Амплитуда тишины

В зеркало для осмотра салона я смог разглядеть водителя. С первого взгляда он вызывал неприятное, липкое ощущение, будто на губах остался вкус несвежего жира. Непривлекательной наружности мужчина, с кожей, которая висела с его щёк, как поджаренная корочка с курицы-гриль, издавая при каждом его движении ощущение чуждой плоти, натянутой на костяк. Тусклая, пепельного цвета пилотка, туго стянутая резинкой, была натянута на лоб почти до переносицы, пряча глаза в глубокой тени. Это добавляло ему какой-то мутной таинственности, делало его лицо не лицом, а маской. В зубах у него торчала щепка, по всей видимости, бывшая когда-то зубочисткой, потемневшая от времени и привычки. Он перекидывал её с одной стороны рта на другую с таким равнодушием, будто всё происходящее вокруг не касалось его вовсе. Руки на руле были сухие, с тонкой кожей и жёлтыми ногтями. Водитель казался не столько старым, сколько древним, как музейный экспонат, чудом оживший и вырвавшийся на волю.

Я поёжился. Хорошо, что мы ещё не разбились с таким водителем. Его манера вождения была не просто неаккуратной. Она словно кричала о презрении ко всем законам физики и человеческой жизни. Автобус вилял из стороны в сторону, рывками проходил повороты, тормозил с остервенением, как будто стараясь выкинуть пассажиров через лобовое стекло. Было удивительно, как никто ещё не возмутился.

На переднем сиденье, по соседству с этим живым кошмаром, дремала старушка в сером платке с потёртыми краями. Она сидела так тихо, будто боялась потревожить воздух. На коленях авоська, набитая до отказа: из неё торчали пакеты с морковью, пучками зелени, даже угол пластикового контейнера с чем-то ярким, возможно, салатом. Её морщинистые пальцы, покрытые пятнами и царапинами, цепко держали ручки сумки, будто внутри лежало что-то куда более ценное, чем обычные покупки. Веки подрагивали, она явно не спала, скорее ускользала куда-то вглубь своих воспоминаний, в застывшее время, где базар шумел по-другому, а внуки ещё просили печенье.

Напротив неё сидел мужчина в дорогом, будто только что из химчистки костюме. Ткань на брюках и рукавах лежала идеально, ни одна складка не сбилась, и туфли его, чёрные, лакированные, с точным бликом, не имели ни пятнышка пыли. Он держал в руках газету, поднятую выше уровня глаз, как щит. Но то, как он время от времени чуть наклонял голову вбок, выдавало его – он не читал. Он прятался. За этой газетой он скрывал себя, свою усталость, может быть, страх. За полями колонок и реклам он избегал взглядов, не желая быть частью этой странной компании. Его нос едва заметно подрагивал, как у лошади, учуявшей грозу. Он чувствовал что-то не так.

В углу салона громко, раскатисто смеялись подростки. Их было трое: один в красной худи с разорванным карманом, другой в чёрной майке с черепом и третий, самый тихий, в бейсболке, натянутой на глаза. Они говорили быстро, перебивая друг друга, сыпали игровым сленгом, которого я не понимал, но чувствовал в их голосах ту жажду жизни, которая исходит от тех, кто ещё не понимает её ценности. Их смех был искренним, без примеси злобы, но странно чужеродным здесь, в этой обстановке. Они звучали, как радио в чужом доме.

Воздух в салоне сгущался. Смесь пота, старой одежды, влажного пластика и… подгоревшей еды. Да, из термоса той самой старушки с авоськой вырывался запах, напоминающий испечённую неделю назад кашу, которую забыли убрать. Кондиционер, разумеется, не работал. Он только глухо гудел, словно страдал от бронхита. Стёкла запотели изнутри, на них выступили капли, как на стенках давно не мытого аквариума. Автобус подпрыгивал на каждой яме, как живое существо, испытывающее припадки. Мы раскачивались вместе с ним, в такт этим конвульсиям. Не пассажиры, а куклы на нитках, безвольные, потерянные.

Все были в своих мирах. Девушка у окна с наушниками в ушах, её пальцы бездумно перебирали волосы. Мужчина с книгой вертел страницы, но глаза его были стеклянными. Молодой парень в спортивке смотрел в окно, но не на улицу, а куда-то дальше, в себя. Мы были как органический механизм: сотканный из отдельных клеток, объединённых одним движением. Пульсирующая, меланхоличная вселенная из людей, внезапно оказавшихся в тесной капсуле между «уже» и «ещё нет».

