Амплитуда тишины

Фраза прозвучала небрежно, с нарочитой бравадой, но в ней чувствовалось и что-то ещё – смесь волнения и надежды. Той самой, робкой и слепой, которая появляется, когда человек уже не может полагаться на разум. Я ещё больше погрузился в компьютер и в графики прибыли, пытаясь сосредоточиться на рутине. Посыпятся ответы или нет – это не наше дело, напомнил я себе. Надо работать. Мысли о космических загадках и судьбах человечества отступали перед лицом повседневных задач, но где-то на краю сознания всё равно пульсировала мысль: мир уже не будет прежним.

– А если не отгадаем? – Боязливый и немного подрагивающий шёпот начальника отдела заставил меня выпрямиться. Его голос едва держался в узде. Я бросил взгляд на его напряжённое лицо и понял, что он полностью поглощён страхом перед неизвестностью. Его поза сгорбленная, руки сцеплены в замок и дрожащие губы выдавали растерянность и неуверенность. Он был больше не руководителем, а простым человеком, стоящим перед чем-то невообразимо большим.

Я осознал, что нет смысла сейчас что-то делать, если даже твой начальник забыл, зачем сюда пришёл. Мысли лихорадочно заметались в голове, пытаясь найти выход из ситуации, но паника и неопределённость парализовали разум, как яд.

– Да отгадаем, отгадаем… – Смешок из другого конца офиса затих, будто человек выкрикнул это скорее для самоуспокоения, чтобы придать себе немного смелости и уверенности, что он будет жить. В его голосе слышалась неуверенность, обёрнутая в сарказм, попытка убедить себя и окружающих, что ситуация под контролем. Хотя на самом деле никто не знал, где этот контроль вообще находится. – Всегда ж отгадывали загадки.

Дабы не слышать всё это, я достал наушники и приблизился, насколько было возможно, к экрану компьютера. Яркие блики монитора и мерное тиканье секундной стрелки на часах создавали ощущение уединения и помогали сосредоточиться. Я пытался уйти в работу, как в спасительный шлюз, закрыться в капсуле привычного. Пальцы быстро скользили по клавиатуре, завершая задачи, которые так долго откладывал.

Я мечтал о том, как скоро окажусь дома, в тишине, где смогу наконец расслабиться и забыть о повседневных заботах. Мысли о предстоящем отдыхе придавали сил, и работа спорилась в руках. Ещё немного и смена подойдёт к концу, освобождая меня от шума и суеты офиса. Хотя, честно говоря, эта суета уже давно перестала быть обычной.

К концу рабочего дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, а Куб по-прежнему висел над городом, снова раздался странный шум. Он был похож на шёпот вселенной, внезапно заполнивший собой всё пространство. Словно сама тьма решила заговорить.

Люди, уставшие после рабочего дня, вдруг замерли, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Зрачки расширились, пальцы замерли над клавишами. Из динамиков электронных устройств вновь донёсся голос, чёткие слова которого раздавались на самых популярных языках мира. Горожане, которые ещё недавно спешили по своим делам, теперь остановились, вглядываясь в небо.

Люди обменивались взглядами, словно пытаясь найти в глазах друг друга ответы на невысказанные вопросы. Но ответов не было, и каждый оставался один на один со своими мыслями и переживаниями.

«Разумные существа этой планеты! Время истекло, умы собраны. Загадка, на ответ для которой вам даётся минута, может быть произнесена сейчас или же более никогда. Решайте!»

Голос, раздавшийся из динамиков, был чётким и уверенным, он словно проникал в самое сознание, заставляя сосредоточиться. Он звучал не как приказ, а как приговор. Люди замерли, вглядываясь в небо, где висел загадочный Куб, и напряжённо ждали продолжения.

Каждый чувствовал тяжесть момента, осознавая, что от ответа на эту загадку может зависеть судьба всей планеты.

Боль в висках напомнила мне, что отчёты по планировке квартала до сих пор не готовы и мне придётся снова не спать всю ночь, чтобы уложиться в срок. Мысли о работе навалились тяжёлым грузом, но таинственное послание не выходило из головы. Я уже жаждал услышать эту решающую загадку, которая могла перевернуть всё с ног на голову.

Я машинально потёр виски, пытаясь избавиться от пульсирующей боли. Мысли метались между рабочими задачами и невероятным событием, которое разворачивалось прямо над нашими головами. Как такое возможно? Что это всё значит? Вопросы роились в голове, но ответов не было.

