Попал в историю! 70 необычных способов стать знаменитым

Михаил Чумалов

Попал в историю! 70 необычных способов стать знаменитым

© Чумалов М., текст, 2026

От автора

Факты истории, как её учат в школе, это события, изменившие мир, это деяния людей великих, оставивших на земле яркий след. Одновременно с ними люди простые и безвестные рождались и умирали, пахали землю и перевыполняли годовой план, скитались по планете, совершая подвиги и мелкие глупости, попадали в различные истории. Лишь очень немногим из них посчастливилось попасть в Историю с большой буквы.

Были среди них чудаки, одержимые никому тогда не нужными идеями, над которыми смеялись современники. Лишь годы спустя выяснилось, что именно эти люди создавали мир, в котором мы живём сейчас. Были и те, кто оставил за собой острое слово, меткое выражение, ставшее крылатым, или текст, переживший время.

Были и такие – и их немало – кто, оказавшись в опасных обстоятельствах, на грани гибели, бросил вызов судьбе, стихиям и невзгодам и вышел победителем. Иные прославились поступками и достижениями, на первый взгляд бесполезными и даже подчас нелепыми, но повторить их мало кому под силу. Наряду с ними свои имена в истории оставили удачливые жулики, изобретательные мистификаторы и ловкие авантюристы, у которых получалось успешно морочить головы честным людям. Другие – напротив – отметились на скрижалях благодаря беспримерной глупости и доверчивости, или выдающейся спеси и зазнайства. Третьим же просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Или не повезло – это как посмотреть. В истории случалось всякое.

Оказались героями этой книги и люди, всем известные, но не из-за тех деяний, за какие их имена вписаны в учебники, а по другим, подчас не очень серьёзным причинам. Даже самым великим свойственно иногда попадать в смешные ситуации.

Впрочем, как вы сможете сами убедиться, прочитав эти заметки, в историю могут попасть благодаря стечению обстоятельств не только люди, но и вещи, явления и события, на первый взгляд малозначительные. Здесь вы найдёте среди прочих рассказы о денежной купюре, золотой ванне, потасовке на хоккейной площадке, антиалкогольном мероприятии и даже о дне календаря. Хотя, в конечном итоге, они достойны упоминания в этой книге тоже благодаря людям – известным, малоизвестным или совсем неизвестным широкой публике.

В книге собраны факты, большей частью не столь важные, чтобы удостоиться упоминания в учебниках. События подчас курьёзные или просто смешные. Но они – тоже ниточки в ткани истории, без которых её рисунок не будет столь ярким и многоцветным. Порой они характеризуют свою эпоху лучше, чем факты из учебников. А если присмотреться внимательно – то и нашу эпоху тоже. Почему? Да потому, что в них отражена сама суть человеческой природы, а она неизменна.

Родина слонов

Ещё не так давно Россия была родиной всего, что только есть полезного. Начиная со слонов и снежного человека и заканчивая паровозом, самолётом, радио и электрической лампочкой.

Потом вдруг выяснилось, что радио изобрёл Маркони, лампочку – Эдисон, паровоз создали англичане, а первый самолёт подняли в воздух братья Райт. Далее оказалось, что и схему первой атомной бомбы мы позаимствовали у американцев, и даже наш национальный напиток водку привезли на Русь итальянцы в средние века. Это стало ударом по патриотическому чувству обывателя: не может оно мириться с тем, что мы первые не во всём на свете.

Впрочем, это самое чувство иногда застилает здравый смысл и у самых образованных людей. И не только в России.

…Французский геометр и астроном Мишель Шаль, глава кафедры высшей геометрии Сорбонны в середине XIX века, был действительным или почётным членом Парижской, Берлинской, Петербургской, Брюссельской, Римской, Мадридской и ещё десятка академий и научных обществ Старого и Нового света. В его честь названа теорема Шаля. Его имя внесено в список семидесяти двух величайших учёных Франции, который можно увидеть на первом этаже Эйфелевой башни. Хотя в истории оно осталось не только благодаря научным трудам. Но в первую очередь из-за выдающего патриотизма учёного и столь же беспрецедентной доверчивости.

