прямо в глаза».

Вера Сергеевна вошла к себе в комнату, легла на кровать поверх одеяла. Посмотрела на часы, в запасе было еще минут сорок. До подробностей вспомнилась вчерашняя репетиция, неприязнь друг к другу, дошедшая до откровенности:

– Да поймите, Вера Сергеевна, что Чехова уже так играть нельзя! Вы его играете, простите за упрощение, по ремаркам! Да все, что сейчас разыгрывается Вами с Ипполитом Михайловичем – вещи первого порядка. Это просто неинтересно. Я уже говорил: выясняется, что Вы никогда не любили своего мужа, потому что до замужества еще не знали, что такое любовь, а когда стали жить с ним, тогда только поняли, что Ваше чувство к нему никак нельзя назвать любовью. А любовь в Вас, в красивой молодой женщине стала просыпаться вот так… Вернее, жажда любить! Но это чувство отдать Вы не можете, уже не хотите. И вот появляется этот седеющий красавец. Вам кажется, что это как раз тот человек, которого Вы ждали, для которого были скоплены Ваши сокровища, так трудно Вам давшиеся. А он, оказывается, болтун, полковой бонвиван. У него в каждом городе, где стоит его полк, трагический романчик. Не жена его доводит, а он ее довел до такого состояния. У него две дочки, которым он не уделяет никакого внимания. Он бежит из дома и всю жизнь в чужих гостиных болтает о счастливой жизни, которая будет через двести или триста лет, но для ее возникновения ровным счетом ничего не делает, палец о палец не ударяет. Да, Ипполит Михайлович – болтун, красивый и очаровательный, но Вы его не сыграйте впрямую болтуном, а сделайте так, чтобы я в зале это почувствовал. Надо играть еще и действие чувств своих героев, параллельное реальности! Оно всегда существует рядом с видимым. Ну ведь не может же Александр Петрович спокойно говорить: «Маша – хорошая и честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу…» Ведь все это не так! Ведь все же наоборот: «Моя жена мне готова изменить! Маша меня не любит! Я страдаю!» Но с Александром Петровичем самый простой поворот. Тут и нашему пожарному Грише даже все ясно. А я хочу, чтобы зрителю было ясно, что Вы, Вера Сергеевна, чем больше отдаетесь своим чувствам, тем больше понимаете, что Ваш избранник такой же, как и все, и, если бы его полк не ушел так неожиданно, он надоел бы и Вам своим философствованием, как Ваш муж надоел назидательными поучениями. Вы это начинаете понимать, вернее, Вы уже знаете это и говорите ему: «А, впрочем, мне все равно!» и закрываете лицо руками. Вы уже не можете, а правильнее будет сказать – уже не хотите останавливаться. Вы отдаете ему все. Он делает Вас нищей. И Вы прекрасно знаете, что ни в какую Москву Вы не уедете. Никогда. И музыка в финале звучит для Вас совсем не бодро – это траурный марш по уходящему из Вашей жизни чему-то важному, что никогда уже не повторится, да и вообще оно не состоялось. Да, не состоялось. Это очень важно сыграть. У них ни у кого ничего не состоялось. И если драматургию Чехова сейчас кто-то не воспринимает, так это из-за того, что его герои морально несостоятельны сегодня. Они пассивны: отдают вырубать любимый вишневый сад, плачут «В Москву! В Москву!», а не едут. Треплев и Иванов убивают себя. Только дядя Ваня стреляет. И стреляет не в Серебрякова, нет! Он единственный выстрелил в окружающую его жизнь. А если сыграть Чехова так, как Вы сейчас его играли, то надо смеяться над Войницким, что он с двух шагов промахнулся и не попал в Серебрякова. Ну да ладно, на сегодня все. Завтра начнем с финала. Спасибо, репетиция окончена.

Вере Сергеевне показалось, что она вспомнила все слово в слово.