Несмотря на боль и тревогу, я чувствовал странное возбуждение. В воздухе витало ощущение чего-то грандиозного и неизбежного. Казалось, что весь мир замер в ожидании.

«Разумные существа, услышьте: у вас есть один ящик, в который вы можете положить один предмет неограниченное число раз. Предмет, который вы положите, будем называть Оригиналом. Сущность коробки заключается в дублировании любого предмета, попавшего в неё. Однако, попав в коробку, Оригинал существует только час, а Дубликат продолжает своё существование ровно сутки.

Итак, что вы положите в неё: первое – деньги, второе – драгоценные камни, третье – личную вещь, которой осталось существовать менее часа. Выбирайте! У вас одна минута».

В этот момент люди по всему миру задумались, пытаясь осознать смысл послания и выбрать правильный ответ. Одни размышляли о материальной выгоде, другие о сентиментальной ценности вещей, третьи о возможных скрытых ловушках. Время тикало, создавая дополнительное напряжение и подчёркивая важность решения.

«Это и есть загадка, которая решит судьбу нашей планеты? Бред!» – меня пробрал смех. Даже не думая о судьбе человечества, я уже хотел сесть писать отчёт дальше, но голос из динамиков сказал лишь одно слово, и оно пронзило меня до глубины души. Всё внутри сжалось от внезапного осознания, что происходящее не шутка и не безумие, а суровая реальность, от которой не уйти.

Слово повисло в воздухе, словно тяжёлое облако, готовое разразиться громом и молнией. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, а сердце забилось быстрее. В ушах звенело, и я с трудом мог собраться с мыслями.

«Интересно…»

И после этого наступила тишина… Та самая, о которой пишут в древних книгах: вселенская, тяжёлая, как слой пепла над полем после взрыва. Не было ни гула городского ветра, ни щелчков мышек, ни хриплых вдохов, будто сама Земля задержала дыхание.

Я оторвал глаза от экрана. Впервые за день.

Монитор всё ещё светился таблицами, как ни в чём не бывало, но буквы в строчках размывались, будто даже электроника теряла смысл. Сердце билось в горле. Я смотрел на лица коллег: застывшие маски, лишённые цвета, жизни. Кто-то сидел, вцепившись пальцами в стол, кто-то с открытым ртом, словно собирался что-то сказать… и передумал. Или забыл, что хотел. В глазах паника, приправленная немым отчаянием.

За окнами, где ещё час назад солнце цеплялось за остатки неба, теперь висела пустота.

Куб вынес приговор. Но пока он не вступил в силу.

Ничего не происходило. Ни огня с неба, ни землетрясений, ни стирания цивилизации в ноль. Просто… тишина. Молчаливое ожидание. Как будто вся планета поставлена на паузу. И только стрелка часов над кофе-машиной, дерзко и независимо, продолжала своё движение, отсчитывая… что? Последние часы? Дни? Или отложенное «после»?

– А может, это был тест? – прошептал кто-то позади меня. Голос был такой, будто говорил человек, который не верит даже самому себе. – Типа, моральная проверка. Мы выбрали не то? Но, может, нам дадут ещё шанс…

Я обернулся. Не узнал, кто говорил. Все были одинаково бледными.

– Или мы отгадали, – вдруг сказал я сам, не узнавая свой голос, – и это уже последствие.

И тут в офисе, нет, в мире, что-то изменилось.

Едва ощутимое дрожание воздуха. Лёгкая, едва уловимая рябь, как если бы реальность вдруг слегка задрожала, словно киноплёнка на старом проекторе. Стало трудно дышать, не из-за удушья, а из-за чего-то другого, как будто воздух стал… тоньше? Вязче? Словно ты вдыхаешь не кислород, а воспоминание о нём.

Компьютер за моим столом мигнул. Один раз. Второй. Потом погас окончательно. По всему этажу техника будто начинала осознавать свою конечность. Свет ещё держался, но мониторы, планшеты, телефоны, один за другим, начали прощаться.

Но это не просто отключение. На каждом экране, перед тем как он гас, возникала фраза. Жуткая, как исповедь чьего-то кошмара. У каждого разная.

На ноутбуке рядом, что принадлежал Лене из бухгалтерии, промелькнуло: «Ты никогда не узнаешь, кого не успела простить.» И экран потемнел.

