Лунный прилив

Он сделал шаг вперед, и прежде чем я успела отреагировать, взял мою руку в свою. Его ладонь была огромной, грубой и теплой. Она полностью накрыла мою, и от этого простого прикосновения по моей коже пробежала дрожь. Он перевернул мою руку ладонью вверх, рассматривая покрасневшую кожу и зарождающиеся волдыри. Его большой палец осторожно провел по самой большой ссадине, и я невольно зашипела от боли.

- Я так и думал, - он не отпускал моей руки. - Аристократки не созданы для черной работы.

- Я справилась, - с вызовом ответила я, пытаясь высвободить руку, но его хватка была как из стали.

- Сегодня - да. Но завтра ты не сможешь и ложки удержать, - он открыл баночку. Внутри была густая мазь с резким запахом трав. - Это поможет.

Он зачерпнул немного мази пальцем и, не спрашивая разрешения, принялся втирать ее в мою ладонь. Его прикосновения были на удивление осторожными, почти нежными. Это было так неожиданно, так неправильно, что я замерла, не зная, как реагировать. Я должна была вырваться, закричать, оттолкнуть его. Но я не могла.

Я смотрела на наши руки. Его - большая, смуглая, покрытая мелкими шрамами, рука воина и моряка. И моя - маленькая, белая, теперь изуродованная работой, рука аристократки. И в этот момент между нами не было пропасти. Было лишь это странное, почти интимное действие. Он заботился о моих ранах. Ранах, которые сам же и заставил меня получить.

- Зачем вы это делаете? - прошептала я, когда он принялся за вторую руку.

Он поднял на меня глаза. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня, а шрам - глубокой тенью.

- Мой инструмент должен быть в порядке, - ровным голосом ответил он. - Ты мой ключ к губернатору. Сломанный ключ не откроет ни один замок.

Его слова были холодными и расчетливыми, они должны были бы меня оскорбить. Но почему-то я ему не до конца поверила. В его прикосновениях было нечто большее, чем просто забота о "инструменте". Или я просто хотела в это верить?

Когда он закончил, он отпустил мою руку. Мои ладони горели от мази, но это был приятный, целебный жар.

- Спасибо, - слово вырвалось само собой, тихое и неуверенное.

Он кивнул, его лицо снова стало непроницаемой маской.

- Завтра подъем с рассветом. Команда ждет завтрак.

Он повернулся и вышел, оставив баночку с мазью на столе. Я осталась сидеть в тишине, глядя на свои блестящие от мази руки. Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он со мной сделал, за то, что разрушил мою жизнь. Но в эту минуту к моей ненависти примешалось что-то еще. Непонятное, тревожное чувство. Он был моим тюремщиком, моим мучителем. Но он же был единственным человеком, кто за последние несколько часов проявил ко мне подобие заботы.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Усталость навалилась всем своим весом. Засыпая, я думала не о герцоге и не о своем позорном плене. Я думала о прикосновении грубых пальцев к моей израненной коже. И я знала, что завтрашний день принесет новую боль, новую работу, новые унижения. Но я также знала, что встречу его. И на этот раз я буду готова. Мои мозоли - это моя новая броня.

Глава 5. Призраки прошлого. Калеб

Я покинул каюту, оставив ее наедине с баночкой мази и собственными мыслями. Дверь за мной закрылась, отсекая ее мир от моего, но я еще долго ощущал на пальцах ее тепло и легкий цветочный аромат, смешанный с запахом целебных трав. Я велел себе, что поступил единственно верным образом - инструмент для отмщения должен быть исправен. Но ложь эта была столь же прозрачна, как штиль перед бурей.

Я поднялся на палубу. Ночь была темна и бархатна, усыпана мириадами холодных звезд. Ветер, наполнив паруса, уверенно вел "Изумрудную месть" на юг. Команда спала, лишь вахтенные мерно прохаживались по своим постам, да рулевой стоял у штурвала, вглядываясь во тьму. Я подошел к борту, вдыхая соленый, влажный воздух. Он всегда прочищал мне голову, смывал лишние эмоции. Но не сегодня.

Сегодня в моей голове был образ ее рук. Хрупких, белых, с проступившими голубыми венами, и тех уродливых красных пятен, что оставила на них работа. Я сам обрек ее на это. Я хотел унизить ее, сломать ее аристократическую спесь. И я ожидал слез, истерик, мольбы. А получил молчаливое упрямство, сажу на щеке и пересоленную похлебку, которую моя команда съела, не проронив ни слова. Она не сломалась. Она лишь согнулась под ударом, как молодая ива на ветру, чтобы тут же выпрямиться вновь.