Внезапно автобус резко затормозил, и двери с шипением раскрылись. В салон шагнула девочка лет девяти, не больше. На спине розовый портфель, щедро украшенный рюшами и пайетками, словно это был костюм принцессы, не школьный аксессуар. Две туго заплетённые косички, обмотанные белоснежными бантами, делали её похожей на куклу. Не игрушечную, а какую-то торжественную, из праздника жизни, куда нам, видимо, уже не вернуться.

– Сколько стоит? – спросила она, протягивая ладошку с аккуратно сложенной мелочью.

– Тебе не хватит! – Водитель рявкнул так, будто хотел испугать не только её, но и нас всех. Его рука вылетела вперёд, схватила запястье девочки так резко, что монеты из её ладошки брызнули вперёд, осыпая сидящих в первых рядах. – Иди на другой автобус!

Она отпрянула, губы её задрожали, и в глазах заблестели слёзы. Секунду она смотрела на нас, как будто кто-то из нас мог её спасти, а затем развернулась и выскочила наружу, так же быстро, как и появилась.

– Слышь, можно было бы и бесплатно провезти, как доброе дело, – мой голос, словно брошенный камешек в стоячую воду, нарушил вязкое молчание салона. Он разошёлся эхом по замкнутому пространству, привлекая на себя взгляды пассажиров. Кто-то поднял бровь, кто-то оторвался от окна, а кто-то просто сильнее вжался в сиденье, будто инстинктивно опасаясь последствий.

– Вдруг там, – продолжал я, чувствуя, как сердце начинает отбивать рваный ритм тревоги. Я поднял руку и указал вверх, куда-то в молочно-серое небо, скрытое за мутным окном, – зачтётся, а?

Водитель фыркнул. Его усмешка была почти беззвучной, но ощутимой. Пальцы на руле, длинные и костлявые, на мгновение сжались, точно пережёвывая мысли.

– Не зачтётся. Её время ещё не пришло! – сказал он с хриплым, вкрадчивым смехом, который прокатился по салону, будто сквозняк по заброшенному коридору. Смех этот был не просто весёлым. Он нёс в себе оттенок чего-то древнего, выцветшего, как старое письмо, написанное рукой, давно истлевшей в земле.

– А кто ты такой, чтобы решать пришло или нет? – спросил я, уже чувствуя, как под кожей разрастается раздражение. Кулаки сами собой сжались. Вены выступили, горячие и живые. Казалось, пальцы жаждали справедливости, пусть и кулаками.

Но водитель даже не повернул головы. Только зубочистка в его зубах качнулась вправо, будто указывая на что-то невидимое.

– Ха, ты правда ещё не вспомнил? Не помнишь, как оказался здесь? – с ленивой ухмылкой проговорил он, глядя вперёд, будто его взгляд пронзал саму ткань мира, уходя куда-то дальше, за границы дороги и лобового стекла.

Я замер.

Действительно. Не помнил. Ни как стоял на остановке, ни как вошёл внутрь этого автобуса. Не помнил, как выбрал место, как достал телефон или оплатил проезд. Не помнил ничего, что предшествовало поездке. Я просто… здесь. Оказался. Будто кто-то выдернул меня из жизни и аккуратно посадил в это кресло, среди незнакомцев, среди теней.

– Догадался? Ну, наверное, догадался, – голос водителя стал мягче, почти участливым, как у учителя, подводящего ученика к осознанию.

И тогда накатила волна воспоминаний, быстрая, неумолимая, как цунами. Я переходил дорогу. Чётко помню шаг вперёд, звон сигнала, вспышку фар. Потом глухой удар, будто сама Вселенная сбилась с ритма. Мир рванулся вбок, и всё исчезло. А затем вот он, автобус. Тот же салон. Те же лица. Только теперь всё это казалось частью какого-то театра теней.

– Может, это всё был сон? – выдохнул я, скорее себе, чем кому-то.

– Мужик, ты мёртв, – произнёс водитель тихо, почти ласково, словно не желая ломать во мне то, что ещё держалось за иллюзию. – Как и все эти люди. Ваше время пришло, а я лишь везу вас на место.

Он не злорадствовал. Не кичился своей ролью. Напротив, уголки его рта опустились, и в глазах, наконец-то мелькнувших из-под тени пилотки, промелькнуло нечто похожее на печаль. Он, казалось, уставал от своей работы, уставал от каждого нового пассажира, уставал быть свидетелем финала.

