Потерянный для любви

Один лишь прозрачный намек на то, что ее отец может умереть и смерть может разрушить их счастливый союз, пронзил ее душу, как порыв ледяного северного ветра. С болезненной пустотой в сердце она села за свои старинные баллады, и голос ее в «Земле верных»[6] звучал еще печальнее обычного. О, если бы и она могла просто отплыть в лучший мир, когда придет час ее отца, – тогда им не пришлось бы расставаться, и ей, так горячо любившей, не пришлось бы оставаться одинокой сиротой на этом холодном свете!

Миссис Олливант похвалила ее голос, но посетовала, что Флора выбрала столь печальные песни, – а она действительно спела самые грустные. Весь вечер Флора тихо просидела у камина, слушая разговор отца и доктора. Попытки миссис Олливант разговорить ее оказались тщетны. С той минуты, как отец обмолвился о возможности своей смерти, Флоре стало казаться, что она на самом деле испытывает эту боль и несчастье, и радость навсегда покинула ее.

Марк Чемни говорил на свою излюбленную тему – об Австралии, – а доктор Олливант слушал, как всегда, внимательно, отвечая немногословно, лишь для того, чтобы поддержать диалог. Потом он задал несколько вопросов о планах Чемни на будущее.

– Ты ведь не собираешься остаток своей жизни провести в этом старом доме, который ты снял? – спросил он. – Работающему человеку вроде меня все время приходится торчать в Лондоне, это понятно. Но если ты оседаешь на одном месте, то считай, что ты наполовину мертв. Мне кажется, как только зима закончится, ты должен вместе с дочерью отправиться в путешествие и показать ей мир – гораздо больший, чем тот, что она могла видеть на школьных картах.

– Я бы и рад, – задумчиво ответил тот, – только вот… я ведь твой пациент. Как думаешь, хватит ли у меня сил для путешествия?

Флора, затаив дыхание, наблюдала за доктором, но его всегда спокойное лицо не открывало ей ничего – было лишь понятно, что Катберт Олливант по природе своей серьезен и вдумчив и не из тех, кто легкомысленно болтает или легко отступает от цели.

– Конечно, ты не сможешь подняться на Монблан[7] или на Юнгфрау[8], – заметил он с легкой улыбкой – той самой обнадеживающей улыбкой, что часто порождала тщетные надежды в сердцах больных. Но ведь надежда – лучшее лекарство для пациента, и доктор, лишенный надежды, редко может кого-то излечить. – Разумеется, ты уже не так силен, как двадцать лет назад. Но перемена мест и неторопливые путешествия – путешествовать нынче необыкновенно легко – принесли бы тебе огромную пользу, а заодно доставили бы удовольствие мисс Чемни, – он все еще не мог заставить себя назвать ее по имени, – которая будет невыносимо страдать, если ты и дальше собираешься держать ее взаперти на Фицрой-сквер.

– Но я ведь совсем не взаперти, – поспешно возразила девушка. – Мы совершаем чудесные прогулки, правда, папа? Мы гуляем по скверам, а иногда и в Риджентс-парке[9]. Я очень счастлива в Лондоне. Но вы и впрямь считаете, что путешествие пошло бы папе на пользу, доктор Олливант?

– Конечно.

– Если так, то мы поедем немедленно. Я готова отправиться хоть завтра.

– Я бы посоветовал дождаться хорошей погоды.

– Что ж, тогда дождемся хорошей погоды. Мы поступим так, как лучше для папы. Но он ведь не болен, доктор Олливант?

– Болен? – воскликнул Марк Чемни. – Почему эта бредовая мысль вообще взбрела в голову моей малютке?

Эта возмущенная реплика избавила доктора Олливанта от необходимости отвечать с обычной для него профессиональной обходительностью. Он чувствовал, что не сможет соврать этой девушке – даже если правда разбила бы ей сердце.

– Олливант, ты поужинаешь с нами завтра? – спросил мистер Чемни несколько позже, когда Флора уже надевала шляпку. – Сам взглянешь на нашего нового знакомого.

– Разумеется. Энтузиазм мисс Чемни пробудил мое любопытство. Теперь мне хочется увидеть этого образцового юношу.

Миссис Олливант сдержанно усмехнулась – отзвуком презрительной интонации сына. Его мнение было для нее законом. Стоило ему выразить неодобрение – и этого было более чем достаточно. В Лонг-Саттоне она была одинока, и единственное, что ей оставалось, – любить своего сына и восхищаться им. Да, с самого его рождения он был центром ее мира: во время долгой разлуки миссис Олливант жила лишь одной мыслью о нем, а после воссоединения существовала лишь затем, чтобы угождать ему. Он был ее ку- миром.

– Ну же, миссис Олливант, – сказал Марк своим добродушным тоном, не обратив внимания на ее иронию, – вы ведь придете вместе с Катбертом? Флора, попроси миссис Олливант прийти.

Но Флора не смогла простить ей насмешки и промолчала. Миссис Олливант извинилась, сославшись на то, что никогда никуда не ходит. На самом деле ее сын не заводил себе друзей, к которым мог бы водить ее на дружеские вечера. Он жил своей жизнью – уединенной и отстраненной, – а она жила только им.

– Разве моего сына вам недостаточно? – снисходительно улыбнулась она, – и он сможет составить мнение о вашем новом знакомом. Он очень тонко чувствует людей, поверьте.

Будто бы она подразумевала: доктор вынесет приговор Уолтеру Лейберну как судья и присяжный одновременно.

– Папа, – сказала Флора, когда они ехали домой в экипаже, – кажется, мне больше не нравятся эти Олливанты.

– О нет, малютка, не говори так, ради бога, – встревоженно воскликнул мистер Чемни, – это достойнейшие люди – честные, совестливые. К тому же они мои единственные друзья.

– Кроме мистера Лейберна, папа.

– Дитя мое, мистера Лейберна мы в расчет не берем. Ты слишком импульсивна, Флора, и я уже начинаю думать, что совершил ошибку, пригласив его к нам…

– Только потому что твой ужасный доктор наговорил тебе всяких глупостей, папа.

– Нет, родная, не говори так! Нет на свете человека лучше Олливанта.

– Но, папа, ты ведь не видел его больше двадцати лет – за это время могло произойти что угодно! Человек может даже… не знаю, стать убийцей, например! Может, он был хорошим в школьные годы, но я уверена, что сейчас он просто отвратительный человек.

– Флора! Это возмутительно! – горячо вскричал мистер Чемни. – Ты должна говорить о докторе Олливанте с уважением. Повторяю, он мой единственный друг. Я двадцать лет жил как отшельник и совсем не заводил друзей. Я полагаюсь на него: он защитит тебя, когда меня не станет. Ну-ну, не плачь. Вот глупышка! Я лишь говорю о том, что может произойти в теории.

– О папа. Если действительно есть вероятность, что я потеряю тебя и мне придется отдаться на милость этого человека, я бы прямо сейчас выбросилась из экипажа, – произнесла непокорная Флора сквозь слезы.

Глава V

Непокорная Флора несколько смягчилась на следующий день, когда доктор пришел к ним обедать и проявил к Уолтеру Лейберну особую учтивость. За прошедшие часы Катберт Олливант успел о многом поразмыслить и испытать немало стыда при мысли о своей мелочной вспышке раздражения, вызванной упоминанием какого-то неизвестного художника.

«Раз уж мне, быть может, суждено стать однажды опекуном его дочери – одному Богу известно, как скоро это произойдет, – я имею право вмешаться и хотя бы не позволить этому добродушному простаку приводить в дом сомнительных людей. Еще и художника – несомненно, богемного склада. И эта глупышка, кажется, уже влюблена в него. Но терять из-за этого терпение с моей стороны было неразумно».

Да, весьма неразумно. А Катберт Олливант отнюдь не был склонен к безрассудству. Он удивлялся собственной запальчивости и решил загладить эту ошибку особой вежливостью по отношению к назойливому живописцу, а заодно беспристрастно оценить эту ситуацию.

«Молодой человек приятной наружности, с шестьюдесятью тысячами фунтов, связанный с Чемни нитями прошлого и встреченный в огромном Лондоне по чистой случайности. Звучит словно сюжет романа. А логичным завершением романа была бы женитьба живописца на Флоре Чемни. Интересно, так и произойдет? Похоже, именно этого хочет Марк, и ему нужно мое одобрение».

Он расхаживал по своей приемной в конце рабочего дня, размышляя, хоть и думал об этом целый день, едва у него появлялась свободная минутка.

«В конце концов, это было бы наилучшим исходом и для меня. Если она выйдет замуж еще при жизни отца, мое опекунство ей будет ни к чему. А что мне делать с миловидной девицей в качестве подопечной? Мать, конечно, взяла бы ее в свои руки, и заботилась о ней, и наставляла ее, – но ответственность за ее судьбу легла бы на меня. И если бы тогда она вздумала выйти замуж за негодяя, это было бы куда хуже, чем если она выйдет за негодяя сейчас».

Такой трезвый взгляд на дело, наверное, должен был смягчить доктора Олливанта, и он мог бы быть благосклонен к мистеру Лейберну, но, когда он шагал от Уимпол-стрит к Фицрой-сквер, он не испытывал к этому человеку ни капли дружелюбия. Вечер выдался тихий, ясный, и даже лондонский ноябрь в такое время не казался безнадежно мрачным.

Он нашел предмет своих размышлений стоящим у камина гостиной, разговаривающим с Флорой – так, словно они были кузенами, связанными узами общих воспоминаний всей жизни. Свет лампы падал на открытое, приветливое лицо Уолтера Лейберна, когда мистер Чемни знакомил их, и в душе доктор был вынужден признать, что лицо это приятно и даже красиво. Но сколько бывает на свете мошенников с приятными и красивыми лицами! Это чуть ли не обязательное свойство плутовства. Гораздо удивительнее встретить мошенника с шестьюдесятью тысячами фунтов.

Быть может, нечто в свободной, дружеской манере молодого человека по его воле или против нее понравилось доктору Олливанту. Быть может, он заранее взял себя в руки и решил казаться приветливым. Как бы то ни было, он сумел расположить к себе мистера Лейберна и заслужил возвращение Флориной благосклонности. Он заметил в ней перемену и понял ее смысл.

«Чтобы завоевать ее расположение, мне нужно всего лишь быть любезным с этим молодчиком, – подумал он. – Невелико же утешение для меня как для личности».

Обед был самым оживленным из всех, что устраивали в доме на Фицрой-сквер. Доктор Олливант не позволил мистеру Лейберну самому болтать без умолку. Он высказывался на всякую затронутую тему, и высказывался прекрасно, с тем спокойным оттенком превосходства, который придают человеку возраст и хорошее образование. Он говорил даже об искусстве, обнаруживая полное владение важной терминологией.

– Я не знала, что вы интересуетесь живописью, – сказала Флора, глядя на него так, словно впервые увидела в нем нечто новое – с оттенком изумления, будто он не был тем человеком, которого можно заподозрить в склонности к живописи, музыке, цветам или другим тонким радостям жизни.

– Да, я люблю хорошие картины. На каждой ежегодной выставке бывает хоть одна, которую я охотно повесил бы у себя дома.

– Жаль всех остальных художников, – сказал Уолтер, задетый невольной уверенностью, что доктору его собственные работы не придутся по вкусу.

– Я не видел картин у вас на Уимпол-стрит, – заметил мистер Чемни.

– Да, их там нет. Вся мебель на Уимпол-стрит принадлежит моей матери, и она стоит там в точности так, как она стояла в Лонг-Саттоне, – эта мебель уродлива, но привычна для нее. Мне и так едва удалось вырвать ее из девонширской земли, словно пришлось увезти немного почвы на корнях. В общем, старые стулья и столы меня вполне устраивают. Мне не нужны никакие утонченные удобства.

– То есть ты окончательно закоренелый холостяк, я правильно понял? – Чемни добродушно рассмеялся.

– Можно и так сказать. Считается, будто мужчина, не женившийся до тридцати, обречен на холостую жизнь. И все же страсть может прийти и после этого возраста. А может, история просто удивительным образом лжет нам.

– Например, Марк Антоний, – воскликнул Уолтер, – и его весьма полезная для искусства спутница, Клеопатра.

Обед удался на славу. Доктор Олливант предстал в неожиданном облике – не как степенный, молчаливый врач с черными задумчивыми глазами, но как приятный собеседник – его слова сверкали гранями, подобно тонко ограненным самоцветам. И что важнее всего – он был учтив с Уолтером Лейберном. Флора была совершенно покорена им, она поражалась, что может существовать такой умный человек, словно бы неизвестный и непризнанный, ведь сама она не придавала особого значения тому, что мужчина сумел получить такую обширную практику и хорошую репутацию среди коллег всего в тридцать шесть лет.

