Потерянный для любви

– Знаешь, о чем я подумал, когда шел к тебе сегодня вечером, Катберт? Я подумал, что если это действительно мой Олливант и он все такой же добрый малый, каким обещал вырасти, он мог бы приглядеть за моей дочуркой, когда меня не станет… А твоя матушка – она ведь все еще полна сил? Это утешает.

– Да. И, слава богу, она крепка здоровьем и, вероятно, проживет еще многие годы, – ответил доктор. – Завтра же приводи к нам свою дочь, Марк. Я человек занятой, сам понимаешь, но у моей матери достаточно времени для дружбы.

– Приведу. Между прочим, кое о чем ты умолчал, Катберт. Но в этом, думаю, не было нужды. При моем недуге человек может умереть в любую минуту, не так ли?

– Что ж… да. Боюсь, ты можешь умереть в любой момент.

Глава II

На следующий день мистер Чемни привел дочь к миссис Олливант, выбрав время, когда доктор отсутствовал, – он совершал свои ежедневные визиты. Миссис Олливант была готова к визиту гостей и с большим радушием приняла старого друга сына и его очаровательную дочь. Когда Катберт вернулся к ужину в семь часов, она принялась оживленно рассказывать о гостях.

– Мы вместе позавтракали, и они провели со мной больше двух часов. Никогда не видела девушки милее, чем мисс Чемни… – Она осеклась. – Флоры. Она попросила, чтобы я называла ее по имени.

– Хорошенькая? – спросил доктор рассеянно, почти равнодушно, как это обычно делают мужчины.

– Не знаю, счел бы ты ее безусловно красивой, но в ней есть нежность, свежесть, юная непорочность – все то, что пленяет сильнее красоты. По мне, так она – воплощение самой вордсвортской Люси.

Доктор Олливант пожал плечами.

– Я никогда особенно не ценил вордсвортскую Люси, – сказал он. – Девушка, которая хорошо вписывается в природу на берегах Дава, но становится невзрачной в любом обществе. Мне нравится красота яркая, сверкающая, такая, что внушает восхищение и трепет, – как тропическая гроза.

– Тогда мисс Чемни тебе не понравится. Но она очаровательная малютка, несмотря ни на что.

– Малютка! – с пренебрежением воскликнул доктор. – Должно быть, она просто коротышка… Крошечная, как огрызок карандаша.

– Наоборот, она скорее высокая, хотя и очень хрупкая. Самая девичья фигура…

– Угловатая, – пробормотал доктор.

– И с особой, чуть ленивой грацией, как у цветка на тонком стебле, – скажем, как у нарцисса.

– Недостает жизненной силы, полагаю, – сказал он. – Впрочем, мама, после твоего рассказа я не горю желанием с ней встречаться. Главное, что тебе она нравится. Ты будешь ей куда полезнее, чем я. Ей нужны будут друзья, когда бедного Чемни не станет.

– Он выглядит очень плохо, Катберт. Ты считаешь, ему действительно угрожает опасность?

– Даю ему год, – ответил доктор.

– Бедный Марк! И бедная девушка – это так тяжело для нее. Кажется, она так привязана к нему. Я никогда не видела столь нежной любви между отцом и дочерью.

– Вот как? – спокойно откликнулся доктор, продолжая ужин с обычным невозмутимым видом. Его вовсе не раздирала скорбь от мысли, что друг юности вернулся к нему с печатью смерти на своем исполинском теле. Он сдержанно сожалел, находя положение отца и дочери трогательным, но ему так часто приходилось наблюдать людские драмы, что он воспринимал их совершенно спокойно. Он был готов оказать поддержку несчастной сироте, когда придет его час – так же, как ее отец некогда защищал его, мальчишку, одинокого ученика гимназии Хиллерсли.

В свой первый выходной он отправился навестить товарища – наполовину как друг, наполовину как врач, но брать плату со старого друга он и не думал. Мистер Чемни снял дом на Фицрой-сквер, даже не подозревая, что квартал располагался отнюдь не в модной части Лондона. Дом был светлый, просторный, и Марк не различал, какая площадь у него за окном – какая разница, Фицрой это или Белгрейв, если у тебя постоянно задернуты шторы и включен свет?

