Потерянный для любви

– Разумеется, папа, – сказала Флора. – Это самое малое, что мы можем сделать. Может, он и мне немного поможет с живописью. Я копирую этюд, называется «Гюльнара» – там девушка с длинными косами и в чудесной маленькой греческой шапочке, но вот беда – тени на лице у меня неизменно выходят пурпурные, будто несчастная Гюльнара переборщила с румянами. Может быть, мистер Лейберн… красивое ведь имя, правда, папа?… подскажет, как исправить тон кожи.

– Может быть, – рассеянно отозвался отец. – Вот как странно получилось, дорогая. Когда я разыскивал Катберта, я думал, что он единственный друг, что был и когда-либо будет у меня на свете. А теперь этот молодой человек будто стал мне племянником.

– Конечно, он и тебе племянник, раз он племянник мистера Фергюсона, а мистер Фергюсон помог тебе разбогатеть. Но, папочка, – произнесла Флора, покачав головой с важностью, – боюсь, он немного… порочный.

– Что значит порочный, малютка?

Так он звал Флору с детства. Еще в той далекой австралийской жизни он звал ее малюткой и думал о ней как о малютке, и теперь мистеру Чемни было приятно называть ее так же.

– О, папа… он ужасно ветреный, безмерно распущенный. Каждый вечер возвращается за полночь в кебе. А ведь кататься в кебе куда порочнее, чем в двуколке. Мне так миссис Гейдж сказала: «Двуколки и распутство неотделимы, мисс Флора».

Миссис Гейдж была особа загадочная – пожилая, плаксивая и видавшая лучшие дни. Ее мистер Чемни пристроил к себе экономкой.

– Не слушай ты миссис Гейдж. Надеюсь, в этом молодом человеке все же нет ничего плохого, кроме того, что он поздно возвращается домой. Мне не хочется к нему придираться: в его манерах есть что-то открытое и приятное. Да и не пригласил бы я его к себе домой, если бы счел человеком распущенным.

– Может быть, двенадцать… или двенадцать с четвертью – вовсе не так поздно, папа? – задумчиво произнесла Флора.

– Откуда ты знаешь точное время, малютка?

– Я всегда невольно слышу, как он возвращается, папа, – как будто прямо у меня под окном.

Остаток дня Флора пребывала в радостном волнении. У них совсем не было знакомых, кроме доктора и миссис Олливант, и для нее было необычно ждать гостя к обеду. Она уговорила отца отвезти ее в Ковент-Гарден за фруктами, купила бананы, гранаты, опунции и много иных диковинных творений природы, красота которых обманчиво скрывала полное отсутствие вкуса. Но таково было ее девичье желание – украсить стол чем-нибудь необычным, даже живописным, чтобы поразить глаз художника формой и цветом.

Миссис Гейдж велено было приготовить достойный ужин, но ум этой почтенной дамы никогда не восходил выше супа из бычьих хвостов, головы трески, ростбифа и вареной курятины, поэтому никакой оригинальности от нее ждать не приходилось.

«Думаю, он вовсе не привередлив в еде, – размышляла Флора, которой уже казалось, будто она прекрасно знает молодого человека. – Он выглядит куда выше подобных мелочей. Только бы он не напился – это было бы ужасное бесстыдство, и папа больше никогда его не позовет».

Мысль эта страшила ее; но чего еще ждать от молодого человека, который возвращается в кебе?

После возвращения из Ковент-Гардена с грузом всех этих тропических диковинок, у них еще оставалось время до ужина. Флора провела его, раскладывая и перекладывая свои рисунки, не зная, какой из них осмелиться показать мистеру Лейберну. Показать надо было непременно, иначе как он сможет дать ей совет о правильном тоне кожи? Но Флора ужасно робела перед ним, и все рисунки представлялись ей невыразимо дурными. Рот у Джульетты был кривой, у Гюльнары левый глаз принял сомнительно пьяный вид, а старик с белой бородой – этюд «Благожелательность» – при свече оказался куда более красным, чем можно было ожидать. Букетик камелий, который она срисовывала с натуры, был как будто вырезан из брюквы, ваза с фуксией навевала мысль о маринованной капусте. Флора в отчаянии захлопнула папку.

«Лучше показать ему все сразу, чтобы он сразу понял, какой жалкой мазней я занимаюсь, – сказала она себе. – Ах, если бы он был беден, я могла бы брать у него уроки за деньги в качестве благотворительности».

