Машинка

– Кто-то из знакомых? – заметив ее интерес к мерседесу, спросила Лида.

– Не знаю, может, опять показалось, – пожала плечами Лиза.

– А кто хоть?

– Да все этот антиквар странный.

– У которого машинку купила?

– Ну да. Постоянно мерещится. До сих пор не могу понять, как он мне ее всучил. Не иначе как загипнотизировал. Очнулась за столом, смотрю – стоит передо мной.

– Ох, Лизка, какие-то мы с тобой не такие, как все, – вздохнула Лида. – Каждая по-своему.

– Смахивает на тост.

– А у тебя, кстати, есть что выпить, чтобы зря не пропадал?

– Что – не пропадал?

– Тост! За излечение, которого требует не только тело, но и душа!

Про себя Лиза отметила, что Лиду, вроде бы, стало отпускать и та начала походить на себя прежнюю.

– Может, на всякий случай зайдем в магазин? – между тем предложила Лида.

– Обойдемся домашними запасами, а то я тебя знаю, – отрезала Лиза.

– Ох, чувствую, до конца жизни будешь мне припоминать.

– Только ближайший месяц, – голос Лизы звучал бесстрастно. – Чтоб лучше зашло.

– Бессердечная!

– Какая есть.

В это время светофор переключился на зеленый, и вместе с остальными пешеходами подруги пошагали на другую сторону Ленинского проспекта.

Когда они достигли «противоположного берега», у Лизы в рюкзаке зазвонил мобильник. Это был диспетчер техцентра, куда Лиза отдала свою «Весту». Сказал, что машина готова и ее можно забрать.

– Прямо сейчас? – радостно спросила Лиза.

– Прямо, – кратко подтвердил диспетчер голосом человека, которому до смерти надоело постоянно сообщать одно и то же.

– А чуть попозже можно?

– Можно.

– Буду в пределах часа.

– Можно и попозже. Мы через три закрываемся, – все тем же угрюмым тоном проявил неожиданную любезность диспетчер.

– Спасибо! Похоже, у вас сегодня все можно, – поблагодарила Лиза и, сунув телефон в сумку, радостно взглянула на Лиду.

– Ну хоть кому-то сегодня хорошо, – мрачно проворчала та.

– Хватит ныть, – снова приняла строгий вид Лиза. – Вот ключи. Еда в холодильнике. Холодильник где, знаешь. Только пить без меня не смей.

– Слушаюсь и повинуюсь! – сказала Лида, с тяжелым вздохом беря у Лизы ключи. – Смотри не задерживайся. А то одна я долго не выдержу.

– Постараюсь, – пообещала Лиза и, чертыхнувшись, снова полезла в рюкзак за телефоном, чтобы вызвать такси.

– Давай иди! – сказала она продолжавшей стоять на месте Лиде. – Пока я буду ездить, приготовь что-нибудь к ужину.

Лида молча повернулась и направилась в сторону Лизиного дома. Лиза стала набирать «Яндекс-go».

Выдача машины прошла быстро. Когда Лиза подписала все полагающиеся бумаги и заплатила пять тысяч за не покрытые страховкой мелочи, механик уже выкатил ее «Весту», которая выглядела по-заводски ново и напоминала нарядную выпускницу школы, ступившую в актовый зал, где вот-вот начнется последний в ее жизни школьный вечер. При взгляде на заднее крыло даже мысли не возникало, что совсем недавно оно подверглось постороннему механическому воздействию.

Из-за охватившей ее радости Лиза даже не спросила, какое ей поставили крыло: новое или выправленное старое. Она читала про лукавство страховщиков и авторемонтников и при получении машины собиралась не забыть про это, но забыла.

Поблагодарив механика и сев за руль, Лиза ощутила приятное единение со своей любимицей, которая, кроме того, была еще частью ее имиджа – наглядным проявлением самобытности на фоне общей приверженности ее окружения к иномаркам.

Техцентр располагался в конце Профсоюзной улицы, и до своего дома Лиза доехала довольно быстро. Но когда, запарковав машину, она бросила на нее прощальный взгляд, то увидела, что левое переднее колесо наполовину спущено.

– Этого только не хватало!

Лиза присела у колеса, чтобы понять причину его приспущенности, и обнаружила впившуюся в протектор острую железку, похожую на большой шип. Просто какой-то злой рок преследует ее с «Вестой»!