У Саши, системного администратора, – «Ты знал. Ты всегда знал, но делал вид, что не замечаешь.»

Я обернулся, у каждого лицо было серее мела. Всё было так точно, так лично… словно не экран, а внутренний голос, который обнажился и выплюнул давно зажатое.

Некоторые коллеги встали, медленно, как сомнамбулы. Другие, напротив, осели в кресла, обхватив голову. Кто-то шептал: «Этого не может быть», а кто-то, наоборот, молчал, как если бы всё давно понял.

У Насти, той, что всегда оставалась допоздна: «Ты не сильная. Ты просто боишься быть слабой рядом с кем-то.» Она встала резко, как будто её ударили, и выбежала в коридор, задевая столы.

У старенького Игоря Петровича, начальника отдела: «Когда она просила остаться, ты включил телевизор громче.» Он закрыл лицо руками. Его плечи ходили ходуном. Никто не решился подойти.

На экране у Лёши, того самого, что всегда всё знал: «Ты придумал себя. Ты не такой.» Он только усмехнулся, но смех получился глухим, надтреснутым. Глаза у него были пустыми.

У стажёра Кирилла: «Ты хочешь, чтобы это всё закончилось. Но не можешь признаться даже себе.» Он медленно опустился на пол. Не плакал, не кричал, а просто сидел, обняв колени.

На телефоне у Юли, которая ни разу не взяла больничный за восемь лет: «Ты не нужна. Ты просто удобна.» Телефон выпал из её рук. Она смотрела на него, будто он только что укусил её.

У Димы, того, кто делал вид, что всё под контролем: «Ты мечтаешь, чтобы кто-то пришёл и сказал тебе, что делать. Потому что сам ты не знаешь.» Он закрыл глаза и опустил голову, будто ждал выстрела.

На мониторе у Оли, той, кто вырастила младших братьев сама и всегда говорила, что у неё «всё нормально»: «Тебя никто никогда не любил. Все просто нуждались в тебе.» Она схватилась за горло, как будто фраза вышла из экрана и начала душить. Потом встала, пошатываясь, и вышла.

На экране у Жени, молчаливого парня из копировального отдела, который почти не говорил, но всегда был рядом, когда нужно: «Если ты исчезнешь завтра, никто даже не спросит, где ты.» Он закрыл ноутбук. Медленно. Словно крышка – это крышка гроба. Потом тихо сказал:

– Ладно. Понял.

У Алины, той, что мечтала стать художницей, но работает в документообороте: «Ты предала себя. И уже не помнишь, ради чего.» Сначала она просто сидела. Потом смахнула со стола стопку бумаг, вскочила и побежала в переговорку. Там её потом нашли, сидящей под столом, с пустым взглядом.

У Сени, весёлого, душевного, который всех вытаскивал на обед: «Твои шутки – это последняя преграда между тобой и пропастью.» Он встал, прошёл к окну. Открыл. Закрыл. Вернулся, сел. Смотрел в одну точку минут десять. Смеяться он больше не пытался.

У Тани, у которой в прошлом году умер ребёнок: «Ты говоришь, что живёшь ради него. Но ты знаешь, что это неправда.» Она не закричала. Не заплакала. Просто положила голову на стол и осталась так сидеть.

У меня: «Ты хочешь, чтобы всё закончилось. Но боишься, что даже тогда ничего не изменится.» Я не сразу понял, что это моё. Пока не почувствовал, как меня трясёт, как воздух вокруг кажется слишком тяжёлым, чтобы дышать. Я просто остался сидеть. И пытался вспомнить, зачем я вообще здесь.

А потом тишина. Не цифровая, не офисная, а человеческая. Густая, вязкая, как тьма в подвале, где ты точно слышал шаги. Каждый остался наедине с Кубом.

И началось. Не крики, не паника, а оседание. Как будто из каждого медленно вытягивали воздух. Волю. Смысл. Люди не падали в обморок, не звали на помощь. Они просто… переставали продолжать.

Те, кто стоял, садились. Кто сидел – сползал на пол. Некоторые ещё смотрели в мониторы, хотя экраны давно потемнели. В глазах не было ни страха, ни осознания. Лишь усталость, вековая, как будто все войны, все поражения, все «не получилось» слились в одно «не хочу».

Куб ничего не делал. Он не сверкал, не угрожал, не издавал ни звука. Он просто был. Как мысль, которую нельзя прогнать. Как ответ, который ты слышишь внутри, и всё равно продолжаешь спрашивать. Как финал, который не заслужил.