И, помчавшись переодеваться, она распустила темные струящиеся волосы, снова уложила их самым чарующим образом – широкая тяжелая коса обвивала ее маленькую голову, словно диадема, – и надела платье из голубого шелка, то самое, что отец так часто хвалил: богатое кружево обрамляло стройную шею, свободные рукава лишь наполовину скрывали нежные округлые руки. Денег на наряды у нее было в избытке, и она охотно предавалась девичьим прихотям – медальоны, ленты, кружева, все, чего она так страстно желала в школьные годы.

Багровые, выцветшие от времени портьеры были опущены, в двух гостиных горел камин, придавая комнатам почти уютный вид, несмотря на их пустоту. Марк Чемни расположился в любимом своем кресле – твердом, как булыжник, но просторном, – вытянув ноги на ковре, в своей обычной позе, он читал вечернюю газету.

– Черт возьми, не понимаю, что забавного мужчины находят в этих газетах, – проворчал он.

– Ты всегда так говоришь, папа, но все равно их читаешь.

– Не люблю книг, малютка. Мне нравится читать о том, что произошло недавно. Что толку в истории? Эта неделя опровергает предыдущую. Мне незачем знать, что было, – я хочу знать, что есть. Ах, как ты принарядилась! Не часто ты надеваешь это голубое платье.

– Я подумала… у нас ведь гости, папа…

– Гости! Это ведь всего лишь молодой сосед, что живет в трех домах от нас… А, вот и он стучит!

Сердце Флоры тревожно дрогнуло. Она думала о своих ужасных этюдах наверху и гадала, наберется ли мужества их показать, – и еще чуть-чуть она думала о том, каким же окажется этот художник, которого до сих пор видела лишь мельком. Он вошел в комнату, пока она об этом думала. Его представили, и он пожал ей руку легко, быстро, вовсе не бестактно.

Он, несомненно, был хорош собой – в этом нельзя было усомниться. Более того, он был красив и к тому же одет в вечерний костюм с иголочки. Единственной причудой в его облике были длинные светлые волосы. Флора ожидала увидеть его в бархатном черном пиджаке, быть может, со следами краски – явным признаком того, что он лишь на минуту отложил палитру, но вот он предстал перед ней нарядным, безукоризненным, неотличимым от прочих молодых людей. Флора почти разочаровалась.

Он оказался самым легким в обращении человеком на свете, его общительность служила своеобразным ключом, отворявшим двери храма дружбы. Он тут же рассказал им все о себе – о своих стремлениях, надеждах, о намерении вскоре уехать в Рим на год или два, чтобы работать там усердно, будто бы в воздухе Вечного города заключено некое свойство, непременно пробуждающее рвение к труду.

Он расспрашивал о дяде, которого никогда не видел, о странной жизни среди одиноких овечьих пастбищ и тем самым подвигнул Марка Чемни на доверительный рассказ и длиннейшие истории. В итоге это был необыкновенно приятный ужин – куда веселее того вечера, когда у них обедал доктор Олливант, который, при всей своей учености, говорил куда менее занимательно, чем Уолтер Лейберн.

После десерта, который удался, несмотря на колючесть и волокнистость заморских плодов, они поднялись наверх. Флора с величайшим облегчением заметила, что художник выпил только бокал вина за весь ужин. Стало быть, он не склонен к неумеренности – пороку, который она воображала обычным для гениальных людей, которые возвращаются домой за полночь. К тому же было до смешного приятно видеть, как охотно он принял чашку чая, который она через некоторое время ему подала, – словно был самым благоразумным из молодых священников.

Он заметил открытое фортепьяно, едва пригубил чай, и лицо его оживилось.

– Вы играете и поете, верно? Я так и думал.

– Только самые простые вещи, – тихо ответила она. – Немного Мендельсона, где ошибки в полутонах не так страшны, – и старинные песенки, которые любит папа. У меня есть целый сборник этих милых песен, он принадлежал моей маме. Вы, вероятно, посмеялись бы, взглянув на них: ноты уже поблекли, бумага выцвела, но для меня он прекраснее всего, что можно купить у продавцов нот.

– Уверен, они чудесны, – сказал Уолтер с горячностью. – Иначе вы бы их не пели.

«Наверное, он говорит так всем девушкам», – подумала Флора.