15 июля 1867 года Шаль публично огласил на заседании Парижской академии наук ранее неизвестные письма Блеза Паскаля к английскому химику Бойлю и Исааку Ньютону, а также письма от матери Ньютона, в которых она благодарит Паскаля за заботу, проявленную к её молодому сыну. Из писем было ясно, что это Паскаль, а не Ньютон, впервые сформулировал закон всемирного тяготения и зачем-то поделился им со своим юным корреспондентом. А Ньютон, мол, выдал это открытие за своё.

Это заявление произвело фурор. Коллеги рукоплескали Шалю. Наконец-то «острый галльский смысл» утёр нос «сумрачному германскому гению» чопорных англичан. Однако нашлись скептики, которые засомневались, что маститый учёный стал бы делиться открытиями с двенадцатилетним школяром. Издатель трудов Паскаля тоже утверждал, что рукописи – грубая подделка. В письмах нашли массу нестыковок. Паскаль с лёгкостью пользовался терминами и понятиями, которых не было в его время, и говорил о вещах, ещё не известных науке. Почерк писем был не похож на почерк Паскаля в сохранившихся манускриптах. Смущали и бытовые детали: так, в письмах упоминался кофе, который европейцы узнали спустя семь лет после смерти учёного.

Возмутились и иностранцы – англичане, голландцы, итальянцы: если признать рукописи Паскаля подлинными, то историю науки, да и вообще историю, пришлось бы переписать.

В ответ Шаль притащил в Академию целый ворох переписки Паскаля с Ньютоном, Галилеем, Гюйгенсом, Мариоттом, Ферма и другими учёными, которая подтверждала, что Паскаль задолго до Ньютона занимался изучением гравитации. Но объяснить, откуда у него эти раритеты, Шаль отказался. В ответ на возражения оппонентов он на каждом заседании Академии, как фокусник из рукава, доставал очередную пачку документов, подтверждающих французский приоритет.

Дальше – больше. Вскоре на свет появились автографы Людовика XIV, Жанны Д’Арк, Мольера, Декарта, Шекспира, Данте и многих других знаменитостей, включая даже письма Александра Македонского к Аристотелю и Клеопатры к Юлию Цезарю. На недоумённые вопросы, почему иностранцы и древние авторы писали на французском языке, близком к современному, у академика тоже нашёлся ответ. Мол, это переводы, сделанные в XVI веке Франсуа Рабле, и их подлинность удостоверена самим Людовиком Четырнадцатым, чему тут же нашлось подтверждение в представленных Шалем письмах «короля-солнце».

Мнения «бессмертных» разделились. Сторонники Шаля в Академии, среди которых был будущий президент Франции Адольф Тьер, как и сам геометр, указывали на то, что ни один человек, даже самый образованный и трудоспособный, не смог бы изготовить такое число не противоречащих друг другу документов. Да и выглядели они вполне достоверно: чернила пожелтели, бумага соответствовала времени и имела следы пребывания в воде. Скептики же требовали создания комиссии для более тщательного изучения архива. Дискуссия продолжалась два года и закончилась решительной победой Шаля.

5 апреля 1869 года на очередном заседании Академии её несменяемый секретарь заявил, выражая мнения большинства академиков, что рукописи «носят в себе признаки подлинности, ибо нигде нельзя было открыть следов отсутствия связи между ними, каковые непременно бы обнаружились, будь они подложны». Никто не смог бы писать о таких сложных вещах в духе великих людей. «Какому-нибудь жалкому обманщику, – говорил секретарь, – без сомнения, было бы трудно возвыситься до благородной простоты Людовика Четырнадцатого». Это был триумф Мишеля Шаля и французской науки.

А вскоре грянул скандал. Один из дотошных академиков обнаружил, что текст нескольких записок Паскаля и писем Галилея из архива Шаля слово в слово совпадает с выдержками из книги Савериена «История новых философов», изданной в 1761 году. Скептики настояли на создании комиссии. Выводы её были однозначны: то, что Шаль считает письмами великих людей эпохи Возрождения, – просто выдержки из различных книг Вольтера, Дидро, Савериена и других авторов XVIII века. Флорентийские эксперты, которым отослали несколько писем якобы Галилея, тоже признали их грубой подделкой.