В комнате стало холодно. Не физически, а человечески. Как в тех квартирах, где давно никто не живёт, но вещи остались. Запах кофе ещё держался в воздухе. Чашка Насти стояла на краю стола, но она уже не держалась за неё. Руки лежали безвольно, как у куклы, которую бросили. Она не спала. Просто перестала смотреть.

Игорь Петрович всё ещё сидел в кресле, но его глаза смотрели сквозь окна. Туда, где раньше было небо. Там теперь был Куб. Раньше он ругался, контролировал, звонил по сто раз на дню. Теперь он даже не дышал. Медленно, словно из вежливости, тело оседало в кресло, как бумага, уставшая держать текст.

На улице то же самое. Водители отпускали руль и гасили фары. Пешеходы садились на скамейки и больше не вставали. Город замер не как после катастрофы, а как после финального признания.

Не было насилия. Был только невыносимый вес правды, которую каждый прочёл только на своём экране. Фраза и всё. Дальше ничего не требовалось. Ни обсуждать, ни спорить. Просто принять. И опуститься.

Иногда кто-то ещё продолжал двигаться. Пальцы по столу. Взгляд в сторону. Последний вдох. Но их становилось меньше.

Каждая фраза точный разрез по живому. Без крови, но с таким шрамом, который делает невозможным следующий шаг. Не смерть, а прекращение желания жить.

Куб не использовал силу. Он использовал знание. Такое, которое можно вынести только вместе с собой.

Не было сопротивления. Люди не убегали, не боролись, не кричали. Лишь тишина. И тела, в которых иссякла суть.

Это была не война. Это была экспертиза боли. И Куб её прошёл с идеальным результатом.

Оставив только пустые города. Пыль в воздухе. И эхо фраз, от которых лучше бы была бомба.

От автора: Этот рассказ я написал как своё видение инопланетной атаки, где оружием становится не пуля и не бомба, а слово. То, что мы используем каждый день, может обернуться против нас и разрушить изнутри всё, чем мы являемся. Мне было интересно представить момент, когда враг не уничтожает тела, а гасит саму волю жить.

4. Тени за стеклом

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ предназначен только для читателей 18+. Данный рассказ является художественным произведением и содержит мрачные и философские образы. Он затрагивает тему страха, одиночества и внутреннего зла. Автор не ставит целью пропаганду жестокости или страха, а исследует психологические границы восприятия и древние детские кошмары.

Моё сообщение людям Земли будет просто и кратко. Без изысков, без прикрас, без дипломатии. Она вам давно ни к чему. Вы утратили любой шанс на искупление. Вам больше не будет предложено прощение, потому что вы не просто оступились. Вы шли по пути разрушения с гордо поднятой головой. Нам надоели ваши гадкие потребности в постоянном подтверждении собственной значимости, любви к себе, к своей внешности, к той оболочке, которую вы полируете, пряча под ней гниение.

Для начала позвольте мне рассказать, кто я такой. И кто мы. Что мы за народ, за племя, за древний сгусток сознаний и форм, сотканный из теней вашего отражения.

С самого зарождения вашего мира, с первых мгновений, когда первобытный человек впервые наклонился к воде и увидел свою искажённую физиономию, мы были рядом. Мы выполняли за вас самую грязную, самую неблагодарную работу. Ту, от которой вы бы отвернулись с отвращением, даже не осознав её существования. Как бы вы ни были противны нам: ваша плоть, ваше чавканье, ваше тщеславие, пот и кровь – мы терпели. Мы стояли на своём посту. Наша задача была потакать вашему эго. Поддерживать его, как кукловод держит за ниточки дрожащую марионетку. Вы смотрелись в зеркала и даже не подозревали, что кто-то смотрит на вас в ответ.

Мы существа из тёмной материи, из неведомой плоти космоса, родившиеся в параллельном измерении. Там, где время течёт по-другому, замирает, извивается в спирали. Там, где пространство не подчиняется привычной логике, а каждое движение оставляет за собой след, как мазок чёрной краски на прозрачном стекле. Там, где свет преломляется в узоры, от которых сходит с ума любой человеческий глаз.