Она села к фортепьяно – по велению отца – и спела одну за другой старые баллады, любимые ее матерью, – нежные, печальные мелодии минувших лет: «Мы встретились» и «Она была в венке из роз», «Юная любовь обитала однажды в убежище скромном» и «Легкая гитара». Уолтер Лейберн склонился над инструментом, завороженно слушая, – ей даже не нужно было переворачивать листы, ведь Флора играла наизусть, – и ему чудилось, что его час настал: что Судьба, уже одарившая его весьма щедро – шестьюдесятью тысячами фунтов, – теперь желает до края наполнить чашу его счастья, даруя ему это новое, еще более драгоценное благо.

Марк Чемни откинулся в своем любимом кресле и курил, вытянув ноги. Табак был его главным утешением в одинокие годы на другом конце света, и никто не мог ожидать, что его маленькая девочка станет ограничивать его в этом удовольствии. Он наблюдал за двумя фигурами у фортепьяно. Молодой человек казался воплощением всего, что подобает юности: откровенный, пылкий, щедрый душой. Удивительный случай сделал их соседями, и это казалось даже чем-то большим, чем случайность, – будто сама судьба создала двух молодых существ почти одного возраста и одарила их общими увлечениями и чертами.

«Это будет даже естественно, если…» – подумал мистер Чемни и не счел нужным завершать мысль: конец был слишком очевиден.

Исполнив обязанности перед отцом и спев его любимые баллады, Флора, робея и запинаясь, осмелилась заговорить о живописи.

– Признаюсь, рисовать очень трудно, – сказала она задумчиво, еще сидя на табурете, глядя на клавиши и медленно касаясь черных нот, будто ища вдохновения в диезах и бемолях. – Я не имею в виду, что хочу стать как Рафаэль, Тициан или какой-нибудь из этих…

– Грозных светил, – подсказал Уолтер, видя, как она запуталась.

Она чуть улыбнулась и стала смелее.

– Я хочу рисовать хотя бы сносно, для собственного удовольствия.

– Значит, вы рисуете! – воскликнул молодой человек восторженно.

– Я этого не говорила.

– О да, вы сказали. Прошу вас, покажите мне ваши работы.

– Они ужасны, – взмолилась Флора.

– Уверен, они чудесны – ничуть не хуже Розы Бонер[5].

– О нет, ну что вы. Я совсем не рисую животных…

– Я настаиваю: покажите их мне сейчас же.

Отец позвонил в колокольчик, велел принести портфолио мисс Чемни. Времени на размышления не осталось: едва она успела опомниться, папка уже лежала раскрытой на столе, и Уолтер Лейберн рассматривал рисунки, что-то бормоча, хмурясь и в конце концов улы- баясь.

– Честное слово, это очень талантливо, – бодро сказал он и стал указывать, что именно неверно: где нарушена линия, где кисть была слишком тяжела. – Вам не следовало так спешить с красками, – заметил он, и Флора пришла в отчаяние: что стоит жизнь художественной души семнадцати лет, если нельзя возиться с крас- ками?

– Но рисовать карандашом так скучно, – воскликнула она, приподнимая красивые брови.

– Вовсе нет, если подойти к делу серьезно, – возразил мистер Лейберн, забыв собственные недавние слова отвращения по поводу мускулатуры гладиатора. – Если бы ваш отец позволил мне время от времени навещать вас, чтобы я мог направить вас на верный путь… Я мог бы одолжить вам несколько гипсовых фигур для копирования. Нужно учиться рисовать с натуры – хотя бы простой шар, например…

Флора засияла, хотя и взглянула на отца с сомнением.

– Не вижу препятствий, – сказал мистер Чемни. – Назовите удобный час, я буду здесь и прослежу, чтобы моя малютка была прилежной ученицей.

Все было тут же решено. Они договорились также, что на следующий день мистер и мисс Чемни посетят мастерскую мистера Лейберна.

– Вам, наверное, будет интересно увидеть мастерскую настоящего художника, – сказал Уолтер с явной гордостью за эпитет «настоящий». – А если окажете мне честь и пообедаете со мной, я все устрою лучшим образом, насколько способен жалкий холостяк.

Сказано это было с величайшим презрением к собственному положению, будто он был самым презренным обитателем земли. Флора сложила руки на груди и затрепетала от радости.

– О папа, прошу, пожалуйста, давай сходим! – воскликнула она. – Я никогда в жизни не была в настоящей мастерской.

Приглашение было принято: мистер Чемни всего лишь хотел потакать всем желаниям своей девочки.