- Не спится, кэп? - раздался за спиной голос Финна. Мой первый помощник подошел и встал рядом, раскуривая свою короткую трубку. Дымок смешался с морским бризом.

- Сон для слабаков, Финн, - буркнул я, не отрывая взгляда от темной воды.

- Или для тех, у кого совесть чиста, - философски заметил ирландец. Он помолчал, затягиваясь. - Леди... она удивила парней. Никто не ждал, что она пойдет на камбуз. Думали, вы ее для других утех приберегли.

От его слов во мне всколыхнулась глухая ярость.

- Она заложница. Ценный груз. Не более. И если я услышу хоть одну сальную шутку в ее адрес, виновный будет кормить рыб. Ты меня понял?

- Понял, кэп, понял. Громко и ясно, - Финн понимающе кивнул. - Просто... она дочь Брэдфорда. Выглядит точь-в-точь как он на старых портретах. Только глаза материнские. Такие же... зеленые.

Имя губернатора прозвучало как удар хлыста. Все вернулось на свои места. Боль, предательство, позор. Я невольно коснулся шрама на лице. Он давно зажил, но иногда казалось, что он все еще горит, напоминая о дне, когда моя жизнь была разрушена. День суда. Губернатор Брэдфорд, тогда еще коммодор, давал показания против меня. Лгал, глядя мне прямо в глаза. Рядом с ним сидел молодой, холеный герцог Аргайл, его будущий зять, и самодовольно улыбался. Они обвинили меня, адмирала Торна, в сговоре с врагом, в предательстве короны. Меня, который проливал кровь за эту корону в десятках сражений!

Они отняли у меня все: мой титул, мое имя, мой корабль, мою честь. Приговорили к повешению. Я бежал, чудом выжил, стал тем, кем стал - пиратом, тенью самого себя. И все эти годы мной двигало лишь одно - месть.

- Глаза у нее могут быть материнскими, но кровь в ней течет отцовская, - жестко отрезал я. - И она заплатит за его долги.

- Как скажешь, кэп, - вздохнул Финн и, попрощавшись, ушел на свой пост.

Я остался один. Воспоминания нахлынули с новой силой. Я вспомнил не только позор суда, но и то, что было до него. Шрамы. Не только тот, что на лице. Я расстегнул рубаху, подставив грудь ночному ветру. Лунный свет осветил бледные рубцы на моей коже - следы от сабель, пуль, осколков. Каждый шрам - это история. История битвы, история победы, история верности флагу, который в итоге меня предал. Эти шрамы были моей гордостью. Они были свидетельством моей службы.

А потом появился новый шрам. Невидимый, но самый глубокий. Шрам предательства. Его оставили Брэдфорд и Аргайл. И он болел сильнее всех остальных.

Я застегнул рубаху. Моя жалость к ее израненным рукам была слабостью. Глупой, неуместной слабостью. Она - их плоть и кровь. Она - символ их мира, мира роскоши и лжи, построенного на костях таких, как я. Моя забота была ошибкой. Больше я ее не совершу.

Она будет работать. Будет готовить, драить палубу, штопать паруса, если понадобится. Она познает другую жизнь. И когда ее отец и ее жених заплатят выкуп, она вернется в свой позолоченный мир другим человеком. А я получу средства, чтобы нанести свой главный удар.

Я вернулся к своей каюте. За дверью было тихо. Наверное, она спала. Спала на моей кровати, в моей каюте, на моем корабле. Часть моего мира, который я отвоевал у судьбы. И я не позволю дочери своего врага посеять в моей душе сомнения. Я - Калеб Торн, капитан "Изумрудной мести". И жалость - это роскошь, которую я не могу себе позволить. Никогда.

Глава 6. Когти котенка. Корделия

Я проснулась до рассвета от непривычной боли во всем теле. Каждый мускул ныл, а ладони горели огнем, но уже не так сильно, как вчера. Я осторожно пошевелила пальцами. Мазь капитана Торна, густая и пахучая, сотворила маленькое чудо. Кожа все еще была чувствительной, но волдыри спали, и я поняла, что смогу сегодня работать.