Только тогда Мишель Шаль вынужден был открыть происхождение рукописей. Письма ему передал мелкий клерк Дени Врэн-Люка. Якобы тот получил их от неназванного наследника некоего графа Буажурдена, роялиста, погибшего при кораблекрушении во время бегства в Америку вскоре после революции. А тому коллекцию передал сам Людовик Шестнадцатый, не желавший, чтобы она оказалась в руках якобинцев. Теперь один из наследников графа пожелал негласно продать архив, если мсье Шаль сохранит в тайне его происхождение, а Врэн-Люка выступил посредником.

За несколько лет мсье Шаль потратил 140000 франков, чтобы купить 27000 документов из этого архива. В нём, кроме уже упомянутых, нашлись автографы Рабле, Расина, Мильтона, Аттилы, Птолемея, Колумба, Архимеда, Платона, Понтия Пилата, письмо Эсхила к Пифагору и даже послание древнеримского ботаника Кастора к Иисусу Христу, а также рукописи многих других исторических лиц, коих оказалось общим числом 660. Было там и письмо Марии Магдалины к воскресшему Лазарю, в котором она почему-то восхваляет ум галлов. Не распознать подделки мог только истинный патриот Франции.

В дальнейшем выяснилось: никакого графа Буажурдена не существовало. Ловкий мошенник Врэн-Люка за восемь лет лично написал все эти документы на чистых листах, вырезанных из старинных фолиантов, чернилами, состав которых он изобрёл сам. А также взял у доверчивого геометра задаток за ещё 3000 писем, которые пока не успел подделать.

И что же? Даже когда афёра раскрылась, и дело уже шло к суду над фальсификатором, мсье Шаль отказывался верить, что его попросту надули. До последнего он твердил, что происхождение документов – дело тёмное, но они подлинные, и больше всего опасался, что бесценные раритеты утекут за границу.

А теперь оставим в покое доверчивого учёного: он своими трудами заслужил место в истории, и обратимся к личности второго виновника этой скандальной истории, того, кого во Франции назвали «королём фальсификаторов».

Дени Врэн-Люка родился в провинции в бедной семье подённого рабочего и служанки. Он получил весьма скромное образование и с детства вынужден был зарабатывать на жизнь. Однако тяга к учению, любовь к чтению и к истории преследовала его всю жизнь. Ему удалось поступить в Сорбонну, но денег на обучение не было, и Врэн-Люка пришлось вернуться домой и работать то судебным клерком, то служащим ломбарда, то помощником в адвокатской конторе. Свободное время он проводил в библиотеках за чтением старинных книг. Все его знания – они были довольно обширны, но хаотичны – молодой Дени получил самостоятельно. Его мечтой было место библиотекаря, и с этой целью в 1852 году он отправился в Париж. Но устроиться в какую-нибудь столичную библиотеку не удавалось: ни латыни, ни греческого Дени не знал и диплома об образовании не имел.

Поворот в его жизни наступил, когда ему удалось устроиться в бюро генеалогий некоего Леттелье. Там желающим доказать своё благородное происхождение составляли родословные. Дени поручили искать клиентов. Он стал неплохо зарабатывать и получил возможность посещать лекции в Сорбонне. Тогда же он приобрёл первый опыт фальсификации документов. Некий маркиз пожелал подтвердить своё родство с жившим в начале XVI века кардиналом Антуаном Дюпра, канцлером и воспитателем Франциска Первого, но необходимых доказательств в архивах не нашлось. Нет – и не беда, – решил Дени. Он отправился в библиотеку, тайком вырвал из старой книги чистый лист и состряпал нужный документ. Заказчик ничего не заподозрил и остался доволен.

С этого момента начинающий фальсификатор занялся – пока только забавы ради – подделкой старинных рукописей. Он придумал состав чернил, способы состаривания бумаги, осваивал манеру письма людей средневековой эпохи, специфические языковые обороты. Всё это пригодилось, когда будущий мошенник познакомился с геометром Шалем.

Почему «бессмертный» водил знакомство с мелким служащим, объясняется просто. Они были земляками, родом из департамента Эр и Луар. Как-то раз академик рассказал своему молодому другу, что хотел бы собрать для Академии архив древних рукописей. Врэн-Люка сходу сочинил байку про утонувшего графа и его коллекцию, и вскоре передал Шалю письмо якобы Мольера, а потом ещё автографы Рабле и Лафонтена. Поначалу исключительно ради шутки, – так он утверждал в своих мемуарах, написанных в тюрьме. Мол, он был намерен открыть Шалю свою проказу и вместе с ним над ней посмеяться. Но, видя, с каким патриотическим энтузиазмом академик принял эти грубые фальшивки за правду, пройдоха понял, что на этом деле можно хорошо заработать. Что было дальше – вы знаете.