Глава IV

За обедом в мастерской последовал еще один обед у мистера Чемни, затем – уроки дважды в неделю. Их близость крепла с каждым днем, и спустя две недели столь стремительного сближения мистеру Чемни вдруг пришло в голову, что ему следовало бы познакомить своего нового друга Лейберна со старым другом Олливантом. Любопытная случайность, приведшая к этому знакомству, без сомнения, пришлась бы по душе доктору и к тому же не могла не заинтересовать его и та романтическая мысль, что скрыто теплилась в душе отца Флоры.

В это самое время Флора получила небольшое письмо от миссис Олливант:

«Дорогая мисс Чемни!

Почему вы ко мне не заходите?

Пожалуй, мне следовало сразу предупредить вас, что я – женщина пожилая (хотя вы и сами могли бы это увидеть), и в силу неизменной привязанности к собственному камину я не наношу никому визитов, так что не ждите от меня ответных посещений. Мы живем так близко, что я смею просить вас хоть изредка проводить у меня вечера и без особого приглашения. Если ваш отец придет вместе с вами – тем лучше. Доктор всегда будет рад его видеть.

Кстати, я слышала, что вы необычайно хорошо поете, поэтому прошу вас захватить с собой ноты.

Искренне ваша, ЛЕТИЦИЯ ОЛЛИВАНТ».

«Значит, доктор похвалил мое пение, – с недоумением подумала Флора. – А ведь он едва ли сказал мне хоть одно милое слово. Только смотрел на меня своими темными, строгими глазами. Совсем не так, как мистер Лейберн».

Мистер Лейберн к тому времени уже сознался, что обладает тенором, и целые вечера посвящались дуэтам из опер Моцарта.

– Сегодня вечером отправимся на Уимпол-стрит, – заключил мистер Чемни, прочитав письмо миссис Олливант.

– Конечно, папа… но вдруг мистер Лейберн зайдет?

– Ну, ничего не поделаешь, малютка. Я всегда рад, когда он заглядывает, но нельзя же сидеть дома каждый вечер.

– Конечно, ты прав, – несколько огорченно ответила Флора. – А ведь у нас только стал получаться второй дуэт.

– Еще успеете исполнить все что угодно. Видишь ли, Фло, мне кажется, я должен познакомить доктора с нашим новым другом.

– А он здесь при чем, папа?

– Во-первых, он мой давний друг, а во‑вторых… я почти что считаю его твоим опекуном.

– Опекуном? – Флора в испуге подняла глаза. – Папа, зачем мне опекун? У меня есть ты.

– Пока я есть – не нужен, верно. Только… только люди, знаешь ли, смертны…

– Папа, папочка! – Флора кинулась к отцу на грудь и крепко его обняла. – Как ты можешь говорить такие ужасные вещи!

– Это жизнь, малютка. Всеобщая болезнь – мы все ею заражены. Но не бойся, милая. Я не говорю, что намерен вот-вот отправиться в мир иной. Только недавно я составил завещание – это дело для каждого человека неизбежное – и назначил Олливанта твоим опекуном и попечителем. Ты ведь не возражаешь, Фло?

– Возражаю. Мне не нужен опекун, не нужен попечитель. Мне нужен только ты, папа.

– И я всегда буду с тобой, дорогая. Ровно столько, сколько Господу будет угодно. Да продлит Он это время ради нас обоих.

Флора еле слышно повторила его молитву, захлебываясь слезами.

Миссис Олливант встретила их в своей чопорной гостиной, где ничто не менялось от недели к неделе: кресла с обивкой из алой парчи, купленные когда-то на местном аукционе, неизменно стояли, повернувшись спинками к стене, на столиках лежали те же самые пресс-папье, конверты, флаконы с духами и альбомы, что и в раннем детстве Катберта украшали главную комнату в Лонг-Саттоне. На каминной полке – все те же безжалостно черно-золотые часы в притворно-греческом стиле времен Французского консульства, черно-золотые канделябры со сфинксами, несколько чашек и блюдец восточного фарфора. Над камином – зеркало в черно-золотой раме, вторившей овалу зеркала у противоположной стены. У длинных узких окон высились худосочные консоли с узкими зеркальными плитами наверху и теми же чашками и блюдцами внизу. Старинный брюссельский ковер некогда переливался цветами всех свежих овощей, но теперь он выцвел до бледных серых, желтовато-зеленых и темно-бурых тонов. Комната производила впечатление бедности и увядания, но миссис Олливант считала ее прекрасной и не терпела ни пылинки на блестящих столешницах и спинках кресел.