Мысль о нем вызвала во мне бурю противоречивых чувств. Его жестокий приказ, заставивший меня работать на камбузе, и его неожиданная, почти нежная забота о моих руках никак не укладывались в один образ. Кто он - безжалостный пират или человек, в котором еще осталась капля сострадания? Я гнала от себя эти мысли. Он - мой враг, мой похититель. Его поступки - лишь расчет. Он сам сказал: "сломанный ключ не откроет замок". Я для него вещь, инструмент. И я не должна забывать об этом ни на минуту.

Я поднялась с кровати, которая все еще хранила его едва уловимый запах - запах моря, кожи и чего-то терпкого, мужского. Это смущало и злило одновременно. Я быстро ополоснула лицо и, не глядя в зеркало на свое уставшее отражение, вышла из каюты.

Корабль еще спал. Лишь скрип снастей да тихий плеск волн о борт нарушали предутреннюю тишину. На палубе было сыро и прохладно. Несколько фигур в темноте - ночная вахта - проводили меня молчаливыми взглядами. Я шла с высоко поднятой головой, словно направлялась не в грязный камбуз, а на утреннюю прогулку по саду в отцовском поместье. Я не покажу им своей слабости. Никогда.

На камбузе было темно и холодно. Я с трудом разожгла огонь в очаге, несколько раз чихнув от едкого дыма. Пока разгорались дрова, я осмотрела припасы. Выбор был невелик: овсяная крупа, солонина, галеты, лук. О роскошных завтраках, к которым я привыкла, - с горячим шоколадом, свежими булочками и фруктами - пришлось забыть. Здесь царил мир выживания.

Я решила сварить овсянку. Это казалось самым простым. Я натаскала воды, засыпала крупу в огромный котел, который с трудом сдвинула с места. Пока каша варилась, я нарезала солонину и лук, чтобы поджарить их на сковороде. Нож казался продолжением моей руки, а монотонная работа на удивление успокаивала. Она не давала времени на жалость к себе и пустые страхи.

Когда по палубе уже разливался запах жареного лука и мяса, на камбуз заглянул один из пиратов. Огромный, бородатый, с перебитым носом. Вчера он громче всех смеялся над моими неумелыми попытками разжечь огонь.

- Что, пташка, проголодалась? - пробасил он, протягивая свою ручищу к сковороде, чтобы ухватить кусок мяса.

Инстинкт велел отшатнуться, но ярость придала мне смелости. Я развернулась и с силой ударила его по руке деревянной ложкой, которой мешала кашу.

- Очередь, сэр, - произнесла я ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза, - существует даже среди дикарей, не так ли? Завтрак будет готов для всех одновременно.

Пират опешил от такой наглости. Он отдернул руку, глядя то на меня, то на свою покрасневшую кожу. Его глаза сузились. На миг мне стало страшно. Но потом он вдруг расхохотался. Громко, гулко, запрокинув голову.

- А у котенка-то когти имеются! - проревел он, и в его смехе не было злобы, скорее, удивление. - Ладно, леди. Жду со всеми.

Он ушел, а я осталась стоять, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я сделала это. Я дала ему отпор. И он отступил. Это была еще одна маленькая победа.

Вскоре команда начала просыпаться. Пираты выстраивались в очередь с мисками, переговариваясь и бросая на меня любопытные взгляды. Я молча накладывала им в миски горячую овсянку, а сверху добавляла ложку поджарки из солонины. Никто больше не пытался шутить или вести себя непочтительно. Они брали еду и молча отходили. В их взглядах я видела уже не насмешку, а что-то новое. Неуверенное уважение.

Последним в очереди появился он. Капитан Торн. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Темные круги залегли под глазами, а взгляд был еще более колючим, чем обычно. Он молча протянул мне свою миску.

Я зачерпнула каши, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я почувствовала разряд, словно от удара молнии, и быстро отдернула руку. Он, казалось, тоже это ощутил, потому что его рука дрогнула.

Он посмотрел на мои ладони. Мазь впиталась, оставив лишь легкий блеск.

- Вы быстро учитесь, леди Брэдфорд, - его голос был ровным и холодным, но я уловила в нем какие-то новые нотки. Это не была похвала. Скорее, констатация факта.

- Выживание - лучший учитель, капитан, - ответила я, не опуская взгляда.

Он кивнул, взял свою миску и, не сказав больше ни слова, ушел.