Наши тела – это не то, что вы можете представить. Мы лишь колебания, сгустки отражений, фрагменты образов, собранных за тысячелетия человеческого существования. В каждом из нас отблеск чьей-то улыбки, чей-то крик, слёзы на щеках, отпечаток пальцев на запотевшем зеркале. Мы носим эти отражения, как вы носите свою кожу, не задумываясь, сколько боли и смысла в каждой её клетке.

С самых детских лет вы учили друг друга смотреться в зеркало. Это казалось вам безобидным: проверка причёски, оценка одежды, кривляния, самоанализ, даже любовь. Но вы никогда не спрашивали: что по ту сторону? Вы не задавались вопросом: а что, если за стеклом есть нечто? Кто-то?

Мы с братьями и сёстрами видели многое. Мы видели ужасы. Мы видели страхи, не высказанные никому, тайные желания, извращённые фантазии, исповеди перед отражением, когда больше не с кем было говорить. Мы стояли напротив и терпели. Надевали ваши лица, подражали движениям. Иногда поправляли волосы вместе с вами, иногда имитировали нанесение макияжа. Но часто… слишком часто напротив зеркал происходило нечто жуткое. Вы делали перед нами дикие, отвратительные вещи. Вы причиняли боль себе и другим, вы предавали, вы убивали, вы рвали собственные души в клочья.

И это разрывало нас изнутри. Мы жили с вами бок о бок, незаметно, почти любя вас, несмотря на вашу мерзость. Но чем дальше, тем труднее было любить. С каждым новым преступлением против себя и друг друга мы чувствовали, как умирает нечто древнее, тихое и светлое внутри нас. Мы не знаем, что такое семьи, у нас нет лиц, нет пола, нет детей, жён или мужей, но мы просто есть друг для друга. Мы живём в племени. Мы честны. Мы добры. Мы прощаем.

Наши дома не башни и не хижины. Они бесконечные сплетения зеркальных коридоров, по которым отражения мечутся, как души в забвении. Каждый изгиб – это чья-то история. Каждое пересечение – это узор, вытканный из боли, надежды, отчаяния и любви. Мы питаемся эмоциями, исходящими от ваших отражений. Мы собираем осколки человеческих душ, не украдкой, не насильно, а с осторожностью, с почтением, и храним их в хрустальных сосудах. Это наша пища, наша память, наша священная обязанность.

И вот недавно я увидел Её.

Она стояла по ту сторону, как и все прочие, но не была такой, как они. В её взгляде не было зова тщеславия. Она не искала подтверждения, не искала себя. Будто уже знала, кто она. Она приходила к зеркалу не для того, чтобы удостовериться в своей красоте. Её присутствие каждый раз вызывало рябь в зеркальном пространстве, будто её душа вторгалась в наш мир. Её мысли оставляли отпечатки. Не смазанные, не случайные, а чёткие, тёплые, наполненные знанием.

Её глаза были черны, как беззвёздная ночь. Не пустые, а бесконечные. Я тонул в них, не сопротивляясь. Её губы казались воплощением желания. Не животного, а первородного. И, что пугало больше всего, она смотрела на меня. Не как на отражение. Не как на свою копию. Она смотрела так, будто знала: я есть. Я – не тень. Я – существо. Я – живой.

В её взгляде была целая вселенная. И в той вселенной зеркала не делили, а соединяли. Пространства были едины. Мы не были по разные стороны стекла, мы будто были рядом.

Мне было страшно. Эти чувства… они были недопустимы. Никто из нас никогда не влюблялся. Это не просто табу – это преступление. Это угроза всему, что мы построили, всей нашей гармонии. Законы нашего мира категоричны: никаких эмоциональных связей с людьми. Ни дружбы. Ни любви. Ни даже сочувствия. Но её присутствие стирало границы. Нарушало все правила.

Когда я оставался без работы в периоды затишья, в зеркалах забытых чердаков и подвалов ловил себя на мысли: я её знаю. Её лицо, её жесты, её походка – что-то во всём этом отзывалось в моей древней памяти. Но как бы я ни пытался вспомнить, века и тысячелетия, что мы провели с вами, перемешались в бесформенную массу. Всё забылось. Все лица. Все судьбы.

Я начал следить за ней. Незаметно. Осторожно. С любовью, которую не понимал.

Я видел, как она идёт по улице, как ждёт в очереди в магазине. Видел, как она улыбается случайному прохожему. И всякий раз, взглянув в зеркало, она улыбалась чуть иначе. Улыбка была не для себя. Не для проверки. А для меня. Как тайный сигнал. Как приветствие. Как признание.