«Сейчас приду в театр, пойду к главному и откажусь от роли! Я не могу играть то, что не понимаю. А, главное, не хочу! Какой шум начнется в театре по этому поводу!»

Она представила бородатое лицо режиссера.

«И пусть! Пусть этому Малюте Скуратову объяснят, кто есть кто!»

Вера Сергеевна скинула с себя халат и пошла в душ. Напористые струйки приятно закололи плечи, грудь, спину. Захотелось вот так голой выбежать под дождь и стоять долго-долго где-нибудь в поле или на берегу моря, или высоко-высоко в горах. Она смотрелась в зеркало, чуть запотевшая поверхность которого размывала четкость, как на картинах Ренуара. Вера Сергеевна подумала об этом и осталась очень довольна своим сравнением, а потом подумала, что Боря поступил ужасно глупо, когда ушел от нее. Ведь им было так хорошо вместе, а главное – всегда так просто. Она заранее знала тот день, когда он ей скажет, что любит ее. И все так и произошло именно в тот самый день.

Он ей сказал: «Верочка, я люблю тебя!» И это было так просто и естественно. Яблоко созрело и упало на землю, но ведь оно всегда падает на землю, когда созреет. А потом, правда, он опять же просто сказал: «Верочка, я люблю другую!» и ушел. Но почему же тогда она даже не подозревала и не чувствовала, что может настать такой день? И Вера Сергеевна подумала, что Борис ушел от нее, быть может, потому, что всегда все было уж очень просто. Как там этот бородатый Малюта говорил вчера: «…действие параллельное реальности». Она жила всегда только в реальности, а у Бориса было еще и это чертово параллельное действие. Ну и пусть, ей даже противно об этом думать. Но несмотря на то что они вот уже пятнадцать лет живут врозь, несмотря на ее отношения с другими мужчинами, она любила только Бориса. И до сих пор любит только его.

Статуя под дождем

рассказ второй

Лето было такое же дождливое, как нынешнее. Верочка отдыхала в очень хорошем доме отдыха под Москвой, куда ее устроил известный режиссер, в фильме которого она только что снималась. Это была первая Верочкина главная роль в кино. Фильм уже прошел по всем экранам, ее все узнавали, и здесь она была тоже в центре внимания. Публика отдыхала в основном солидная, в годах, и Верочке было скучно, хотя она не хотела себе в этом признаваться. Мужчины, которые пытались за ней ухаживать, казались ей надоедливыми старцами, но несмотря на это своим вниманием доставляли ей немало радости. А когда волны восторженных комплиментов вдруг на время утихали, Верочка тотчас же пыталась снова привлечь к себе внимание и делала это быстро и просто, не прилагая никаких особых усилий.

Так тянулись длинные дождливые дни. Кто-то уезжал, но приезжали новые отдыхающие, и круг почитателей Верочкиной молодой красоты и таланта не уменьшался.

Среди отдыхающих был крупный ученый, поговаривали, что с мировой известностью, который не примыкал к этому кругу. Как могло показаться со стороны, он даже избегал Верочкиного общества. Она несколько раз пыталась вовлечь его в свою компанию, но у нее ничего не получилось. Однажды он очень быстро обыграл ее в шахматы, хотя все мужчины здесь в доме отдыха всегда ей проигрывали, а потом стал с ней говорить о чем-то как ей показалось неинтересном и скучном. На его вопросы она не могла ответить так складно, как бы ей хотелось, и это даже испортило ей настроение на несколько часов. Но больше всего ученый обижал Верочку тем, что всегда уходил из гостиной, когда она начинала петь. А петь ее уговаривали часто. Петь она любила, пела хорошо, свободно и поэтому было неприятно, что можно так пренебрежительно относиться к ее пению. И хотя кто-то потом сказал, что этот странный человек, уходя из гостиной, спешит в сад и слушает ее стоя под дождем у открытого окна, Верочка почти не обратила на это никакого внимания, так как твердо уже решила, что ученый ей абсолютно неинтересен.