Я смотрела ему вслед. Наша война продолжалась. Но сегодня я чувствовала, что расстановка сил немного изменилась. Я больше не была просто беспомощной жертвой. Я была частью этого корабля, пусть и против своей воли. Я кормила этих людей. Я научилась давать отпор. И я знала, что смогу выжить. А когда придет время, я найду способ вернуть себе свободу. И тогда посмотрим, кто кого сломает, капитан Торн.

Глава 7. Морские волки и канарейки. Калеб

Я наблюдал за утренним ритуалом с капитанского мостика, скрытый тенью от грот-мачты. Мой корабль изменился. Та невидимая, но ощутимая грань, что отделяла порядок от хаоса на пиратском судне, стала тоньше, но в то же время прочнее. Мои морские волки, привыкшие рычать, урчать и отвоевывать свой кусок у соседа, теперь стояли в молчаливой, почти чинной очереди. Они брали свои миски с овсянкой из рук леди Корделии Брэдфорд, и на их обветренных, просоленных лицах не было ни сальных ухмылок, ни презрения. Было нечто иное. Замешательство. Любопытство. И, как бы дико это ни звучало, тень уважения.

Она стояла у котла, прямая, как струна, несмотря на очевидную усталость. Ее золотисто-рыжие волосы были небрежно убраны, на щеке виднелось пятнышко сажи, а ее дорожное платье, некогда бывшее символом ее статуса, уже носило на себе следы тяжелой работы. Она не была больше похожа на канарейку, случайно залетевшую в волчью стаю. В ее осанке, во взгляде ее изумрудных глаз, которыми она встречала каждого, кто подходил за едой, была сталь.

- Дьявол, кэп, да она их приручила, - раздался рядом голос Финна. Он прислонился к перилам, попыхивая трубкой. - Я своими глазами видел. Утром Джед-Борода решил взять свое без очереди. Так она его по рукам ложкой огрела. Ложкой, кэп! И велела ждать, как джентльмену.

Я сжал кулаки. Джед-Борода был одним из самых буйных на корабле, его кулаки были тверже корабельных досок.

- И что Джед? - спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- А что Джед? - хмыкнул Финн. - Он поржал и встал в очередь. Сказал, что у котенка, оказывается, когти имеются. Парни теперь на нее смотрят иначе. Она для них больше не "губернаторская дочка". Она... наш кок. Странный, конечно, но свой.

Свой. Это слово задело меня. Она не своя. Она - чужая. Она - мой рычаг давления, мой инструмент мести. И тот факт, что она смогла заслужить уважение моих головорезов за пару дней, вызывал во мне смесь досады и чего-то похожего на гордость. Я тут же задавил в себе это чувство. Гордость - еще одна роскошь, которую я не мог себе позволить.

Ее растущее влияние на команду было опасным. Порядок на пиратском корабле держится на страхе и беспрекословном авторитете капитана. Любой другой центр силы, даже такой хрупкий и неосознанный, должен быть подавлен в зародыше. Я решил, что пора напомнить леди Корделии, кто здесь хозяин.

Я спустился на палубу и направился на камбуз, когда завтрак уже закончился. Она мыла огромный котел, стоя на коленях и с трудом орудуя жесткой щеткой. Увидев меня, она замерла, а потом медленно поднялась на ноги, вытирая мокрые руки о передник, который она соорудила из какой-то тряпицы.

- Капитан, - ее голос был прохладным и усталым. - Чем могу служить? Или вы пришли за добавкой отвратительной овсянки?

- Я пришел напомнить вам о вашем месте, леди Брэдфорд, - сказал я, медленно входя в тесное помещение и закрывая за собой дверь. Она оказалась в ловушке между мной и горячим очагом. - Мне доложили, что вы позволяете себе распускать руки. Нападаете на мою команду.

Она вскинула подбородок, в ее глазах вспыхнул знакомый зеленый огонь.

- Я лишь защищала порядок, который вы сами велели мне поддерживать. Или на вашем корабле принято хватать еду из котла, как диким зверям?

- На моем корабле принято делать то, что я прикажу, - я сделал шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Я был так близко, что видел, как дрогнули ее ресницы. Она пахла дымом, хлебом и чем-то неуловимо женским, что пробивалось даже сквозь грязь камбуза. - А я не приказывал вам воспитывать моих людей. Ваша задача - готовить еду и молчать. Вы понимаете?