В его самых блестящих репликах звучала скрытая горечь, тихий минорный оттенок, едва уловимая печаль, и это тронуло ее нежную девичью душу. Ей стало жаль его – человека, который, казалось, состарился в мрачной повинности ученой профессии и прожил одинокую, лишенную радости жизнь в доме, где, несмотря на образцовую ухоженность, все дышало унынием.

Она перевела взгляд с доктора на Юность и Надежду, воплощенные в облике Уолтера Лейберна – существа, полного света и улыбок, чья натура, казалось, переливалась радостью, будто бокал игристого вина, в котором тысячи пузырьков стремятся всплыть к поверхности, шепча: «Мы – символы всех земных утех, смотри, как быстро мы исчезаем!»

Да, этот контраст между рабом науки и учеником искусства затронул ее, и она обратилась к доктору с самыми теплыми словами – из чистого сострадания.

Сразу после обеда трое джентльменов поднялись в гостиную вслед за Флорой, и, пока она разливала чай, ей достался на попечение доктор Олливант. Мистер Чемни с художником тем временем устроились у камина, чтобы довести до конца политический спор. Мистер Лейберн был радикалом, сформировавшим свои убеждения из сочинений Шелли[10] и Ли Ханта[11], и несколько удивлялся, обнаружив, что его любимые теории на деле приносят не больше пользы, чем сломанные парковые решетки и профсоюзы. Мистер Чемни же был консерватором – хотя бы на том основании, что имел вклады в государственных фондах.

– Человек, чьи капиталы связаны с государственными ценными бумагами, не имеет права быть радикалом, – говорил он. – Тот, кому есть что терять, обязан быть консерватором. Я тоже был бунтарем в те годы, когда пробивал себе дорогу до Мельбурна, но в тот день, когда я начал откладывать первые деньги, я перешел в лагерь оппозиции. Не говорите мне о «Возмущении Ислама»[12]. То, что я вижу вокруг, – возмущение портных, жестянщиков, пекарей и других мастеровых – все это приведет нас к разорению состоятельного класса.

Пока они препирались, доктор Олливант был занят тем, что пытался загладить свою вину перед Флорой. Дело это казалось ему весьма приятным и совершенно необычным. Сидеть у стола при свете лампы и наблюдать, как тихо движутся между чашками ее белые руки, видеть ее склоненное нежное лицо, мягкий взгляд, который время от времени поднимается на него – робкий, доверчивый, внимательный к каждому его слову. Все это было для него таким же неожиданным даром жизни, как если бы он вдруг оказался властителем половины мира.

– Кажется, вы вчера очень на меня рассердились? – сказал он с улыбкой, показавшейся Флоре несколько обидной, как будто он вспоминал ее негодование с легкой насмешкой, словно речь шла о капризе избалованного ребенка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Персонаж одноименного романа английского писателя Оливера Голдсмита (1730–1774).

2

Улица в центре Лондона. На Рэтбон-плейс располагалась компания «Уинзор и Ньютон», производившая краски, холсты и прочие товары для художников.

3

Пэлл-Мэлл – центральная улица в Вестминстере. В Викторианскую эпоху почти все главные клубы английских джентльменов проводили заседания в особняках на Пэлл-Мэлл. Кроме того, именно здесь поначалу располагались Королевская академия художеств и Лондонская национальная галерея.

4

Знаменитая песня XIX века, написанная Генри Роули Бишопом в 1816 году на слова шотландской поэтессы Джоанн Бейли.

5

Роза Бонер (1822–1899) – французская художница, одна из крупнейших анималисток XIX века.

6

«Земля верных» – трогательная баллада о прощании, написанная в конце XVIII века поэтессой леди Каролиной Нэрн. Баллада стала популярным шотландским гимном, часто исполняемым на похоронах и торжественных мероприятиях.

7

Монблан – высочайшая вершина Альп и всей Западной Европы (4806–4810 м), расположенная на границе Франции и Италии.

8

Юнгфрау – горная вершина в Бернских Альпах в Швейцарии. Ее высота – 4158 м над уровнем моря.

9

Риджентс-парк (англ. Regent’s Park, то есть «Парк Регента») – один из главных королевских парков Лондона.

10

Перси Биши Шелли (1792–1822) – английский писатель, поэт и эссеист. Один из классиков британского романтизма.

11

Джеймс Генри Ли Хант (1784–1859) – английский эссеист, журналист, поэт, драматург и литературный критик. Близкий друг и издатель поэзии Шелли и Китса.

12

«Возмущение Ислама» (1817) – поэма Перси Шелли.