Врэн-Люка приговорили к двум годам тюрьмы и штрафу в 500 франков – ровно столько же мошенник получил от Шаля за самое первое проданное ему письмо Мольера. На суде он защищался просто: мол, патриотический восторг, который доставила Шалю его продукция, стоил ста сорока тысяч.

Полёт нетрезвой Валькирии

3 июня 1969 года трое простых питерских рабочих – супруги Иван и Галина Селивончик и брат Галины Юрий Васильев – совершили попытку захватить гражданский самолёт, чтобы бежать в Финляндию.

Угоны самолётов тогда были ещё делом редчайшим, никакого досмотра в аэропортах не проводилось. Угонщикам удалось пронести в ручном багаже целый арсенал – автомат ППШ, обрез, гранаты – на борт, отправляющийся из Ленинграда в Таллин. Но экипаж оказал сопротивление: в перестрелке был тяжело ранен радист. А главарь бандитов Иван уже на земле был застрелен пограничниками при попытке ареста.

Насколько я знаю, это был первый в СССР инцидент с угоном самолёта, при котором пострадали люди.

Но не первый вообще. Ровно за пятнадцать лет до этого, в начале июня 1954 года, в авиагородке нынешнего аэропорта «Северный» в Новосибирске тоже был угнан пассажирский самолёт. Точную дату события мне установить не удалось, да и многие детали тоже: по правилам того времени документы о подобного рода лётных инцидентах были засекречены. Хотя этот случай трагических последствий не имел, а был, скорее, комическим.

Дело началось банально. Бортмеханик пассажирского ИЛ-12 Владимир Поляков поссорился с женой и переехал от неё в общежитие. За час до ночного вылета его рейса в Москву он решил сходить домой и выяснить с супругой отношения, благо дом, где они с женой занимали комнату, находился тут же, на территории авиагородка. Поляков хлебнул для храбрости немного спирта, предназначенного для антиобледенительной обработки крыльев, купил букет цветов и… Дома он застал не только супругу, но и командира своего воздушного судна. В этом не было ничего необычного: пилот жил в той же квартире, что и семья бортмеханика. Появились ли у Полякова веские причины заподозрить неверность, или она привиделась его не совсем трезвым глазам – история умалчивает.

Так или иначе, разгорячённый ревностью и алкоголем механик вернулся в самолёт, заправленный и дожидающийся экипажа на стоянке. Там он добавил спирта уже изрядно, сел в кресло пилота, включил двигатели и в одиночку взлетел. На недоумённые вопросы диспетчеров по радио он на чистом матерном языке отвечал, что намерен «вмазать» свой ИЛ в окна изменщицы. На земле началась паника. Срочно эвакуировали жильцов нескольких домов. Людей выставили из квартир, не дав толком одеться, и они толпились на улицах городка, с ужасом наблюдая, как самолёт Полякова, подобно разъярённой Валькирии, кружит в ночном небе.

Несколько раз он заходил на «цель», но в последний момент взмывал вверх. Не то лже-пилот не мог решиться на смертельное пике, не то ему не удавалось выйти на нужную траекторию: этого с земли понять не могли. Временами Поляков пролетал на «бреющем» так низко, что воздушный поток сшибал с ног и катил по земле прохожих.

О происходящем доложили в Москву, в Главное управление Гражданского воздушного флота. Там посоветовали уговорить Полякова посадить самолёт. Но тот, почувствовав свою власть над машиной, совсем распоясался. Выделывал на ней едва ли не фигуры высшего пилотажа и по ходу дела совершил совсем уж невероятное: на тяжелом самолёте ювелирно пролетел в узкий просвет между тремя высокими постройками, лишь вильнув крыльями. Тут-то и вспомнили, что Поляков – бывший военный лётчик: в годы войны служил бортмехаником на военно-транспортном Ли-2.