Лиза беспомощно оглянулась по сторонам, подсознательно ища глазами кого-нибудь, кого можно было бы попросить помочь с заменой колеса. Запаска слава богу имелась, но сама Лиза еще никогда к ней не прикасалась. Она знала, что для съема и установки колес используются домкрат и колесный ключ, но знание это было сугубо теоретическим.

– Черт, черт, черт! – Лиза сделала несколько глубоких вдохов и решила, что лучше сегодня ничего больше не предпринимать, оставить все как есть до завтра, а то, неровен час, еще что-нибудь приключится. Хоть завтра и суббота, но автосервисы работают, в том числе выездные.

Поднимаясь на свой этаж, Лиза пыталась понять, что больше ее сейчас расстроило: само спущенное колесо или опять выглянувшая из-за него какая-то мистика, уже не раз являвшаяся за последние дни. Она снова перебрала в памяти события, подпадавшие под эту рубрику: непонятный заход в антикварный магазин, более чем странная покупка машинки, неизвестно кем напечатанный текст, ожившая клавиша, а теперь еще – этот прокол.

Когда она вошла в квартиру, Лида уже вовсю хозяйничала на кухне. На плите аппетитно шипели две свиные отбивные, сдобренные специями, найденными в кухонных шкафах, с разделочного стола неслись ароматы свеженарезанного салата. На столе обеденном с надменным видом возвышалась еще не откупоренная бутылка «Киндзмараули», по обе стороны которой, на некотором удалении, как почетный караул, замерли два хрустальных бокала из набора винной посуды, доставшегося Лизе от бабушки.

– Пока ты ездила, я прочла твою заявку, – не поворачиваясь от стола, как бы походя, сообщила Лида.

– Шарила по квартире, как домушник-форточник! – с иронией прокомментировала Лиза.

– Рассчитывала выступить в роли медвежатника, но сейфа так и не нашла.

– Плохо искала!

– Возможно. Но дело не в этом, а в том, что заявка мне твоя понравилась. Случайно не Мопассан вдохновлял?

Лиза оторопело уставилась на Лиду.

– Это что, настолько явно, или мы уже, как сестры-близнецы, способны думать одно и то же?

– Скорее второе. Единственно историю гибели отца Стеллы я был дала несколько подробней и вместо того, чтобы сбрасывать его со скалы черт знает где, просто бы отравила.

– В смысле?

– В смысле способа убийства. Смотрела как-то документальный фильм с Хичкоком, где тот рассказывал, как они с соавторами, перебрав все способы убийства, пришли к выводу, что яд лучше всего, поскольку предполагает доверие жертвы к убийце, который должен принадлежать к ближнему кругу, – Лида повернулась к Лизе, явно испытывая удовольствие от своего предложения. Было похоже, что она уже позабыла о делах своих скорбных и всецело погрузилась в придуманную Лизой историю.

– Так считаешь? – рассеянно произнесла Лиза, которую немного кольнуло замечание подруги-редактора.

– Когда человек срывается со скалы, то, даже если это всего лишь несчастный случай, подозрение падает на тех, кто был рядом, и это сразу ограничивает круг вероятных убийц, хотя, конечно, и здесь можно много чего накрутить. А отравление не так очевидно и в глаза сразу не бросается. Это только в кино падают, схватившись за горло, после того, как чего-то хлебнут или получат отравленную стрелу, а в жизни – постепенное угасание. Следов меньше, а вариантов для интриги – больше.

– Я подумаю. Но только у меня уже две серии написаны, а погибший миллионер появляется лишь в воспоминаниях, да и то мельком.

– Подумай, подумай! Дурного не посоветую. Уж сколько сценариев через свои руки пропустила, со сколькими сценаристами пересобачилась! – Лида театрально вздохнула. – А мысли о гибели отца и мужа вполне могут продолжать преследовать Стеллу и ее мать. Ведь их и дальше может точить червь сомнение, что коварное убийство так и не было раскрыто и настоящий убийца разгуливает на свободе. Это, кстати, еще и дополнительное экранное время и еще одна сюжетная линия.

Лиза внимательно слушала Лиду. Когда та закончила свой разбор, она с нарочитой серьезностью взглянула на подругу:

– Учитывая твои познания в ядах и нездоровый к ним интерес, буду теперь с тобой осторожнее.

– И это правильно! – в тон ей согласилась Лида. – А теперь давай-ка за стол. А то уже все готово и, как говорится, водка стынет.

Усаживаясь за стол, Лиза вспомнила про спущенную шину.