В её движениях был ритм. Неосознанный, древний, как танец предков. Я видел в ней отголоски тех хореографий, что исполнялись в зеркальных храмах нашего мира, в незапамятные эпохи, когда люди ещё чувствовали связь с отражением.

Танец был её страстью. Она могла пуститься в пляс от любого шума: от капельки по стеклу, от хлопков ветра, от биения сердца. Это было её бунтом, её мольбой, её молитвой. И у неё не было ни одного зеркала дома. Ни одного. Будто она знала. Будто чувствовала, что я наблюдаю. Что я рядом. Что я за гранью.

Но всё изменилось после одной моей ошибки.

Она выходила из подъезда и говорила с кем-то по телефону. Обычно её голос был бархатным, текучим, обволакивающим, но в тот день он был напряжённым, будто струна, натянутая до предела. Он дрожал. То и дело срывался, будто на другом конце её никто не слушал. Или не хотел слушать. По щекам текли редкие слёзы, не театральные, а неистовые, вымученные. Они не катились, а сползали, оставляя за собой тонкие влажные дорожки на её фарфоровой коже. Будто по глиняной статуэтке кто-то провёл мокрой кистью.

Я смотрел на неё с таким вниманием, с каким никто и никогда не смотрел на человека. Я не мог отвести взгляд. Её движения были полны внутренней истерики, но снаружи она держалась за что-то невидимое, за какую-то хрупкую нить. Я видел, как дрожали её руки. Как она судорожно теребила ремешок от сумочки. Нервный жест, почти детский. Каждая её эмоция проявлялась в мельчайших деталях. В том, как она стояла, как дышала, как сжимала зубы. Это было не просто поведение – это была симфония боли, безмолвная и пронзительная.

Я понимал каждое слово её разговора, хотя она не произнесла ни одного вслух. Я читал её, как древний текст, выгравированный на костях. Её поза кричала о боли. Сжатые кулаки о ярости. Дрожащие губы об отчаянии. И мне… мне так хотелось вырваться за границы стекла, обнять её, обнять всем своим существом, стать её щитом, её укрытием, её безмолвной стеной, которая никогда не предаст. Мне хотелось вытереть с её лица эту соль. Я хотел, чтобы она знала – есть кто-то, кто любит её не за внешность, не за тело, не за роль, которую она играет в этом спектакле под названием жизнь. А за то, что она есть. Настоящая. Неотражённая.

И тогда я впервые в жизни почувствовал злость.

Да, злость. Мы не привыкли к этой эмоции. Мы наблюдатели, теневые хранители. Мы не судим, не вмешиваемся, не реагируем. Но в тот момент я почувствовал, как нечто новое, страшное и прекрасное, вспыхивает во мне. Меня охватила ярость. Кто-то посмел сделать больно моей… моей… Как назвать это чувство, если у нас нет слов для любви?

Она остановилась у витрины булочной, той самой, что напротив её дома. Знаете, бывают такие витрины: старые, чуть изогнутые временем, стекло в них дрожит, отражение плывёт, как в воде. Именно в таком стекле её образ был похож на мираж. И в этом миражном искажении я увидел, как она медленно, с усилием, сделала улыбку. Хрупкую, как фарфоровая маска. Красивую, почти идеальную, но я-то знал: она готова рассыпаться от одного прикосновения.

И тогда… тогда я оплошал.

Я не успел сдержать себя. Мои эмоции прорвались наружу, как взрыв, как фонтан кипящей тьмы. Её отражение не улыбнулось ей в ответ. Оно стояло, ошеломлённое, с приоткрытым ртом, в глазах гнев, в кулаках напряжение. Я не удержал привычный образ. Отражение перестало быть зеркалом, оно стало мной. Настоящим. Расплавленным, искренним, злым. Она увидела. Она поняла. Она узнала, что не одна. Что там, за границей стекла, есть кто-то. Кто-то живой.

Ужас охватил меня. Стыд. Шок. Паника. Я не знал, что делать. Никто не знал. Мы слышали истории. Легенды. Байки о том, как кто-то случайно двинулся не в такт. Как глаза отражения смотрели в сторону, пока человек ещё не повернулся. Как пальцы делали лишнее движение. Но что потом? Никто не рассказывал. Никто не знал, что делать дальше.

Но её голос пронзил всё. Спокойный. Уверенный. Тихий, но настолько ясный, что показался громче грома: