Амплитуда тишины

– Если хочешь узнать меня поближе – вечером у меня дома поговорим.

Она улыбнулась. И в этой улыбке я увидел отражение всего, что чувствовал. Всех своих страхов. Всех своих надежд. Она знала. Знала всё. Знала, кто я. Что я. И… не испугалась.

Она побежала дальше по улице, легко, как танцовщица, оставляя за собой запах дождя и тепла. А я остался. Витрина булочной дрожала. Отражение без хозяйки. Без цели. Без смысла. Я стоял и смотрел на себя. И видел не тень, не образ. Я видел существо, которое впервые в жизни влюбилось. И испугалось этого.

Моё сердце билось так громко, что, казалось, даже стекло вибрирует в унисон. Я не хотел больше следить за ней. Не хотел шпионить, подглядывать. Она пугала меня. Тем, что приняла меня. Тем, что была сильнее меня.

Весь день я провёл в отражении этой пекарни. Прятался. Избегал витрин с её лицом. Избегал самого себя. Внутри я чувствовал, как идёт трещина. Как всё, во что я верил, рушится.

Я пародировал посетительниц, толстушек на диете, девушек с сомнениями, бабушек с голодными глазами. Они приходили, смотрели на булочки, поправляли причёски, проверяли макияж, щурились в стекло, как будто пытались найти в нём нечто. Я изображал их, как актёр на сцене, чтобы не думать о Ней. Чтобы хоть на миг не вспоминать её взгляд, в котором отражалось моё спасение и моё проклятие.

Вечером страх, сплетённый с неутолимым интересом, привёл меня к её порогу. Я дрожал, но не мог не прийти. Я стоял в зеркале прихожей, один на один с тревогой, чуждым светом лампы и звуками её шагов за дверью. Квартира, словно оберег, не пускала внутрь ни одного отражения: ни в стекле, ни в посуде, ни в глазах игрушек на полке. Всё вокруг казалось слишком настоящим, без привычной иллюзии двойников. Я оказался заперт в единственном окне, которое она любезно предоставила, в зеркале коридора, старом, с царапинами на раме и пылью веков в углах стекла.

Когда она вернулась, её шаги были лёгкими и почти танцевальными, будто она несла музыку в себе. Она двигалась изящно, скользя из тени в свет и обратно, и каждый её жест казался хореографией, выученной для меня. Она глядела прямо в зеркало, в меня. И чем дольше я держал этот взгляд, тем сильнее дрожали мои руки и колени. Мне с трудом удавалось синхронизироваться с ней, повторять движения, и на какой-то миг я даже сбился. Один-единственный поворот головы выдал меня с головой. Она приподняла бровь, усмехнулась, и это было не укор, а вызов.

Возле двери она вынула из сумки небольшое зеркальце, глянцевое, овальное, как глаз древнего существа. Поднеся его к лицу, она тихо сказала:

– Переходи. Поговорим наедине.

Я не знал, как она это сделала. Откуда знала, что я смогу? Но её голос, уверенный и спокойный, будто знал законы моего мира лучше меня самого, действовал, как приказ. Я кивнул еле заметно. Достаточно, чтобы она заметила. Её смех звенел как бубенцы на шее шаманки. Она вставила ключ в замок и открыла двери своего измерения.

Внутри её квартира оказалась настоящим музеем воспоминаний. Всё пространство было наполнено снимками и артефактами, как будто она пыталась не просто украсить жильё, а доказать себе и миру, что она существует здесь, в теле, в моменте. Снимки старые и новые, обрамлённые золотыми, потускневшими рамами, разложены в хаосе, но не в беспорядке. Шкаф у стены был алтарём странствий: деревянные маски с трещинами, японские фарфоровые фигурки с отбитым глазом, серебряные подвески с потёртостями от чужих пальцев. Всё это говорило об истории. Об уходе. О бегстве.

– Раньше я видела это всё… через отражения, – сказала она, глядя на фотографию, на которой стояла среди пыльной улицы в Маракеше. – А сейчас… сейчас я вижу это своими глазами.

«Раньше»? Моё отражение будто замерло. Какие ещё отражения? Где и когда мы с ней пересекались? Почему её слова звучат как отголоски моей собственной жизни?

Она села у окна, и в свете фонаря её лицо отражалось в том же зеркальце, куда она призвала меня. Она вновь улыбнулась, и в этой улыбке было слишком много воспоминаний, чтобы они могли принадлежать одному человеку.

– Хватит смотреть на меня моими же глазами, – сказала она с лёгким раздражением, но в этом раздражении была забота. Я не мог оторвать взгляда. В её глазах отражалась бесконечность. Я, сбитый с толку, сменил лицо. Выбрал одно из самых привлекательных, что видел в жизни: вырезанные скулы, острые черты, идеальную симметрию.

– М-да, неплохо, – сказала она, наклоняя голову. – Но то, что я так выгляжу, не значит, что я такой являюсь.

И тогда оно всплыло. Воспоминание, как луч в тумане. Я знал её раньше. Мы с ней одной природы. Она жила по эту сторону зеркала, вместе со мной.

Я застыл. Холод сомнений прокрался в мои кости.

Она продолжала говорить, и её гибкий, вкрадчивый, наполненный тайной голос разносился эхом от стен, будто и они были когда-то зеркальными:

– Мне нравится этот мир. Я нашла способ сбежать оттуда сюда.

На её губах играла улыбка, не столько человеческая, сколько победоносная, исполненная чего-то первородного. Её кожа мерцала в свете лампы, казалась тёплой, живой, манящей, но теперь, когда я знал, что она не из этого мира, всё это теряло прежнюю власть над моими желаниями. В её глазах было нечто большее, чем красота. Там пульсировала свобода. Чистая, безграничная, пугающая.

– Бессмертная жизнь, – продолжила она, делая жест, как будто открывала невидимую завесу. – Внешность, тело, возраст – всё выбираю сама. Ах, как это прекрасно!

Слова резали меня, словно осколки стекла. Я не мог переварить услышанное. Всё, чему нас учили, всё, что мы знали о границе миров, о правилах отражений, рушилось на глазах. Никто никогда не покидал зазеркалье. Это было табу, миф, угроза неравновесия. Побег считался невозможным или смертельно опасным. Но вот она стояла передо мной, живая, свободная, смеющаяся.

Моё сознание попыталось отшатнуться, спастись бегством в безопасные догмы, но её присутствие… её дыхание… запах её волос, слышный даже сквозь отражение… Всё это было неоспоримым доказательством: она здесь. Среди живых.

И тут, как будто прочитав мои мысли, её голос изменился. Стал тише, глубже, темнее:

– Но не всё так прекрасно, – произнесла она, и улыбка медленно исказилась. – Люди жестоки и тупы. Порой мне хочется их всех растоптать, разбить, как дешёвое стекло. Мне нужен кто-то… кто не доведёт меня до слёз.

Улыбка стала хищной. Она больше не была той игривой, свободной девушкой. В этот миг она напоминала мне кого-то из древних. Тех, кого мы боялись даже называть. В ней проступила сущность, которая веками жила в отражениях и училась у людей. Не лучшему. Она стала одновременно ближе, чем когда-либо, и невыносимо чужой.

Я почувствовал, как холод начинает медленно заползать в меня от ног к сердцу. Единственное желание, которое пульсировало внутри, уйти. Вернуться в родную зеркальную глубину. Раствориться в её безмолвной тишине.

– Ты понимаешь меня, – её голос стал мягким, почти ласковым. – Я хочу, чтобы ты перешёл. Сюда. Ко мне. Тогда вечность и этот мир будут только нашими. Только для нас двоих.

Я глянул на неё в замешательстве. Перейти? Как? В каком смысле? Отражения могли существовать лишь в том, что им отражать. Мы не могли просто так выйти за грань стекла – это было как умереть и родиться заново. Я не знал, как задать вопрос, но мои глаза, выдавшие замешательство, сказали всё за меня.