Парк размяк от дождя, как картонная декорация. Трудно было представить, что по его разбухшим дорожкам можно гулять, что через поникшую и побитую дождем листву деревьев может светить солнце, что зыбкая поверхность пруда может быть гладкой и отражать синее небо с несущимися по нему былыми пятнами облаков.

Серая дождливая стена за окнами заволокла все, и Верочка подумала, что, возможно, так будет до конца ее отдыха, не удастся даже погулять по лесу и в поле, сходить искупаться на речку… Почему же ей так не везет с погодой?

Раздавшийся сзади нее незнакомый голос отвлек ее от грустных мыслей о потерянном отдыхе. Она обернулась и увидела стоящего перед ней ученого. Он явно был чем-то возбужден. Пышная копна его седеющих волос была мокрой от дождя. Струйки воды стекали по нервному остроносому лицу. Серый костюм от воды был почти черным.

– Вера! – сказал он глухим низким голосом, так несоответствующим его небольшой худой сутуловатой фигуре. – Не удивляйтесь, мне надо с Вами… – и запнулся, как бы поймав на лету слово, которое вдруг решил не произносить. – Я хочу Вам кое-что показать, кое-что необыкновенное, но для этого нам необходимо выйти в парк. Правда, там холодно и идет дождь, но это необходимо. Я Вас очень прошу!

Верочку до этого никто никогда не называл Верой. Она для всех всегда была Верочкой и вдруг так резко, сухо – Вера! Не дожидаясь ответа, он крепко взял ее за руку и буквально потащил к двери. Верочка так растерялась, что не знала, как ей реагировать на все это. Но неожиданно для себя подчинилась и молча пошла следом за ним. Он не выпускал ее руку из своей, быстро шагая чуть впереди, почти не выбирая дороги среди больших и глубоких луж. Она еле поспевала за ним, промокшая, удивленная, ничего не понимающая. Ей хотелось вырвать руку, сказать ему строго что-нибудь очень обидное и убежать скорее обратно в дом, где сейчас так тепло и уютно, оставив его одного посреди мокрого холодного парка, но она все-таки послушно шла за ним.

Белая мраморная статуя, около которой они остановились, когда-то стояла посреди каменной беседки. Теперь от нее осталась лишь нижняя часть колонн, которые как огарки оплывших гигантских свечей торчали из почерневшей прошлогодней травы. Грациозным движением руки мраморная богиня вынимала стрелу из колчана, висящего у нее за спиной. Половина головы была отбита, а на оставшейся части лица уцелели только губы, полуоткрытые в беспомощной улыбке, несмеющие произнести ни стона, ни вопля отчаяния. Время запрокинуло статую назад, создав ощущение остановившегося мгновения падения. Столетиями погибающая, но не сдающаяся ни перед чем вечная красота. Складки короткой туники, не закрывающие тело во всей его обнаженной привлекательности, грудь, что была совершеннее египетских пирамид, и все это живет и еле движется, перерождаясь в безмолвные звуки прекрасных видимых мелодий.

Щетки дворников ритмично сбивали потоки воды, текущие по лобовому стеклу, то справа налево, то слева направо, делая его поверхность муаровой. Вера Сергеевна вспомнила статую под дождем, себя вымокшую до нитки и странного ученого, действительно мирового светилу, который, встретившись с ней много лет спустя на каком-то приеме, подошел и сказал: «Вера Сергеевна, Вы не забыли мое объяснение Вам в любви?» Хорошенькое объяснение! Она после него простудилась так, что несколько дней пролежала с температурой в кровати. Странно, почему она сегодня все это вспомнила? Ведь почти никогда не вспоминала. Никогда. Нет, нет, а в Лувре? Да, точно, в Лувре, когда увидела Венеру Милосскую, вспомнила и падающую статую, и ученого, сказавшего много лет спустя «мое объяснение Вам в любви». Он уже тогда стал совсем стариком. Может быть, в ее жизни это было самое лучшее объяснение в любви.