- Я понимаю лишь то, что вы боитесь, - неожиданно тихо, но отчетливо произнесла она.

- Боюсь? - я усмехнулся. - И чего же, позвольте спросить, боюсь я?

- Вы боитесь, что ваши люди увидят во мне нечто большее, чем просто пленницу. Вы боитесь, что они начнут меня уважать. И тогда ваш драгоценный "инструмент" может дать трещину. Ваш авторитет пошатнется, если ваша команда увидит, что леди может быть сильнее духом, чем половина ваших пиратов.

Ее слова были подобны точному уколу шпаги. Она видела меня насквозь. Эта проницательность в хрупкой аристократке бесила меня больше всего.

Ярость вскипела во мне. Я схватил ее за плечи. Ее тело было хрупким под моими руками, но она не вскрикнула, не попыталась вырваться. Она лишь смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было страха - только вызов.

- Никогда, - прорычал я ей в лицо, - никогда не забывай, кто ты и где находишься. Ты моя пленница. Моя собственность до тех пор, пока твой отец не заплатит выкуп. И я могу сделать с тобой все, что захочу. Поняла?

Ее губы дрогнули, но она выдержала мой взгляд.

- Человек чести никогда бы не стал угрожать безоружной женщине. Но я, кажется, забыла, что говорю не с адмиралом Торном, а с пиратом, чье имя проклято. У вас нет чести.

Упоминание моего прошлого имени, моего титула, было ударом под дых. Она нашла мое самое уязвимое место.

Я отшатнулся от нее, словно обжегся. Дыхание перехватило. В ушах зазвенело. Я видел перед собой не ее, а лица судей, лживое лицо Брэдфорда, самодовольную ухмылку Аргайла.

- Вон, - прохрипел я, указывая на дверь. - Убирайся в каюту. И чтобы я тебя не видел до ужина.

Она, не говоря ни слова, обошла меня и вышла.

Я остался один на камбузе, тяжело дыша. Этот поединок я проиграл. Она нашла оружие против меня, и это оружие - мое прошлое. Эта канарейка не просто отрастила когти. Она научилась клевать в самые больные шрамы. И я понял, что мое желание сломать ее превращается в опасный танец, где каждый неверный шаг может стать для меня роковым.

Глава 8. Неожиданный подарок. Корделия

Я вышла с камбуза, чувствуя, как дрожат колени, но заставила себя идти ровно, с гордо поднятой головой, не оборачиваясь. Я не должна была позволить ему увидеть, чего мне стоил этот поединок. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки. Я сделала это. Я не просто дала ему отпор - я ранила его. Я нашла трещину в его броне из жестокости и власти, и имя этой трещины - его прошлое.

Когда он схватил меня за плечи, на миг первобытный ужас сковал меня. Он был таким большим, таким сильным, а ярость в его темных глазах была почти осязаемой. Я ощущала жар его тела, видела, как напряглись мускулы на его шее. Любой другой на моем месте закричал бы, начал умолять. Но ярость и отчаяние придали мне странного, холодного спокойствия. Я поняла, что моя единственная защита - это не слезы и не мольбы, а слова. И я нанесла удар самым отравленным клинком, который смогла найти в своем арсенале, - его потерянной честью.

Видеть, как его лицо изменилось, как уверенность и гнев сменились болью и смятением, было моей жестокой победой. Он отшатнулся от меня, словно я была прокаженной. И в этот миг я поняла нечто важное: моя жизнь на этом корабле - это танец на лезвии ножа. Один неверный шаг, одно лишнее слово - и я сорвусь в пропасть. Но если я буду осторожна, если буду чувствовать равновесие, я смогу танцевать.

Вернувшись в каюту, я рухнула на кровать, позволяя себе наконец выдохнуть. Я победила, но какой ценой? Я разбередила его старую рану, и теперь он будет еще опаснее, еще непредсказуемее. Он будет ненавидеть меня еще сильнее.

Я провела рукой по платью. Оно было грубым и грязным. Я вспомнила свои наряды, оставшиеся на "Морской деве". Десятки платьев из шелка, бархата и тончайшего батиста. Целый мир, который казался мне тюрьмой, но который сейчас выглядел недостижимым раем. Как иронично. Раньше я ненавидела свою жизнь, расписанную по минутам, свой вынужденный брак с герцогом. Теперь же я была пленницей пирата, вынужденная готовить еду для головорезов, чтобы выжить. Но странное дело - впервые в жизни я чувствовала, что моя судьба, пусть и страшная, находится в моих руках. Каждое утро, разжигая огонь, я боролась за свою жизнь. Каждый дерзкий ответ капитану был шагом к свободе духа, если не тела.