Она сидела за рабочим столом, читая при слабом свете лампы с абажуром, когда пришли ее посетители. Сын обычно мог провести с ней не больше часа после ужина и теперь, исчерпав отпущенное время, удалился в свой кабинет.

– Зажги свечи, Джеймс, – сказала она дворецкому, – и скажи Катберту, что мистер и мисс Чемни здесь. Ни одна другая фамилия не оторвет его от книг, – добавила она благосклонно.

Слуга зажег пару восковых свечей в египетских канделябрах, слабым светом озарив область камина и еще слабее – темную глубину зеркала.

Даже после собственной пустынной гостиной на Фицрой-сквер Флоре казалось, что тускло освещенная комната Олливантов дышит унынием. Там, на Фицрой-сквер, жизнь напоминала походный лагерь, и в этом была своя прелесть. Здесь же каждый предмет говорил о прошлом: о давно умерших людях, о неисполненных мечтах, о напрасных надеждах, о неизъяснимой тоске вещей, которые дожили до старости.

Миссис Олливант, подобно своим старинным вещам, будто принадлежала прошедшей эпохе. Она носила прическу и платье в том самом стиле, как их носили в Лонг-Саттоне тридцать семь лет назад. Темные волосы прятались под кружевным чепцом мехеленского кружева – свадебным подарком, закрепленным черепаховой шпилькой, принадлежавшей ее матери, так же, как и аметистовая брошь, скреплявшая воротник. Ее платье из темно-серой тафты было сшито в том же скромном и строгом стиле, как шила ей когда-то мисс Скиптон, лучшая портниха Лонг-Саттона. Она не изменила ровным счетом ничего, и время, казалось, смягчило свои прикосновения, едва наметив на спокойном, вдумчивом лице следы долгих лет. Ни страсть, ни злоба не оставили на нем своих отметин. Трудно было представить лицо, более выражающее внутреннее спокойствие и ясность духа. И все же в нем таилось какое-то неопределенное сожаление – словно перед тобой женщина, прожившая жизнь лишь наполовину, впавшая в спячку вместо того, чтобы жить, как подобает теплокровному существу.

Она просияла от радости при виде Флоры, протянула к ней руки – та ответила робко – и поцеловала с большей материнской нежностью, чем мисс Мейдьюк.

– Как мило с вашей стороны, мисс Чемни…

– Дорогая миссис Олливант, прошу, зовите меня Флора…

– Флора, конечно. Как мило, что вы вспомнили об одинокой старой женщине.

– У меня не так много друзей, чтобы я могла забыть о вас, да и будь их у меня хоть сотня, уверена, вас бы я не забыла. Но у нас появился новый друг, и папа вам сейчас расскажет.

– Новый друг?

– Новый друг? – Эхом откликнулся голос у двери.

Они обернулись и увидели доктора Олливанта. Его лицо было серьезным и внимательным. Он медленно вошел, словно человек, изнуренный дневными трудами, и пожал им руки – сперва Флоре, на миг задержав на ее пылком лице пристальный взгляд, затем ее отцу.

– И где же ты подцепил нового друга, Чемни? – спросил он, усаживаясь в свое любимое кресло, в то время как Флора, по просьбе миссис Олливант, сняла кокетливую шляпку и короткую шубку из тюленя.

– Тут ты прав: я буквально его подцепил. Я, кажется, говорил тебе на днях, что увлекаюсь судоходными делами – всего-то на несколько лишних тысяч, но все же… – И он принялся излагать свою историю, а доктор Олливант слушал с видом столь суровым, что можно было подумать, будто он выслушивает признание в преступлении и размышляет, как бы помочь другу избежать каторги.

Флора наблюдала за ним с тяжелейшей досадой. Он не выразил ни тени восторга, даже не поздравил их с этим новым чудесным знакомством – молодой художник с восхитительным тенором и безграничной готовностью наставлять ее в искусстве рисования.

– Если хочешь знать мое мнение, Чемни, – сказал наконец доктор, по-прежнему глядя в огонь, словно вгрызаясь мыслью в пламя, – то ты совершаешь большую глупость.

– Что?