Дом был гораздо более величественным, чем соседние особняки: просторный холл, выложенный черно-белым мрамором, широкая лестница, комнаты высокие и просторные. Потолок столовой поддерживали черные мраморные колонны, каминные полки были тонкие, резные. С надлежащей обстановкой дом мог бы быть великолепен, но мистер Чемни обставил его скупо, словно это был охотничий домик в глуши. Всю мебель он покупал с рук, выбирая перекупщиков в случайных лавках, куда забредал по освещенным улицам в вечерние часы: то огромный буфет, то стол, то дюжину стульев или мрачные тяжелые портьеры.

Для его дочери, приехавшей прямо из пансиона, где царили голые скамьи и простые сосновые столы, дом казался роскошным, и сама мысль о собственном доме была ослепительной новостью. Она сказала отцу, что в гостиной чего-то недостает – она выглядит пустынно в сравнении с гостиной мисс Мейдьюк в Ноттинг-Хилл. Но та священная комната была украшена акварельными пейзажами, шерстяными чехлами, восковыми фруктами и переводными картинками, созданными воспитанницами мисс Мейдьюк, и вся эта роскошь собиралась здесь долгие годы. Конечно, ни одна такая гостиная не может возникнуть на пустом месте, по одному лишь повелению мебельщика.

– Я тоже должна вышить чехлы для кресел, папа, – сказала Флора и тотчас приобрела несколько фунтов берлинской шерсти и десяток ярдов канвы.

Работа продвигалась со скоростью сотни стежков в день, а тем временем гостиная на Фицрой-сквер оставалась пустыней турецкого ковра с разбросанными по нему далекими островками старомодных, разрозненных предметов: тяжелый стол из красного дерева, четыре эбонитовых кресла с резными спинками, шесть таких же, но розового дерева и с латунной инкрустацией, пара современных диванов, письменный стол в дальней гостиной, где мистер Чемни писал письма и читал газеты. Одно лишь яркое пятно оживляло этот сумрачный простор: у средних окон в гостиной мисс Чемни устроила птичник – полдюжины канареек в большой клетке и австралийский попугай в круглой, отполированной до блеска латунной клетке, подвешенной к потолку. Канарейки пели редко, будто воздух Фицрой-сквер не располагал к музыке, хотя продавцы уверяли, что птицы певучи. Они порхали, весело чирикали и порой даже едва слышно ворковали. Австралийский пришелец же издавал звук, похожий на скрип двери, который он повторял с равными промежутками, по-видимому, находя в этом полное выражение собственных чувств. Звук был отвратителен, зато птица – прекрасна, и, как сказала мисс Чемни, не нужно ожидать от питомцев слишком многого.

Она стояла у большой клетки, заботясь о канарейках, когда Катберт Олливант увидел ее впервые. Ее отца не было дома, и доктор решил встретиться с юной мисс Чемни, не желая, чтобы дальняя поездка на Фицрой-сквер пропала даром – обычно он не заезжал сюда, и ему пришлось сделать крюк от привычного маршрута, лежавшего в квартал Мейфэр, среди узких улочек, населенных причудливыми старыми девицами и грузными холостяками, предающимися обжорству и винопитию. Поднимаясь по лестнице, он мысленно повторял строки о деве на берегах Дава и усмехался материнской сентиментальности, будучи сам совершенно не склонен к подобным чувствам. Горничная распахнула перед ним дверь гостиной, он вошел без объявления – и увидел ее, Флору Чемни, склонившуюся над несчастной канарейкой.

«Мама была права, – он понял это с первого взгляда, как и всегда. – Это самая милая девушка, какую я видел в жизни».

«Миловидная» – слово, которое всякий невольно применял к Флоре Чемни. Небольшое овальное лицо, большие серые глаза, темные ресницы, тонкие, ровно очерченные брови, темно-каштановые волосы, волнами спадающие на белоснежный лоб. Длинная тонкая шея, фигура слишком хрупкая, безупречные тонкие руки и ноги – словом, образ не столько поразительный, сколько изящно завершенный. Серое шерстяное платье, узкий льняной воротник, голубая лента, свободно повязанная на шее, – вот и все ее убранство. Но целостность образа несла в себе такую мягкость и прелесть, что Катберт Олливант вспомнил о полотне кисти Греза, которое он некогда видел на распродаже у Кристи и Мэнсона за одиннадцать сотен фунтов: девичья фигура, ласкающая голубку.

Поздороваться с ней оказалось легко – Флора сама протянула ему руку и приветливо улыбнулась.

– Вы можете быть только одним человеком на свете, – сказала она. – У нас больше нет друзей. Вы, конечно, доктор Олливант.