Я решила, что сидеть взаперти и ждать его следующего выпада - худшая из стратегий. Мне нужно было что-то делать. Я оглядела каюту. Его каюту. На столе лежали его вещи: секстант, несколько свернутых карт, его треуголка. И книги.

Я подошла к столу и взяла одну из карт. Она была нарисована от руки на плотном пергаменте. Карта какого-то острова с бухтами, отмеченными крестиками, и непонятными надписями. Сокровище? Убежище? Я ничего не понимала в навигации, но вид этой карты будоражил воображение. Это был его мир, мир тайн, опасностей и приключений. Мир, который был так далек от бальных залов и вышивальных рамок.

Мой взгляд упал на его саблю, что висела на стене. Я подошла и коснулась эфеса. Холодный металл. Оружие адмирала, а не пиратский тесак. Я осторожно вынула ее из ножен. Клинок был из превосходной стали, идеально сбалансированный. Я представила, как он держит ее в руке, как его лицо, искаженное яростью боя, освещается вспышками выстрелов. Этот образ был пугающим и почему-то завораживающим.

Внезапно я услышала тихий стук в дверь. Я вздрогнула и быстро вернула саблю на место.

- Войдите, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился тот самый одноглазый ирландец, которого, как я слышала, звали Финн. Он был первым помощником капитана. В руках он держал небольшой узелок.

- Леди, - он кашлянул, не решаясь войти. - Капитан приказал вам отдыхать. Но... я подумал, может, вам что-нибудь понадобится.

Он протянул мне узелок. Я с сомнением взяла его. Развернув, я увидела простой гребень из дерева, кусок мыла и моток ниток с иголкой.

- Мое платье... оно рвется, - пробормотала я, удивленная такой неожиданной заботой.

- Корабль - не место для тонких тканей, - кивнул Финн. В его единственном глазу не было ни насмешки, ни угрозы. Лишь усталое сочувствие. - Вы... вы держитесь. Не каждый бы смог. Особенно после ну, вы понимаете. Джед - дурак, но не злой. Он теперь вас уважает. Мы все... ну, в общем, вы молодец.

Сказав это, он смутился, поспешно поклонился и исчез за дверью.

Я осталась стоять с его скромными дарами в руках. Гребень, мыло, иголка с ниткой. Простые вещи, которые в моей прошлой жизни не имели никакой ценности. А здесь, на этом корабле, посреди океана, они были сокровищем. Это был знак. Знак того, что мой танец на лезвии ножа приносит свои плоды. Я больше не была для них просто "канарейкой". Я становилась частью этого странного, жестокого мира.

И пусть капитан Торн ненавидит меня, пусть он презирает меня. Я выживу. Я буду танцевать на острие его гнева, на лезвии его ненависти, пока однажды музыка не смолкнет, и я не сделаю свой последний шаг - к свободе.

Глава 9. Старый шрам. Калеб

Ее слова повисли в спертом воздухе камбуза, словно дым от потухшего фитиля. "У вас нет чести". Она ушла, а эхо ее голоса продолжало звучать в моей голове, смешиваясь со скрипом корабельных снастей и далекими криками чаек. Я стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрел на пустое место, где только что была она.

Эта девчонка. Эта избалованная аристократка. Она нашла способ пробить мою броню. Не силой, не мольбами, а одним точным, ядовитым уколом в самый старый и гноящийся шрам. Она посмела произнести мое имя. Имя адмирала Торна. Имя, которое я похоронил на дне океана вместе со своей честью, своим флагом и своей верой в справедливость.

Ярость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась мне в сердце. Я вышел из камбуза, ослепленный полуденным солнцем, и прошел по палубе, не замечая почтительных кивков своей команды. Я заперся в своей каюте - теперь уже снова только моей - и подошел к столу. Рука сама потянулась к бутылке с ромом. Я налил полный оловянный стакан и осушил его одним глотком. Обжигающая жидкость пролилась внутрь, но не смогла потушить тот пожар, что разожгла она.