– Не успела машину из ремонта забрать, как новая засада: колесо прокололось. Такое впечатление, что все это неспроста…

– Что – все? – не поняла Лида.

– То, что в последнее время со мной происходит, – Лиза уже в который раз перечислила ставшую казаться мистикой череду событий. – А до этого еще – болезнь Щегольского, компьютер с накопителем, исчезновение сценария… Надеюсь хоть, не навсегда. Студнев этот, который как чертик из табакерки… Я, кстати, про него спрашивала: все говорят, что только слышали, но не видели.

– Но тебе-то он самолично явился. И сценарий конкретно заказал.

Лида со смачным чпоком извлекла штопором пробку и разлила вино.

– Все равно мутный какой-то. Хотя ничего не скажу, в общении приятный, – Лиза механически взяла свой бокал и так же механически пригубила из него.

– Ну, будем здоровы! – провозгласила Лида. – Сейчас это как-то особенно актуально.

Она отсалютовала бокалом и, сделав глоток, взяла с плиты сковороду с отбивными. Разложив их по тарелкам, пододвинула Лизе салатницу.

– А Герман твой, который в тебя въехал?

– К общему списку не относится. С ним все по-другому.

– Отчего такая уверенность?

– Просто чувствую.

– Влюбилась, значит, – констатировала Лида, уставясь на Лизу ироническим взглядом. – Когда покажешь?

На следующий день, за завтраком, подруги решили отправиться в Третьяковку, где открылась выставка современной графики. Лиза увидела анонс в инете, куда на всякий случай заглянула после утреннего просмотра электронной почты. Сама она не особо горела желанием идти на эту выставку и выступила с этим предложением только из-за Лиды, чтобы та, чего доброго, снова не нырнула в море переживаний по поводу своего полового здоровья.

Но Лида уже немного успокоилась. Как следует выспавшись, она взирала на мир уже не так мрачно, как накануне: вчерашнюю черно-белую картину жизни потихоньку стали заполнять другие краски. Именно этот процесс Лиза и стремилась поддержать в подруге.

Хотя в походе в Третьяковку у нее был и свой интерес: в очередной раз причаститься к горячо любимому Врубелю, творчество которого считала идеалом живописи.

Кроме этого, Лизе еще хотелось попробовать привести к нему своих героев, Марка и Стеллу. И именно в зал Врубеля, к его «Принцессе Грезе» – олицетворению возвышенного стремления к любви и совершенной красоте, созерцать которую можно только ценой жизни. Естественно, это будет очередной циничный ход Марка, который с учетом романтической натуры Стеллы захочет признаться ей в любви на фоне этой аллегории в расчете на особый эффект.

Всякий раз заходя в зал Врубеля и видя его «Принцессу Грезу», Лиза словно оказывалась в волшебной сказке. Она не знала, почему это происходило и почему из всех картин Третьяковки именно полотна Врубеля оказывали на нее такое воздействие. В чем секрет, она понять не могла: в тематике, палитре, манере письма или в личности художника? Ответа не было. Было лишь таинственное притяжение, своего рода морок, который всякий раз охватывал Лизу при приближении к картинам живописца.

Все началось с самого первого посещения Третьяковки, когда ее сюда привели родители, решившие, что пора начать приобщать дочь к шедеврам отечественной живописи. Лиза долго не могла отойти от врубелевской «Сирени», которая показалась ей точно такой же, какая была у них на даче, когда ее ставили в вазе на обеденном столе. На картине ей было все знакомо, словно та была написана только что закончившимся летом, прожитым в любимом Долгушине.

Также подолгу она простаивала и перед «Царевной-лебедь», пытаясь понять причину грусти в глазах прекрасной девушки-птицы. На картине та, вроде бы, указывает на остров, похожий на огромную рыбу. Что может ждать ее там?

Когда Лиза увидела картину в первый раз, ей тут же вспомнилась сказка Андерсена, где заколдованные принцы превращались то в лебедей, то снова в людей. Тогда-то она, наконец, и поняла, как именно это превращение могло происходить.

«Демона» Лиза не понимала и, не задерживаясь, шла дальше. Но с возрастом отношение к нему изменилось, и он стал ей нравиться. Зная смысл, вложенный в этот образ, она не воспринимала его как олицетворение зла и коварства. В ее глазах написанный Врубелем печальный юноша никах не мог быть демоном. Он ведь страдал от любви и непонимания. А разве могут быть обычные человеческие чувства у демона? Что бы кто ни говорил. Пусть даже сам Лермонтов.