Шли часы, но Поляков уговорам не поддавался, кружил и кружил над аэропортом. Под конец пролетел так низко над диспетчерской вышкой, что сбил с неё антенну, изрядно напугав собравшееся там начальство. Только тогда из Москвы пришёл приказ – «сбить хулигана!» Подняли истребители, но увести Полякова от аэрогородка не получалась, а сбивать пятнадцатитонную машину над жилыми кварталами не решились. Тем временем начало светать, а Поляков стал трезветь. Поняв, что зашёл слишком далеко, он мастерски посадил самолёт и сдался.

Времена были далеко не вегетарианские, и, хотя никто не пострадал, воздушному хулигану присудили «вышку». За хищение социалистической собственности в особо крупном размере и «экономический саботаж».

Спас незадачливого угонщика сам Сергей Ильюшин, главный авиаконструктор Советского Союза. Он внимательно изучил детали «полёта Валькирии». Оказалось, что ИЛ-12 столь надёжен и прост в управлении, что с ним смог справиться даже пьяный дилетант, не имеющий практики пилотирования. И не просто справиться – нетрезвый бортмеханик своими воздушными пируэтами открыл возможности самолёта, неизвестные его создателям. «Да его наградить надо», – резюмировал Ильюшин. Заступничество авторитетного авиастроителя возымело действие: отсидев три года, бортмеханик вышел на свободу. Помирился ли он с женой, мне неизвестно.

Парадокс, но история, начавшаяся как фарс, повторилась в виде трагедии через много лет. В ноябре 1976-го в том же Новосибирске некий – его имя скрыто в архивах следствия – последователь Полякова «вмазал»-таки свой АН-2 в окна квартиры то ли неверной жены, то ли злобной тёщи – тут версии расходятся. И хотя в цель он не попал (помешало дерево), от взрыва и пожара погибли, кроме самого пилота, двенадцать человек.

С начала 70-х угонять самолёты стали с пугающей регулярностью. Не из ревности, конечно, а чтобы навсегда покинуть страну победившего социализма. Пришлось даже ввести в УК новый состав преступления, вооружённую охрану на рейсах и меры безопасности в аэропортах. Но угоняли всё равно ежегодно. Самые шумные и кровавые истории были ещё впереди.

Когда пробка согрешит со штопором…

Человек жаждущий всегда найдёт повод выпить, будь то день взятия Бастилии, весеннее равноденствие или победа России над Андоррой в кёрлинг. И всё же, согласитесь, куда приятнее выпивать по поводам тематически близким, как, например, день рождения водки или годовщина изобретения пробки с винтом. Это наполняет действо смыслом и пафосом.

Спешу обрадовать любителей национального вида досуга: на исходе лета есть прекрасный повод откупорить бутылочку-другую. 24 августа 1795 года миру был явлен штопор. Точнее, в этот день британскому писателю и священнослужителю Сэмюэлу Хеншаллу был выдан первый патент на столь необходимое человечеству изобретение. Англичане и тут опередили весь пьющий мир. «Это новый метод применения винта, увидев который, каждый человек удивится, что сам до такого не додумался», – написал изобретатель о своём детище.

Преподобный Хеншалл был викарием церкви в лондонском Ист-Энде, государственным экзаменатором в Оксфорде и автором нескольких книг по истории Англии и английскому языку, но особыми достижениями на этих поприщах не отметился. Сейчас бы о викарии никто не вспомнил, если бы не штопор. О нём, как главном деле жизни этого человека, говорит и надпись на мемориальной доске на его могиле.

Эпохальное значение этого изобретения, сравнимого с открытием способов добычи огня и магических свойств колеса, оценит каждый, кто хоть раз пытался протолкнуть пальцем пробку в длинное горлышко мозельского или токайского.

Будь я королём, я бы повелел своим подданным наряду с мобильным телефоном и ключами от дома всюду носить с собой штопор, чтобы не ударить в грязь лицом. Тем более, исторический прецедент имеется. Каждый сайт, посвящённый истории штопора, радостно сообщает, что он входил в обязательную амуницию наполеоновского солдата. Мол, император, который и сам был большим любителем шамбертена, заботился, чтобы его солдатам не только было чем воевать, но и чем победу отметить. Правда, они забывают упомянуть, что штопор, вероятнее всего, был нужен не для бутылок, а для извлечения пуль из ружейных и пистолетных стволов. Бутылку бравый вояка и так откроет, если надо.