– Именно так. Я очень рад, что вы считаете меня своим другом.

– Вы бы не были так удивлены, если бы слышали, как папа говорит о вас. Он никогда не устает рассказывать, каким вы были славным мальчиком в гимназии Хиллерсли и какую блестящую карьеру построили. Если бы папа не говорил о вас постоянно с такой теплотой, я бы, пожалуй, немного боялась вас.

– Боялись? Но почему? – спросил он, глядя на нее с легким изумлением и с печальным осознанием того, что, женись он в юности, мог бы иметь дочь, подобную этой. Однако не все дочери подобны ей.

– Потому что вы так умны. В школе мисс Мейдьюк, – сказала она, словно он непременно должен знать, о ком речь, – я всегда робела перед мисс Килсо, которая всю жизнь была лучшей ученицей, знала точную дату каждого события после Великого потопа и умела решать дифференциальные как-их-там гиперболусы и прочие ужасы… Она каждый триместр получала высшие оценки.

– Значит, умники вам не нравятся? – сказал доктор, мягко улыбнувшись упоминанию гиперболусов.

– Очень нравятся, если они милы.

– Например, музыканты или художники? – предположил он, сознавая, что сам ни к тому, ни к другому типу не принадлежит.

– Музыканты – просто прелесть! И художников я люблю. Их в округе множество, но мы с ними не знакомы. В трех домах отсюда живет молодой человек, который, должно быть, так же гениален, как Рафаэль. По крайней мере, волосы у него того же цвета, что у Рафаэля, и нос греческий…

– Стало быть, наука занимает вас куда меньше?

Мисс Чемни скорчила гримаску, будто представив нечто неприятное.

– Это ведь про паровые машины, ткацкие станки и тому подобные вещи, не так ли? – спросила она своим обаятельно-детским тоном, который делал приятными даже самые пустые ее речи.

– Иногда это означает куда больше, чем паровые машины. Но едва ли можно ожидать, чтобы молодая леди интересовалась такими предметами, как не следует ждать от цветов, что они станут разбираться в собственных латинских названиях или изучать ботанику. Я вижу, вы любите птиц.

– Я общаюсь с ними как с друзьями, когда папы нет дома, – ответила она. – Но это непросто. Они склоняют головки набок и чирикают, когда я с ними говорю, но дальше мы не продвигаемся. Думаю, попугай из них самый умный, хотя он совсем не поет.

Австралиец, который все это время с определенными промежутками издавал скрип, при этих словах скрипнул особенно громко, словно выразил одобрение.

– Я назвала их в честь своих любимых героев, – сказала Флора, глядя на канареек, – но боюсь, они не могут запомнить свои имена. Вон тот маленький толстячок с хохолком – Векфильдский священник[1], тот, что с черным крылышком, – Гамлет, эта бойкая пташка – Дэвид Копперфильд; а тот ярко-желтый – Принц, который нашел в лесу Спящую красавицу. Кажется, у него не было имени в сказке, правда? – обратилась она к доктору так, словно он должен был помнить всех героев детских сказок. – Поэтому я назвала его Прекрасным принцем. Остальные – тоже принцы из сказок.

– Неужели никто не может составить вам компанию, когда вашего отца нет дома?

– Никто. Старые папины друзья – те, которых он знал в юности, – все остались в Девоншире, и он говорит, что не хочет разыскивать их, потому что, по его признанию, в детстве не слишком их жаловал. У меня, конечно, есть подруги в школе, и папа сказал, что я могу их приглашать. Но когда я полгода назад поехала к мисс Мейдьюк, все мои любимые девочки уже разъехались, а я не могла набраться храбрости, чтобы отправиться к ним в гости. Тогда мне пришлось бы знакомиться с их папами и мамами, а я… быть может, это ужасно глупо, но я ужасно робею перед незнакомцами.

– Ну, вы не слишком испугались, когда я пришел, да еще и без предупреждения.

– О, это совсем другое: папа так много о вас говорил, а ваша мама была так добра ко мне на днях… вы будто давний друг.

– Надеюсь, я смогу сохранить это впечатление.

– Приятно знать, что вы врач и сможете позаботиться о папином здоровье. Он в последнее время не очень хорошо себя чувствует. Но вы ведь сможете ему помочь, не так ли?

– Я сделаю все, на что способна наука, чтобы ему помочь, – ответил доктор серьезно.