С другой стороны, узнав о трагедии Врубеля – его душевном расстройстве и последовавшей за этим потере зрения, – она вдруг поняла, что этот не единожды написанный и всякий раз не похожий на демона демон и есть сам Врубель, одолеваемый страстями, исканиями, одержимостью, которые пылали у него в груди, рвались наружу, но не находили выхода и продолжали терзать его изнутри. Отсюда и глубокая печаль в глазах «Демона сидящего», отсюда и «Поверженный демон» – демонизм, материализовавшийся в физическом и душевном состоянии художника.

Поскольку с Врубелем Лиза уже давно не виделась, билеты были куплены не только в Инженерный корпус, где была выставка графики, но и в основное здание, на постоянную экспозицию. А коль скоро это было сделано, можно было не торопиться и растянуть удовольствие завтрака неспешным кофепитием и приятной беседой.

– Кстати, у Липкина такая же машинка, как и у тебя – портативная, – вспомнила вдруг Лида, наливая в чашку кофе из гейзерной кофеварки. – Кроме нее, у него еще большая «Эрика». Он ее «Эврикой» кличет. Говорит, уже несколько сценариев на них нашлепал и все – в десятку: дошли до производства.

Лиза вспомнила, что сама она тоже превратила «Эрику» в «Эврику», а потом еще подумала про Набокова с его фрикативом, превращавшим «комическое» в «космическое». Интересно, откуда у этого печатного аппарата столь милое имя – Эрика? Чья-то жена, дочь, любовница? Но ведь только машинка долбит, как дятел, и как тут ее ассоциировать с нежной и хрупкой особой по имени Эрика? Впрочем, назвали же в начале прошлого века артиллерийское орудие «Большая Берта». Причем в честь внучки оружейного магната Альфреда Круппа. Понятно, что калибр у пушки был небывалый, а Берта – владелица концерна. Но ассоциация странноватая: смертоносное орудие войны и хрупкая девушка. Габариты которой – опять-таки по ассоциации – рисовались в воображении просто-таки гигантскими. Понятно, что прилагательное относилось к размеру самого орудия, но на слух и в воображении все воспринималось несколько иначе.

Лиза взглянула на Лиду, которая сейчас была занята поглощением последнего кусочка творожника.

– Я попробовала на ней печатать – не пошло. Но при этом, похоже, она меня тоже вштыривает. Прямо как твоего Липкина. На расстоянии – со шкафа, куда я ее поставила. За четыре дня две серии как с куста! Даже не ожидала, что у нее такой радиус действия.

– Хорош стебаться! – недовольно поморщилась Лида. – Я тут помочь хочу, про работу маститых рассказываю, а тебе все хихоньки да хахоньки.

– Про Липкина с его машинкой ты мне еще раньше говорила.

– Не хочешь слушать – не надо. Я не навязываюсь.

– Ладно, не кипятись, – миролюбиво сказала Лиза. – Лучше приготовься к общению с прекрасным.

– К этому я всегда готова. Чисто профессионально, – гордо подняла голову Лида. – Пойду-ка пройдусь.

– Это куда же?

– Не куда, а где? По квартире! Где же еще! – Лида поднялась со стула и ушла в комнаты.

Лиза стала убирать посуду и вдруг услышала негромкий вскрик Лиды.

– Лидка! – позвала она, но ответа не последовало.

Испугавшись, что с подругой что-то случилось, Лиза выбежала в гостиную. Но Лиды там не было. Лиза заглянула в кабинет и увидела подругу, которая, стоя перед шкафом, пристально взирала на машинку.

– Ты чего? – спросила ее Лиза.

Но Лида к ней даже не повернулась.

– Что-то увидела? – задала Лиза новый вопрос.

– У нее только что клавиша дернулась, – тихо произнесла Лида, словно боясь, что ее услышат.

Лиза почувствовала, как по спине побежал знакомый холодок. Она тут же вспомнила, как собственными глазами видела то же самое – как одна из клавиш ее «Эрики» – «а», кажется, – ушла вниз сама по себе. Тогда она подумала, ей померещилось, но теперь то же самое происходило и с Лидой.

– Ты тоже это видела? – спросила она.

– Что значит – тоже?

– Неделю назад мне показалось, как кто-то невидимый нажимает на клавишу.

– И что?

– Подумала, переутомилась. А ты, точно, видела?

– Так же, как тебя сейчас.