В голове мелькали лица. Та женщина с вязанием, вспомнилась боль в её лице, неуловимая, как дрожь на воде. Инсульт. Ушедшая без крика. Подросток с наушниками, его лицо ещё хранило след удивления, как будто он не успел даже понять, что происходит, когда лезвие перерезало его вечернюю дорогу. Мать с сыном. Они смотрели на мир, не зная, что их ожидало впереди. Лобовое. Мгновенно.

И все они были здесь. Не призраки. Не иллюзии. Люди, такие же, как я. Умершие. Ждущие.

– А ты? Ты тоже умер, старик? – спросил я, уже предчувствуя ответ, но не в силах остановиться. Этот вопрос был как последняя попытка ухватиться за привычный порядок вещей.

Он не ответил сразу. Просто усмехнулся и прищурился, глядя в мутное пространство дороги, что начинала волноваться, словно под ней текла река, а не асфальт.

– Не, я не умер. Я Харон, – просто и спокойно сказал он. – А вы в моей лодке.

В этот момент всё вокруг словно сдвинулось. Реальность начала течь, как расплавленный воск. Пластиковые сиденья автобуса затрещали и вытянулись, превратившись в грубые деревянные скамьи. Металл дверей, дрожащий от движения, начал темнеть, становясь влажным, как дерево, пропитанное влагой. За окнами исчезли улицы. Вместо них серые, бесконечные берега, утопающие в тумане. Иногда среди них мелькали силуэты, возможно, деревья. Возможно, люди. Возможно, тени прошлого.

Воздух стал холодным, с лёгким запахом ила и гниющего дерева. Казалось, мы оказались в утробе древнего корабля, скользящего по заброшенной реке времён.

Но пассажиры будто не заметили ничего. Они просто сидели. Кто-то всё так же смотрел в окно, кто-то теребил сумку, кто-то кивал в такт несуществующей мелодии. Как будто это всё часть их пути. Как будто они это уже видели.

– Но почему именно автобус? – спросил я, чувствуя, как голос вибрирует от напряжения. – Почему не лодка? Почему не что-то более… ну… символичное?

– Потому что ты именно так видел свой конец, – спокойно ответил Харон. Его зубочистка тихо постукивала по зубам, как метроном. – Автобус для тебя – это привычно. Это комфортно. Это объяснимо. Для тебя, человека двадцать первого века, лодка была бы слишком далека. А я не навязываю, я только подстраиваюсь.

Он сделал паузу, повернул голову в мою сторону.

– А вы все… вы все заслужили свой последний путь.

Автобус вздрогнул. Рывок и вдруг стало темно. Темнота накрыла нас, как покрывало. Ни улиц, ни огней, ни окон. Только холод, сырость и… где-то вдали тусклый, мигающий свет, похожий на далёкую звезду, мираж надежды, который тает, если приглядеться.

– Мы почти на месте, – тихо сказал Харон. Он наклонился, с хрустом поднял из-под сиденья два длинных весла. Деревянных, тёмных, отполированных временем. – Добро пожаловать. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

И тогда я услышал это. Больше не было звука двигателя. Не было шума шин. Только медленный, гипнотический плеск воды, бьющейся о борта древней лодки, плывущей по тёмным водам Стикса.

На мгновение стало по-настоящему тихо: ни скрипа тормозов, ни шороха одежды, ни звука дыхания. Даже внутренний шум в ушах исчез, как будто кто-то выкрутил громкость жизни до нуля.

За окнами густой туман, вязкий, плотный, как простыни, забытые в воде. Сквозь него почти не было видно ничего, кроме редких огоньков, далёких, как воспоминания, и столь же обманчивых. Они переливались красным и жёлтым, словно зовущие… или предупреждающие.

Харон не произнёс ни слова. Он лишь кивнул, и двери со скрежетом открылись.

Ожидание длилось вечность. Никто не решался первым сделать шаг. Казалось, само пространство за дверью отказывалось быть реальным. Там было нечто. Воздух струился внутрь салона, и с каждым его глотком становилось всё тяжелее. Он был густой, как ртуть, и пах гниющим мясом и старым железом.

И тогда он появился.