– Наука это может? Тогда я буду любить науку всем сердцем. Как же глупо с моей стороны – забыть, что медицина тоже наука! А я всегда считала медицину одним из самых благородных занятий на свете.

– Правда?

– Что может быть благороднее искусства спасать человеческую жизнь? Я преклоняюсь перед великими врачами.

Эта детская, милая откровенность странным образом тронула доктора. «Стоило бы претерпеть все муки и тяготы супружества, лишь бы иметь такую дочь», – по- думал он.

Короткий зимний день – один из первых дней декабря – уже клонился к вечеру. Огонь в камине, забытый Флорой в ее заботах о канарейках, почти погас, только свет лампы мерцал на голых стенах. Комната казалась огромной, мрачной и пустой – слишком суровое жилище для столь прелестного создания.

«Будь она моей дочерью, я бы окружил ее теплотой и уютом», – подумал доктор.

– Вам, наверное, очень тоскливо в таком большом доме, когда вашего отца нет рядом? – спросил он.

– Вовсе нет, – ответила она, и улыбка, озарившая ее лицо в сумерках, сделала его почти сияющим. – Мне никогда не бывает скучно. Я очень счастлива, что папа вернулся ко мне навсегда.

«Как ненадежно это счастье, – подумал доктор. – И какое короткое “навсегда”».

– А потом, даже когда папа уходит, – мне, конечно, жаль расставаться с ним даже ненадолго, – я всегда умею занять себя. У меня наверху есть фортепияно, а еще коробка с красками.

– Вы, значит, рисуете? – спросил доктор. У него самого почти не было никаких талантов, и он недоумевал, сколько же всего может включать в себя воспитание молодой дамы.

– Я, конечно, извожу массу бумаги, но жить рядом с Рэтбон-плейс[2] очень удобно – всегда можно достать еще, а еще купить краски в маленьких тюбиках, которые выдавливаются. Работать с ними – одно удовольствие.

– Я хотел бы увидеть ваши рисунки.

– Я с удовольствием покажу вам первый, который сумею довести до конца, – неуверенно ответила Флора. – Но пока что у меня не выходит. Сначала они выглядят чудесно, и мне кажется, что у меня действительно получается, а потом, даже не понимаю как, все идет вкривь и вкось, и, стоит раз провести линию не там, в конце концов становится все хуже и хуже, как я ни стараюсь.

– Пейзажи или фигуры?

– О, и то и другое. Сейчас я изучаю человеческую фигуру – например, недавно рисовала мелом нимфу у фонтана. Но от мела одна грязь, да и человеческая фигура без одежды довольно скучна… Ой! Слышите? Это папа стучит.

Так и было: Марк Чемни вскоре стремительно взбежал по лестнице и ворвался в гостиную – запыхавшийся, но все еще кажущийся достаточно крупным и крепким, чтобы бросить вызов самой Смерти. Однако это была лишь тень некогда геркулесовой стати: одежда висела свободно на исхудавшем теле.

– Превосходно, – сказал он, довольный, что застал их вдвоем. – Значит, вы уже успели подружиться, пока меня не было?

– Мы и прежде были друзьями, – ответила Флора, – ведь я знала, как ты любишь доктора Олливанта.

– Ты ведь останешься к ужину? – спросил Марк. – Флора споет нам, пока мы будем пить вино.

Доктор замялся. Он был человеком читающим и ценил свои тихие вечера, да и мать, наверное, будет ждать его к ужину. Конечно, его экипаж ждал внизу, и можно было отправить кучера домой с запиской. Но она все равно расстроится – доктор редко ужинал не дома. Долг и рассудок взывали: «Отправляйся на Уимпол-стрит», но голос сердечной привязанности заглушил их, и он остался.

– Я не пью вина после ужина, – сказал он. – Но останусь, чтобы послушать, как поет мисс Чемни.

Глава III

Молодой человек, которого мисс Чемни время от времени видела из своего окна – тот самый, живший через три дома, – был учеником художника, но не из тех, кто корпит над сложными, нудными работами: юноша был богат, и с точки зрения здравого расчета было вовсе не важно, трудолюбив он или ленив. Но он обладал страстью к искусству как таковому и честолюбивым желанием завоевать себе имя среди современных живописцев, а потому работал – или делал вид, что работает, – неистово. Впрочем, манера его занятий отличалась некоторой необязательностью и, как для Флоры, завершить картину для него было сложнее, чем ее начать. Как и мисс Чемни, он убеждался, что человеческая анатомия сама по себе, без вспомогательного очарования одежды, – на редкость скучное явление и что человеческий скелет со всеми его костями мало удовлетворяет воображение. Длительное изучение отдельных конечностей, как бы разнообразно ни было развитие их мускулатуры, способно утомить самый пламенный дух.