– А у тебя сейчас какая клавиша нажалась?

– «П». Утонула в клавиатуре. Пир Валтасара прямо какой-то!

Лиза потерянно смотрела перед собой.

– Получается, не показалось? А напечатанный текст? Может это, и вправду, метафизика наяву?

– Получается полное помешательство на «п», – изрекла Лида, ударяя в каждом слове начальную букву. – А проще говоря – полный пиздец! Хорошо бы еще узнать его истоки.

– И что теперь делать? – растерянно спросила Лиза.

– Идти в Третьяковку на советскую графику двадцатых годов. А про это, – Лида энергично кивнула на машинку, – никому лучше не говорить. Наплевать и забыть. А то еще в дурку отправят.

Было похоже, подруга уже целиком пришла в себя. Как от выходки машинки, так и от вчерашних эмоций.

– Кстати, неплохая сказка может получиться, – задумчиво произнесла она.

– Какая еще сказка? – не поняла Лиза.

– Про красивую и добрую Эрику, которую злая волшебница заточила в пишущую машинку, откуда несчастная шлет сигналы другой доброй девушке по имени Лиза, чтобы та вызволила ее из тысячелетнего плена.

– Не путай с джинном из волшебной лампы: пишущую машинку изобрели всего лишь полтора века назад.

– Какая же ты, право, зануда и буквоед. Я тебе идею, а ты, как бухгалтер, все про какие-то цифры!

Лиза понимала, что своей болтовней Лида хотела отвлечь ее от мрачных мыслей точно так же, как накануне она сама ее успокаивала. Сейчас они словно поменялись местами.

Выставка графики особого впечатления на Лизу с Лидой не произвела. Возможно, было не то настроение – не для графики. Работы в экспозиции были качественные, но без особого полета. По крайней мере, так показалось.

К современному искусству Лиза относилась весьма скептически. Она не видела в нем глубины и страсти, а стремление к умничанью – концептуализм и иже с ним – ее сильно раздражало. Искусство, особенно живопись, должно поражать на уровне простого чувства: когда тебя торкает или вштыривает и ты не знаешь, почему. Потом, конечно, можно все разложить по полочкам, но первое впечатление, которое волнует, тревожит, пронзает, сжимает горло или, наоборот, оставляет равнодушным, оно и есть мерило таланта творца.

Очень немногие из Лизиного круга разделяли ее точку зрения. Лида в принципе с ней соглашалась, но была снисходительна ко всяким новым веяниям и на то, что у Лизы вызывало возмущение или отторжение, просто махала рукой: мол, каждый сходит с ума по-своему.

– Утешимся великими, которых можно смотреть вечно, – с театральной многозначительностью произнесла Лиза, когда они выходили из Инженерного корпуса.

– Вечно ни на что смотреть нельзя, – возразила Лида. – Человек так устроен, что ему рано или поздно надоедает абсолютно все. Это всего лишь красивая фигура речи, которую уже давно протерли до дыр.

– Ну что ты такая злая!

– Я не злая, я объективная. Слишком многим приходится в глаза правду-матку резать. Я ведь и маститым сочинителям все как есть говорю.

– Обижаются?

– Естественно. Но только все они делятся на тех, кто это сразу показывают, и тех, кто скрывают. Вторых уважаю, поскольку здесь проявление некоего стоицизма.

– Боюсь, твое редакторство сделает из тебя грымзу, у которой вместо крови уксус.

– Не учите меня жить, лучше помогите материально! – произнесла Лида с интонацией Людмилы из «Москва слезам не верит».

– Пойдем туда, – кивнула Лиза в сторону «Арт-кафе» в доме прямо напротив Третьяковки. – Напою тебя кофе с булками.

– Нет чтобы с эклерами или профитролями, а то – с булками…

– Ох, и язва же ты, Лидка! А все ж люблю тебя.

– Надеюсь, безмерно?

– Безмерно. Только не знаю, почему, – Лиза ласково взяла подругу под руку.

– Зато я знаю, – Лида самоуверенно вздернула носик и стрельнула глазами на кафе. – Хорошо бы, у окна был свободный столик…

Когда они входили внутрь, Лиза случайно посмотрела в сторону музея, и что-то привлекло ее внимание. Сначала она даже не поняла, что именно, но уже в следующее мгновение пристально всматривалась в высокого мужчину в бежевом плаще, направлявшегося ко входу главного здания Третьяковки. Он был похож на постоянно мерещившегося ей антиквара, но сказать точно, что это был именно он, она опять не могла: тот был повернут к ней спиной, и лица было не разглядеть.

– Кого-то увидела? – спросила Лида, заметив, что Лиза сбавила шаг и кого-то разглядывает.

– Все тот же сон, – махнула рукой Лиза. – Тень отца Гамлета.

– Опять твой антиквар?

– Уже и не знаю, то ли он, то ли нет, – Лиза кивнула в сторону ворот музея. – Толком не разглядела.

– Снова этот незнакомец уходил от Автандила, – продекламировала Лида.

– Какого еще Автандила?

– Ты что не читала классика грузинской литературы? А еще на филфаке училась! Двоечница! Это «Вьитьязь в тыгровой щкурэ» Щота Руставэли, вах! – последнее предложение Лида произнесла с выраженным кавказским акцентом. – А вообще что-то слишком часто он тебе стал являться, твой антикварный призрак. Может, тебя кто сглазил? – Лида взяла Лизу за руку и увлекла внутрь кафе.

– Кто меня может сглазить? – удивилась Лиза.

– Не знаю. Мало ли кто. Например, соседка твоя балетная. Сама ведь рассказывала, какие она пули отливает.

– У нее элементарно старческий маразм.

– Судя по твоим словам, он у нее уже лет пятьдесят как. И ты, считай, с ним выросла. А ведьмы, между прочим, тоже часто на сумасшедших смахивают, – сделала страшное лицо Лида, ища глазами, куда бы сесть.

– До сих пор не понимаю, как я у него эту машинку купила, – словно не слыша ее, произнесла Лиза. – И главное, помню, как он мне про нее рассказывал, расписывал достоинства, а вот как произошла сама покупка – тут провал.

– Ты бы отца поподробней расспросила про ТГА.

– Спрашивала. Подходит не очень. Думаю, скорее какой-то гипноз.

– Так. Пошли! – неожиданно скомандовала Лида и, взяв Лизу за руку, решительно двинулась к выходу.

– Ты куда? – недоуменно воскликнула Лиза.

– Пойдем и найдем его. Он ведь в музей вошел? Сейчас разыщем. Мне уже самой хочется познакомиться с твоим продавцом живых машинок.

– И что скажем?

– А что тут говорить? Просто подойдем и посмотрим. Если не он, никто ничего не заметит, а если он – познакомишь. Уже столько слышала про него, что хочется руку пожать.

Лиза смотрела на Лиду в нерешительности.

– Давай, давай! Пошли! – скомандовала та.

Глядя на Лиду, Лиза непроизвольно отметила про себя разницу между ею вчерашней, испуганной, на грани нервного срыва, и теперешней, собранной и ироничной, какой она обычно бывала.

– Он не мог далеко уйти, – уверенно на ходу говорила та. – Или в гардеробе, или в залах найдем.

Лида шла быстро, и Лиза за ней едва поспевала. Она лихорадочно думала, что скажет антиквару, если тот заметит их слежку и сам к ним подойдет.

– «Ах, как удачно, что я вас увидела. Большое спасибо за машинку. Она мне очень понравилась. Хочу познакомить вас с подругой». Ерунда какая-то!

Ничего путного в голову так и не пришло.

Когда они спустились в гардероб, Лизе показалось, что на ведущей в залы лестнице мелькнула спина «антиквара», которая была уже в пиджаке. Видимо, тот уже успел сдать плащ: из-за теплой погоды желающих воспользоваться гардеробом было мало.

– По-моему, это он, – показала Лиза взглядом на лестницу.

– Побежали!

Как гончая, Лида рванулась в указанном направлении.

Своего «фигуранта» они настигли в зале Брюллова. Тот стоял перед «Вирсавией» и, задрав голову, внимательно ее разглядывал, причем с такой близи, что подойти к нему, чтобы увидеть лицо и при этом остаться незамеченными, было просто невозможно.

Подруги встали у «Всадницы», и Лиза осторожно посмотрела на «объект» их слежки. Тот, как назло, снова был обращен к ним спиной и лица не было видно; взгляду были открыты лишь ухо и часть щеки.

– Ну как, он? – шепотом спросила Лида, не поворачивая головы, делая вид, что внимательно рассматривает девочку, выбежавшую на балкон навстречу всаднице-сестре.

– Пока не знаю, – прошептала в ответ Лиза. – Он к нам спиной стоит. Будто специально, чтобы мы его не видели.