Сначала только звук. Хриплое дыхание. Затем тень. Она скользнула из тумана, и из неё родилось нечто. Ростом почти до потолка автобуса, оно медленно вошло внутрь. Его движения были рваными, как будто каждая конечность жила своей жизнью и не подчинялась общему телу. Кожа, если это вообще можно было назвать кожей, представляла собой сплав мокрой, обугленной плоти и чёрной слизи. Словно кто-то пытался вылепить человека из трупов, глины и зла, а потом забыл придать форме завершённость.

Лицо… его лицо было самым невыносимым. Там не было глаз, лишь две зияющие пустоты, откуда тянулся влажный холод, как из глубин могилы. Рот – не рот, а разорванная трещина, испещрённая кривыми, обломанными зубами. Оно не издавало звука, но его присутствие било по телу, как инфразвук, невозможно слышать, но невозможно не чувствовать. Кто-то из пассажиров тихо застонал, кто-то зажал рот, чтобы не закричать. Один подросток просто упал лицом на колени матери и начал всхлипывать.

Оно шло медленно, и каждый его шаг звучал, как удар лопаты по гробу.

Я отпрянул, прижался к сиденью. Всё во мне кричало: бежать, скрыться, забыть, что видел. Но невозможно было отвести глаз. Это было нечто первобытное, доязыковое, страх, не тронутый логикой. Я впервые понял, что такое настоящий, чистый, нечеловеческий ужас.

Оно подошло к Харону. На мгновение они застыли друг напротив друга. И тогда демон заговорил. Голос его был как ржавчина, как царапанье костей по стеклу:

– Эти… готовы?

Харон кивнул. Неуверенно. С грустью.

И тогда он посмотрел на нас.

– Когда-то… я тоже был среди вас, – прохрипел он. – У меня были руки. Человеческие. Имя. Голос, которым я говорил с любимыми. Я верил, что всё не зря. Но всё стерлось. Здесь вы распадётесь. Вы станете частью тьмы, как стал я. Ваши лица исчезнут. Вас будут бояться. И только в страхе вы будете живы.

И тогда до меня дошло. Я увидел, под слоями гнили, под слизью и тьмой, в нём была улыбка. Когда-то. Очень давно.

Он протянул руку, чёрную, костлявую, дрожащую, и я понял, что она когда-то держала другую ладонь. Человеческую.

Харон вздохнул и прошептал, будто извиняясь:

– Всё, что вы можете – надеяться, что будете помнить, кем вы были… подольше, чем он.

Двери закрылись за последним вышедшим за демоном пассажиром.

От автора: Я хотел показать, как привычное (автобус, дорога, усталые пассажиры) может внезапно обернуться чем-то иным. Местом перехода, порталом, символом. Нам кажется, что мир ясен и предсказуем, но стоит лишь приглядеться, и обыденное наполняется скрытой мистикой, становится зеркалом того, чего мы обычно боимся увидеть.

3. День, когда нас спросили

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ является художественным произведением. Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и ситуациями случайны. Автор категорически осуждает любые формы насилия, жестокого обращения, дискриминации и нарушений прав человека. Рассказ предназначен исключительно для читателей 18+. Его цель – художественное исследование темы психологического воздействия и уязвимости человеческой природы, а не пропаганда или оправдание происходящего.

День, когда прибыло Послание, начался с едва различимого вздоха реальности. Он был самым обычным, даже чересчур. До пронзительности, до чувства, будто мир затаился в глубоком зевке между снами, не догадываясь, что это последний такой зевок. Серая рутина, тяжёлая и липкая, капала на сознание, как старая грязь из фильтра кофемашины в кофейне, которую я только что покинул. Каждая капля, как знакомый укол: то ли кофеин, то ли равнодушие. В мире не происходило ничего особенного, и именно это казалось подозрительным.

Когда я вышел из кофейни, меня на секунду остановила сцена, не требующая зрителей. Солнце, пробиваясь сквозь тающие сосульки на карнизах, устраивало свой молчаливый спектакль: хрупкий и мимолётный. Лучи, преломляясь в крошечных каплях, рисовали на асфальте нечто вроде живых узоров. Будто зима, уходя, пыталась оставить свой автограф на стекле бытия. Эта красота, неслыханно будничная, резала сильнее любого крика.

Новый год пронёсся, оставив после себя уставший от веселья город. Он дышал тяжело, как гость после затянувшегося праздника. Обрывки конфетти цеплялись за бордюры, словно детские воспоминания, прячущиеся в пыльных углах сознания. Гирлянды, словно забытые надежды, лениво обвивали столбы. Огарки бенгальских огней торчали из сугробов, как ржавые стрелы прошлого. Эхо боёв, которых не было. Ветер без особого энтузиазма гонял яркие бумажки по асфальту. Они плясали, как карнавальные бабочки, потерявшие зрителей и музыку.

Мир не был готов к Посланию. Мы жили, будто завтра никогда не наступит. Утренний капучино, просроченные счета, перегоревшие лампочки в подъездах – вот наш апокалипсис. Мы забыли, что вечное – это просто временное, к которому привыкли. И вопросы о смысле стали не откровением, а неуместным неудобством, как разрядившийся телефон в дороге. А потом оно началось.

Сначала звук. Не рёв, не крик, а гул будто в небе, разорвав воздушную гладь, пронёсся гигантский эсминец. Но не земной. Я поднял голову. И в тот миг мир застыл. Не только я, но и весь город. Будто все шестерёнки обыденности одновременно выскочили из зацепления. В небе появился он.

Куб.

Холодный. Исполинский. Неопределённо-гранный. Он не был частью мира. Он был отверстием в нём. Величиной с Луну, движущийся беззвучно и неумолимо, заслоняющий свет, как будто тянул на себя саму суть солнечного тепла. Это не было затмением. Это было, как если бы кто-то невидимый задернул занавес, решив: спектакль под названием «человечество» окончен.

Люди: кто-то снимал, кто-то кричал, кто-то просто стоял, забыв, как дышать. Я среди них. Время остановилось, как плёнка, зависшая в старом проекторе. И вместе с ним остановился воздух. В нём поселилось что-то древнее. Не страх. Страх – это о выживании. А это было осознание ничтожности. Ощущение, что ты не часть мира. Ты – ошибка в его вычислениях.

Куб висел в небе, как щель в ткани Вселенной. Его тень ложилась на город, как траурное покрывало, и в этом было что-то почти священное. Красота: холодная, идеальная, чуждая. Он не пытался нас понять. Он не пришёл как вестник, ни как захватчик. Он просто был. И его молчание звучало громче любого ультиматума.

Затем писк. Как будто вспыхнула молния в динамиках. Сперва едва уловимый, потом нарастающий, всепроникающий, заполняющий собой воздух, устройства, внутренности машин. Казалось, что даже воздух стал колебаться, как если бы сама атмосфера пыталась заговорить, но забыла слова.

Потом тишина. Один миг. И голос.

Он говорил на китайском, английском, хинди. Словно выбирал те, что звучат чаще всего. Но не в этом было дело. Он звучал так, будто говорил с каждым из нас лично. Он входил прямо в сознание. Было невозможно не слушать.

«Дети третьей планеты от молодой звезды. Я есть Путешественник. Я был и до вас. Я буду и после. Я ищу смысл. Ваш вид приглашён к Испытанию. Один вопрос. Один ответ. Одна попытка. Существа, создавшие меня, принадлежат к касте, перешедшей все возможные ограничения разума и понимания физических форм проявления жизни. Моя задача проста: задать вопрос и, если вы ответите правильно, вам будут дарованы все знания Вселенной, а если ответите неправильно – существование вашей планеты будет прервано. Соберите ваши умы и приготовьтесь!»

Дальше было только молчание. Тишина, натянутая, как струна, тянулась через город, будто сама Земля затаила дыхание. Она заполнила улицы, проникла в квартиры, кафе, машины, больницы, в каждый уголок, где звучал этот голос, холодный и вечный, будто переданный из другого слоя реальности.

Крики на улицах, смех посетителей кофейни, скрип тормозов машин – всё это вернулось, как после затмения, вторглось в уши без предупреждения. Мир вздохнул, испугался собственного сердца и начал жить снова. Но не так, как прежде.

Кто-то зарыдал: может, от страха, может, от облегчения. Кто-то завопил в трубку мобильного, требуя объяснений. Кто-то, напротив, опустился на колени прямо на тротуар и закрыл глаза. А в центре всего этого хаоса я.

Если честно, я относился к тому типу людей, которых сложно уже чем-то удивить. В этой жизни я слишком часто сталкивался с мелкими катастрофами, чтобы впечатляться большой. Мой взгляд на мир был выверен годами рутин, тихих разочарований и растрёпанных будней. Удивление уступало место… апатии? Или, может, странному принятию.

Мысль о том, что когда-нибудь это должно было произойти, вселила в меня уверенность и даже, странно, покой. Глобальный коллапс как путь к перезагрузке. Мир сходит с ума? Ладно. Главное не опоздать на работу.