– Полагаю, Рубенс занимался тем же самым, – говорил некто мистер Лейберн после тяжелого дня в частной художественной школе неподалеку от Фицрой-сквер. – Он не смог бы так сокрушительно передать перспективу мертвого Христа в Антверпенском музее, не изучай он анатомию в ее предельной строгости. Но, о, как бы я хотел поскорее пройти через все это и приняться наконец за свою первую историческую картину! Иногда эти бесконечные плечи, локти и коленные суставы кажутся сущим вздором. Ведь я вовсе не собираюсь делать себе имя на полуголых греках и римлянах, Ясоне и золотом руне, Тесее и Ариадне, Горации – как его там – и прочей подобной чепухе. Если бы когда-либо я смог нащупать дорогу вглубь веков, во времена, предшествующие испанской Армаде, то возможно, что в «Таймс» поместили бы сообщение обо мне как об анахронизме. Нет, Мария Стюарт, Босвелл, убийца регента Морея, совершивший свое деяние из окна в Линлитгоу, – я потратил бы свои деньги для того, чтобы предотвратить это.

Так рассуждал Уолтер Лейберн, вполголоса обращаясь к товарищам и вполголоса – к себе самому, складывая рисунки в портфель и готовясь отправиться домой. Незаурядный молодой человек – более того, красивый, с выражением ясным и радостным, как летнее утро: голубые глаза, прямой греческий нос, светло-каштановые усы с опущенными концами, тщательно подправленные, лишь наполовину скрывавшие несколько женственный рот. Каштановые длинные волосы, как у Рафаэля, артистический костюм из черного бархата, блестящие сапоги, в которых не стыдно было пойти даже в клуб на Пэлл-Мэлл[3], длинные белые руки без перчаток, веточка жасмина в петлице; черный бархатный берет вместо положенного цилиндра – в его образе была странная смесь богемности и изысканной франтоватости.

Таков был тот самый джентльмен, которого Флора то и дело замечала из окна. Она могла бы видеть его и чаще, если бы стала целенаправленно наблюдать за ним: беспорядочные привычки заставляли его покидать дом куда чаще, чем того требовали занятия живописью. У него были приятели – собратья по искусству, – разбросанные по округе, и, когда его посещала новая, свежая мысль, он накидывал свой шотландский берет и стремглав летел делиться вдохновением с тем, кто способен его понять. У него были договоренности о дружеских обедах из устриц или о кружке горького эля с бутербродами в трактире на Рэтбон-плейс, или ему требовалась какая-нибудь мелочь из принадлежностей для живописи в том же районе. Так что он постоянно носился туда и обратно под любым предлогом. Каждый вечер он посещал театр или другое увеселительное заведение, где слушал «Разбойничью песню»[4], ел горячие тосты с сыром у Эванса и до полуночи играл в бильярд, а домой возвращался за полночь в экипаже, громыхая дверцами без всякого стеснения. Окна в комнате Флоры выходили на улицу, и она привыкла слышать эти полуночные возвращения и громкий смех молодого человека, поддразнивающего кучеров. Казалось, он щедро платил им, ибо от тех никогда не слышалось ни жалоб, ни даже недовольного ворчанья – лишь обмен остротами и дружеские пожелания спокойной ночи.

Жизнь эта казалась Флоре безудержной, чуть ли не порочной, и все же ученик художника представлялся ей существом скорее приятным. Неужели не находилось никого – ни близкого друга, ни отца, ни матери, ни дяди, ни тетушки, ни сестры – никого, способного обуздать такой буйный нрав, удержать такого красивого молодого человека от гибельного пути? Флора искренне жалела его.

Она очень удивилась, когда отец вернулся из Сити – таинственного места, куда Марк Чемни изредка наносил визиты, – и, весело потирая большие ладони, воскликнул:

– Флора, я кое-кого встретил. Круг наших знакомств расширяется. Если так пойдет и дальше, придется купить тебе небольшой экипаж, чтобы ты могла ездить в гости. Только, к несчастью, этот молодой человек, насколько я понял, совершенно одинок.