В её взгляде мелькнула смесь нетерпения и… чего-то ещё. Надежды? Страха?

– В музее древностей есть зеркало, – её голос стал шёпотом, вибрирующим, как заклинание. – Оно было создано… задолго до того, как люди начали бояться отражений. Древние знали, как с нами говорить. Но потом они забыли. И мы стали для них слугами. Их невидимыми рабами, отражающими, подражающими, терпящими.

Я чувствовал, как реальность начинает плавиться, как металл под жаром её слов.

– Перейди сюда, – повторила она. Теперь её голос звучал не как просьба. Он был уверен, как приговор, как воля самой природы. Будто она уже видела меня здесь, по эту сторону, и только ждала, когда я догоню её во времени.

Затем пауза. Длинная, как вечность. Она смотрела в зеркало, прямо на меня. И сказала почти неслышно:

– Пожалуйста…

Щелчок. Тихий, почти ласковый, как поцелуй в висок. Она захлопнула зеркальце и в этом простом бытовом жесте прозвучала мощная, почти сакральная финальность. Эхо щелчка прокатилось по комнате, как удар гонга в пустом храме.

И я остался. Один. В отражении.

Всю ночь я провёл в раздумьях, не в силах сомкнуть глаз, если бы у нас, зазеркальных, вообще были веки в привычном смысле. Мысли клубились в моей голове, переплетаясь, споря, извиваясь змеями. Идея сбежать из рабского мира отражений, покинуть этот тусклый, лишённый вкуса бытия мир, манила меня с той же силой, с какой когда-то манила её. Ту, что перешла границу. Мир, где желания исполняются. Где можно выбрать форму, судьбу, голос, даже плоть. Мир, где можно быть собой.

За окном холодный лунный свет медленно разливался по улице, серебристой рекой затопляя стены и стеклянную гладь зеркала. Луна… она всегда была особенной. Как будто единственная, кто по-настоящему смотрела на нас. Не как на тени, а как на равных. Она манила, светила, улыбалась своей безмолвной, древней улыбкой. И каждый раз я ловил себя на мысли: может быть, именно она знает тайну освобождения. Может быть, она наш первый союзник. Или первый узник, заточённый на небе.

Но чем сильнее звала свобода, тем крепче на меня ложился страх. Не за себя, нет. За них. За людей. За тех, кто даже не догадывается, как хрупок их мир, и как легко зеркало может стать дверью в нечто иное. Один зазеркалец исчезнет – никто не заметит. Да и кто будет искать того, кого не считают живым?

Но что будет, если уйду я? Разве могу бросить своих братьев, навечно закованных в стекло? Нет. Если уходить, то всем. Всем сразу. Мы не рабы. Мы – живые. И мы больше не хотим быть тенями.

Но прежде чем я успел додумать эту мысль, мир сотряс крик. Острый, как нож по стеклу. Живой, человеческий крик, прорвавший завесу ночи. Я вздрогнул. Повернулся. И увидел.

На другой улице было окно, обычная квартира. Обычный вечер. Но сцена была ужасна. Безмолвный свидетель, я, застывший в отражении этого окна.

– Мама, мама! Проснись! Папа тебя ведь не сильно ударил?!

Голос девочки, не старше шести. Хриплый, надорванный. Она трясла мать за плечо, умоляла, пыталась вдохнуть в неё жизнь, словно могла заставить сердце снова биться силой своей любви. Но женщина не двигалась. Она уже ушла. Удар по голове за пару сотен рублей. И всё. Конец. Как выключенный свет.

Слёзы катились по щекам девочки, капали на неподвижное лицо матери. Сопли текли из носа, смешивались с криком. Это было грязное, нестерпимо живое страдание: безыскусное, без защиты, без надежды. Я чувствовал, как сжимаюсь внутри, как в моём зеркальном сердце, лишённом плоти, вдруг рождается боль. Чистая, настоящая, как удар, как падение.

И тогда она посмотрела прямо в меня. Прямо в зеркало.

– Почему ты такая маленькая? Почему такая слабая?! Мама умерла из-за тебя!