Я двинулся дальше по улице, закинул воротник пальто, как будто это могло защитить меня от межгалактических угроз. Мимо пронеслись двое подростков: один снимал небо, другой матерился, пытаясь дозвониться до кого-то. Их страх был живой, молодой, резкий. А я просто шагал, будто всё это происходило где-то в телевизоре, а не надо мной.

Я работал бухгалтером в крупнейшей нефтеперерабатывающей компании нашего городка, и в этом факте было что-то до обидного земное. Настолько реальное, что почти смешное. Когда ты считаешь налоги на переработку сырья, тебе не до философии. Или наоборот, именно это делает тебя философом?

Пока я шёл, в голове начали прокручиваться утренние задачи: отчёты, таблицы, подписи на документах. Всё ещё было слишком реально. Слишком… скучно, чтобы бояться инопланетян.

Люди вокруг метались. Некоторые говорили по видеосвязи: испуганно, судорожно, будто звонили в последний раз. Другие шли, словно загипнотизированные, глядя в небо. А я просто шёл, как будто Послание было ещё одним пунктом в моём чек-листе.

У офиса я остановился, взглянул на стеклянную дверь и собственное отражение в ней. Серое лицо, усталые глаза, пальто, которое давно просило замену. Я выглядел так, как будто и сам был частичкой бетонного фона этого города. И именно поэтому я не боялся: меня, такого, космос вряд ли заметит.

Внутри офиса удивление. Не потому, что это был я, а потому что кто-то вообще пришёл. Как будто само появление живого человека среди хаоса было воспринято как знак, как ответ, как рука, протянутая из бездны. Коллеги обернулись. Резкие, напряжённые взгляды, полные неуверенности и тайной надежды. Не узнавание, а ожидание. Будто кто-то должен был прийти и всё объяснить. И вот пришёл. Значит, теперь всё встанет на свои места. Но это был всего лишь я. Бухгалтер. С чашкой кофе и цифрами вместо истины.

Офис, обычно полный движения и шума, стал глух и вязок, как вода. Кто-то пытался что-то напечатать. Пальцы натыкались на клавиши, но фразы не складывались. Бумаги лежали на столах, но никто не смотрел на них. Все смотрели в воздух.

Я молча прошёл к своему месту. Компьютер включился, как зверь, вырванный из спячки. Скрежет кулеров, мерцание экрана, знакомые иконки – это было как возвращение домой. Цифры, таблицы, отчёты – простые вещи, понятные. В отличие от Куба.

На моём столе всё было по-прежнему: блокнот, аккуратно выстроенные бумаги, чашка с остывшим кофе. Всё, как я люблю. Всё, что можно контролировать.

А за окном… за окном висел чужой объект, заслоняющий Солнце. И вот тогда я впервые по-настоящему почувствовал: что-то в этом мире не так. И уже никогда не станет как прежде.

Весь последовавший день был наполнен тревожным шёпотом коллег и оживлёнными разговорами возле кулера. Люди прятали глаза, словно сами не верили, что произошедшее действительно часть их реальности. Никто, кроме меня, по-видимому, не хотел работать. Или не мог. Все были погружены в свои мысли и тревожные предположения о смысле послания, обрушившегося на нас словно из иного измерения.

Царила напряжённая атмосфера неопределённости. Плотная, вязкая, как пыль после взрыва. Люди обменивались мнениями, строили гипотезы и делились своими страхами, будто пытались через слова прогнать то непонятное, что поселилось в их умах. Некоторые пытались найти логическое объяснение происходящему, скользили по поверхности рационального, как по льду, опасаясь провалиться в бездну. Другие же, напротив, уже тонули в панике и отчаянии, их лица бледнели, словно кто-то откачал из них тепло.

Время от времени разговоры стихали, и в офисе воцарялась гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом бумаг или щелчком компьютерной мыши. Эти звуки вдруг стали казаться чужими, как будто всё вокруг превратилось в декорации, а мы актёры без сценария. Но вскоре шептания возобновлялись с новой силой, и обсуждение вновь набирало обороты, как буря, не желающая утихнуть.

– Слушай, а может ну её, эту работу? Чего здесь тухнуть, когда на нас скоро посыпятся ответы на все вопросы времён? – услышал я реплику коллеги, не отрываясь от экрана. Голос его дрожал, но под личиной легкомыслия пряталась настоящая тревога.