Как человечество существовало до 1795 года, ума не приложу. Впрочем, проведя некоторые изыскания, я узнал, что штопор был знаком людям и раньше. Им пользовались европейские модницы, чтобы открывать флакончики с духами, а также военные. Вино же хранили в бочках и разливали кувшинами, чтобы донести до стола. Стеклянные бутылки были предметом роскоши: хрупкими и дорогими. И только коварные англичане стали разливать французское вино по бутылкам, чтобы увезти его на свой остров. Они же додумались затыкать бутылки пробкой и, что логично, вынимать пробки штопором, как пулю из давшего осечку пистолета.

С тех пор было придумано не менее трёхсот различных разновидностей штопора и выдано сотни патентов на его усовершенствование. Как только не пытались доставать эту самую пробку, начиная от привычного нам буравчика и заканчивая крючком, который просовывали между пробкой и горлышком. Сейчас наиболее распространённой конструкцией является рычажный штопор, где пробка протыкается буравчиком, а вытягивается при помощи одного или двух рычагов. Но это для «чайников», а профессионалы предпочитают использовать так называемый «нож сомелье». Умение правильно обращаться с ним – настоящее искусство, которому учат.

Существуют и более хитрые конструкции. Например, штопор дворецкого, он же «цыганский». Две закруглённые пластины, которые вставляют между горлышком и пробкой, обхватывают ими пробку и вынимают её, не повредив. Если потом затолкать пробку обратно, никто и не догадается, что бутылку открывали.

Самую совершенную конструкцию рычажного штопора, как считают специалисты, предложил в 1978 году американский инженер Герберт Аллен. Сейчас такие продаются под маркой Screwpull. Причиной их появления, как водится, стала женщина. Когда Аллену надоело слушать жалобы жены на неудобство открывания бутылок для семейных обедов, он засел за работу и за четыре года создал свой шедевр, применив в нём материалы, использовавшиеся для производства истребителей Стелс. Открывать бутылочку таким – сущее удовольствие, пробка будто сама выскакивает из горлышка.

А для тех, кому даже пальцем пошевелить лень, технический прогресс предлагает электрический штопор или так называемый «швейцарский», состоящий из иглы для протыкания пробки и баллончика сжатого воздуха, который закачивается в бутылку и выталкивает пробку наружу. Короче, открыть бутылку сейчас не проблема, было бы только что открывать.

Но настоящая трагедия – это когда открывать есть что, а штопора под рукой нет. Ведь как говорят англичане, его изобретшие: «Вино не появится на свет, пока пробка не согрешит со штопором».

И в дополнение, раз мы уже коснулись животрепещущей темы открывания бутылок, нельзя не сказать пару слов и о нашем национальном напитке. Дело в том, что водку, как и другие разновидности «огненной воды», затыкать пробкой не принято. Ещё сотню лет назад их продавали в основном в розлив.

В этой связи считаю, что в один ряд с преподобным Хеншаллом надо поставить ещё одного благодетеля человечества – тоже англичанина Дэна Райлэндса. 10 августа 1889 года он запатентовал бутылку с винтовой пробкой.

Этот достойный человек был совладельцем стекольного завода в пригороде Барнсли. На этом самом заводе делали знаменитую «бутылку Кодда» с герметичной крышкой, позволяющей разливать газированные напитки. Дэн Райлэндс усовершенствовал изобретение своего компаньона Хирама Кодда – добавил винтовую нарезку на горлышко бутылки и крышку с винтовыми канавками.

Как это часто бывает с гениальными изобретениями, опередившими время, оно не принесло счастья своему создателю. Мир ещё не был готов к столь революционной идее. Предприятие Райлэндса обанкротилось, сам он пытался кончить жизнь самоубийством и в итоге умер в сумасшедшем доме. Винтовые крышки вошли в обиход только через полвека.

До наших широт гениальное изобретение умельца из Йоркшира добиралось почти век. В годы моей советской молодости в бутылки с «винтом» разливали разве что экспортную «Столичную» и «Посольскую». Считали, видно, что «винт» актуален только для слабосильных иностранцев. А наш человек, если уж открывает бутылку, то чтобы выпить её до конца. Поэтому для внутреннего употребления в ходу были металлические крышки с «козырьком» или вовсе «бескозырки».