– Это крайне необдуманный поступок. Ты впускаешь молодого человека в свой тесный круг, распахиваешь перед ним двери и почти что принимаешь его в семью лишь на том основании, что ты был знаком с его дядей. Ты ничего не знаешь ни о его нравах, ни о прошлом, ты даже не знаешь, чем он живет. Чем этот мистер… Лейберн – так, кажется, ты сказал? – лучше оттого, что приходится племянником какому-то Джону Фергюсону – человеку, который допился до смерти где-то в австралийской глуши?

– Я обязан Джону Фергюсону каждым пенни, что у меня есть, – проворчал Чемни.

– Может, и так. Уверен, и он тебе обязан тем, что не промотал свои сбережения до последнего пенни. Так или иначе, я не понимаю, чем этот Лейберн заслужил твое доверие. И если уж тебе интересно мое мнение, Марк, и ты по глупости впустил в свой дом этого проходимца, постарайся как можно скорее выпроводить его восвояси. В переносном смысле, разумеется.

– Надеюсь, – пролепетала Флора, чуть не плача. Ей едва ли доводилось столь горько разочаровываться: немыслимо было видеть такую сухость и недружелюбность от их старого друга. – Мистер Лейберн вовсе не тот человек, который позволил бы себя выгнать, даже папе. А называть его проходимцем – жестоко и несправедливо с вашей стороны, доктор Олливант: вы ведь его совсем не знаете. Уверена, увидев его мастерскую, вы бы иначе заговорили: там все так аккуратно, все по полочкам разложено, позволю себе даже сказать – прямо по-джентльменски. А гипсовые фигуры в самых замысловатых позах, превосходно скопированных мелом… Он нам показывал эти наброски, не правда ли, папа?

Мистер Чемни кивнул. Он с готовностью выслушал нотацию старого друга. Разве Олливант не читал ему нотации еще двадцать два года назад – о том, что он неспособен изучать Вергилия и слишком туго соображал, когда речь заходила о гиперболах и параболах?

Доктор Олливант взглянул на Флору вдумчиво, почти испытующе, с оттенком пренебрежения – как на легкомысленное дитя, но и с долей интереса – как на забавную молодую особу.

– Хорошо, пусть будет так, – произнес он. – Считаем молодого человека безупречным.

– Он чудесно поет, – прошептала Флора.

– Допустим, что он – действительно ценное приобретение. Не тревожься, мама, мы с мисс Чемни ссориться не станем. Вы споете моей матери те старинные баллады попозже, не так ли, мисс Чемни?

– Зовите меня Флорой, пожалуйста, – произнесла она, умиротворенная его частичным извинением. – Никто не называет меня мисс Чемни.

– Даже мистер Лейберн.

– Ну что вы, он-то конечно. Но он ведь молодой че- ловек.

– Понимаю, это меняет дело. Тогда я буду звать вас Флорой, а если вы еще сердитесь на меня, то могу звать вас малюткой, как ваш папа…

– Нет, прошу вас, ни в коем случае. Никто, кроме папы, не называет меня этим глупым прозвищем.

В это мгновение появился слуга доктора с чайным подносом и по распоряжению хозяина зажег еще несколько свечей на старинном пианино в гостиной. Миссис Олливант заварила в чайнике чай и подала его в сервизе – свидетельствах признательности больных Лонг-Саттона за искусство врачевания ее мужа, – заварила по-старому, по-английски, и весьма обрадовалась, услышав похвалу ее чаю.

После чая Флора согласилась спеть, хоть и неохотно. Она еще не простила доктору его грубые высказывания относительно художника – ее художника, первого гения, которого она встретила, первого человека, говорившего о Тициане, Рубенсе и Рейнольдсе так, словно стоял рядом с ними у мольберта. И серьезные темные глаза доктора, что так часто останавливались на ней с чинной внимательностью, уже не внушали ей той доверчивой симпатии, что тогда на Фицрой-сквер. Тогда она верила ему, была готова распахнуть перед ним свое чистое невинное сердце как перед лучшим другом отца. Теперь же она смотрела на него по-новому, почти с ужасом: если Господь заберет у нее отца, этот человек встанет между ней и внешним миром, станет ее законным опекуном, а может быть, и настоящим тираном.

Она смутно представляла себе полномочия опекуна – на что он имеет право и на что не имеет. Но ей казалось, что власть его должна быть огромной. Он будет для нее почти отцом по закону – будет иметь над ней отцовскую власть, но не будет любить ее, как отец.