– Молодой человек, папа? – воскликнула Флора. – Кто же это? Младший брат доктора Олливанта?

– У Олливанта отродясь не было брата. Попробуй отгадать еще раз, только теперь ближе к дому, Фло. Что ты скажешь, если это окажется тот самый молодой человек в бархатном жакете – тот, из-за которого ты так часто дразнила меня и просила встать с кресла со словами «быстрее, папа, он сейчас повернет за угол»?

– Но, папа, ты ведь не мог просто подойти к нему на улице и предложить дружбу? – вскрикнула Флора, заливаясь румянцем до самых корней волос при одной мысли о таком нарушении приличий, которым мисс Мейдьюк из Ноттинг-Хилл возмутилась бы, не требуя за это дополнительной платы.

– Не совсем так. Но что ты скажешь, если этот молодой человек имеет самое прямое, хотя и несколько опосредованное, отношение к моей прошлой жизни?

Флора решительно покачала головой:

– Этого быть не может, папа. Это уже смешно.

– Почему смешно? Из-за того, что он носит бархатный сюртук? Или потому что ты следишь за ним из окна?

– О чем ты говоришь, папа? Какое отношение он может иметь к твоему прошлому? Ты ведь не художник и никогда им не был.

– Его дядя тоже не был художником, Фло. Но он был моим работодателем и впоследствии деловым партнером в Австралии. Он рано женился, но, как ты знаешь, детей у него не было.

Флора кивнула. Она слышала рассказы отца о его австралийских приключениях бесчисленное множество раз и никогда ими не тяготилась.

– И когда он умер, все свое состояние он завещал единственной сестре, даже не зная, что она уже умерла к тому времени. Он никогда не удосуживался даже послать ей десятифунтовую банкноту или поинтересоваться, нуждается ли она в ней, и умер, оставив ей шестьдесят тысяч фунтов.

– А при чем здесь тот молодой художник, что живет через три дома? – спросила Флора в полном недоумении.

– А при том, что он и есть племянник, унаследовавший эти шестьдесят тысяч.

– Боже правый! – воскликнула Флора с разочарованным видом. – А я-то думала, он бедствующий художник и рано или поздно вынужден будет покончить с собой, если не сумеет продать картину. Теперь понятно, почему он так обходится с кучерами.

– Как обходится? Какими кучерами?

Флора объяснила.

– Ты хочешь сказать, что уже познакомился с ним, папа? – спросила она затем.

– Совершенно случайно. Когда я вернулся, я вложил немного денег – всего несколько лишних тысяч – в судоходное дело, как ты знаешь. У меня ведь никогда не было от тебя секретов, моя дорогая. Так вот, я отправился сегодня утром в контору Джона Маравильи – ну ты помнишь, он агент, – чтобы сделать пару запросов, и именно там я встретил нашего друга в бархатном жакете. Правда, он тогда оделся поприличнее, ведь он явился в Сити, но я узнал его по длинным волосам. Он развалился за столом Маравильи, расспрашивая о кораблях и перевозках. Маравильи тараторил в своей обычной манере и посмеивался, словно за завтраком успел заработать полмиллиона, и он представил нас: «Вам стоит познакомиться с мистером Лейберном, – сказал он, – у него шестая доля на «Сэре Галахаде». «Имя Лейберна я знаю и без кораблей, – сказал я. – У вас не было родственника по фамилии Фергюсон?» «К счастью, был, – ответил молодой человек с длинными волосами. – Если бы не он, мне бы никогда не досталась доля на “Сэре Галахаде”. Дядя мой, Джон Фергюсон, оставил мне все свое состояние». «Он был моим первым и единственным работодателем и лучшим другом», – сказал я, и мы оказались в самых приятельских отношениях меньше чем через пять минут. А сегодня вечером он придет к нам обедать.

– О папа! – воскликнула Флора, не сумев скрыть радостный порыв.

– Что ж, ты довольна, озорница? – сказал отец, задумчиво поглядывая на нее.

– Я обожаю художников, папа, и он выглядит куда приятнее тех, что живут по соседству.

– Ему есть чем щегольнуть, – заметил мистер Чемни. – Он получает проценты с шестидесяти тысяч, может и бархатом себя побаловать, если только он не растерял часть капитала. Да, придет он ровно в семь. Мне показалось, мы должны быть с ним вежливы ради его покойного дяди, который, несмотря на привязанность к бренди, был мне добрым другом.