Агентство "Альма Трейд"

Она провела там три дня.

Когда её выпустили, Мишель не могла стоять на свету — глаза болели так, что приходилось закрывать их ладонями. Отец сказал, что это хорошо. Что боль очищает. Что теперь она понимает.

Мишель не понимала. Сначала она молилась, потом перестала. Слова потеряли смысл.

Софи держалась меньше. Её выводили через несколько часов, каждый раз всё бледнее. Она перестала плакать после третьего раза. Перестала говорить с отцом после пятого. Мишель видела, как сестра гаснет — медленно, как свеча, которую забыли затушить. Огонь ещё горит, но воск уже весь вытек.

Однажды он спустил вниз их обеих.

Софи разбила тарелку — случайно, руки дрожали после очередной ночи в подвале. Осколки разлетелись по полу, и один порезал отцу палец. Кровь выступила на коже, и он посмотрел на неё так, будто видел впервые. Потом перевёл взгляд на Софи.

— Вниз, — сказал он тогда. — Обе.

Мишель взяла сестру за руку. Софи уже не плакала — просто шла, опустив голову, как животное, которое ведут на бойню. Отец закрыл дверь, и щёлкнул замок — тяжёлый, чугунный, с наружной стороны.

Мишель прислонилась спиной к стене, сползла вниз. Софи села рядом, прижалась. Они молча сидели и ждали своей участи.

— Не бойся, — шептала Мишель, прижимая Софи к себе сильнее. — Все будет хорошо, я заберу тебя и маму, и мы уедем туда, где он нас никогда не найдёт.

Она повторяла это так часто, что практически потеряла смысл этих слов.

Прошёл час. Два. Три. Время в темноте текло иначе — густое, как смола. Мишель считала удары сердца. Софи дышала рядом — часто, как загнанный зверёк.

Потом послышались шаги. Отец спускался по лестнице. Свет от масляной лампы заплясал на стенах, выхватывая из темноты сырой камень, плесень, земляной пол.

Отец остановился на последней ступени. Поставил лампу на пол. В руке у него была верёвка. Простая, пеньковая, с узлами на концах.

— Софи, — сказал он. — Встань.

Сестра не двинулась. Мишель почувствовала, как её пальцы впились в руку.

— Встань, — повторил отец.

Софи поднялась. Медленно, как старуха. Ей было четырнадцать, но в тот момент она выглядела на все сорок.

Отец взял её за запястья. Обмотал верёвкой, потом поднял её руки над головой и привязал к крюку, вбитому в потолок. Крюк был старый, ржавый, но держал крепко. Софи повисла на носках, едва касаясь пола. Плечи вывернулись под неестественным углом. Она вскрикнула — коротко, оборванно.

Мишель рванулась вперёд. Отец даже не обернулся — просто оттолкнул её назад, к стене. Она ударилась затылком о камень. В глазах вспыхнули искры.

— Смотри, — сказал отец. — Смотри и учись.

Он достал из кармана ремень. Не широкий, не солдатский — тонкий, узкий, с металлической пряжкой на конце. Мишель знала этот ремень. Она чувствовала его на своей спине. Она знала, как пряжка рассекает кожу, как кровь стекает по позвоночнику, как потом несколько дней нельзя лежать на спине.

Отец подошёл к Софи.

— Ты разбила тарелку, — сказал он. — Ты поранила отца. Ты думаешь, что можешь делать что угодно и тебе ничего не будет?

— Я не хотела… — прошептала Софи.

Первый удар пришёлся по спине. Софи дёрнулась, верёвка натянулась, крюк скрипнул. Второй — по ногам. Третий — снова по спине, чуть ниже, туда, где почки.

Мишель едва держалась на ногах, но доза адреналина от увиденного дала сил и она снова побежала к отцу. Она толкнула его в сторону, пнула в колено.

Эдвард упал, но быстро поднялся, удивлённо смотря на дочь.

— Ты обезумела? — прокричал он.

В глазах Мишель горел огонь. Она могла смириться со всем: со своими шрамами, которые никогда не заживут, с дрожащими пальцами, которые приходилось прятать, с темнотой, которая преследовала её повсюду. Но смириться с болью сестры Мишель не могла.

— Не трогай Софи. Лучше повесь меня. — Почти что прорычала Мишель. Она сама не узнавала свой голос, не узнала себя.

В неё вселился дьявол? Если да, то она даже рада. Ещё никогда она не чувствовала такой злобы, а с ней и силы. Казалось, что теперь Мишель может противостоять отцу.

Но вся уверенность разбилась об его ухмылку. Эдвард поправил очки на переносице, поцеловал крест на груди и перекрестился, смотря в потолок.

— Ох, Мишель, моя дорогая Мишель, — он покачал головой. — Признаться, я переживал, что перебарщиваю с твоим воспитанием. Я думал, что превратил тебя в запуганную мышь. Но в тебе ещё осталась эта… непокорность. — Отец презренно фыркнул, а затем наклонился, схватив Мишель за подбородок. — Знаешь, какую заповедь ты нарушила сегодня? Это легко, даже твоя сестра ответит.

Софи смотрела на Мишель, из её глаз текли слёзы.

— Дочь моя, — он обратился к Софи. — Скажи мне, какую заповедь нарушила твоя сестра?

Мишель поджала губы, затряслась. Злоба покинула тело, на место ей вернулся страх.

— Ч-чти, — Софи проглотила слюну, прокашлялась. — Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле.

— Верно, — Эдвард похвально кивнул, возвращая взгляд к Мишель. — Ты подняла руку на отца. Чтобы замолить этот грех мне придётся очень долго молиться за твою душу Отцу нашему Небесному. Ты это понимаешь?

Мишель попыталась проглотить образовавшийся в горле комок.

Отец вздохнул и ударил Мишель под дых. Это всегда работало, когда нужно было, чтобы она не шевелилась. Затем он привязал её тонкой трубе.

Когда пространство перед глазами перестало плыть, Мишель поняла, что её руки связанны сзади. У неё не было и шанса выбраться.

— Раз уж сегодня мы собрались по другому поводу, — Эдвард вернулся к висящей Софи. — То сегодня ты просто будешь зрителем, Мишель. Но завтра… — Отец сжал в руках верёвку с шипами. — Завтра тебя настигнет настоящая Божья кара, дочь моя.

Отец бил Софи методично. Не спеша. Как крестьянин, который молотит зерно. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Он не задыхался, не злился. Лицо было спокойным, почти отстранённым. Он делал работу.

***

После порки отец снял Софи с крюка и унёс. Мишель осталась в подвале. Она знала, что так больше не может продолжаться. Ещё больше она боялась того, что сделает с ней отец.

Поэтому тогда она решила опередить его. Верёвки валялись рядом — отец не убрал их, торопился унести Софи. Тишина давила на уши, но в голове было ещё тише. Там всё уже было решено.

Она поднялась на ноги. Тело ныло, но это было неважно. Мишель взяла верёвку и медленно, будто во сне, начала плести петлю. Пальцы дрожали, но двигались уверенно.

Крюк в потолке. Тот самый, на котором висела Софи. Мишель подставила книги, все священные писания под ноги, накинула петлю и затянула узел. Дёрнула — держит.

Она надела петлю на шею и захныкала. Ей не хотелось бросать Софи и маму на произвол судьбы. Но силы покидали её, Мишель не видела другого выхода.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время почувствовав спокойствие.

Шаг.

Табурет отлетел в сторону. Верёвка натянулась, врезаясь в горло. Что-то хрустнуло — не в шее, в крюке. Но этого хватило. Воздух кончился. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и в этой темноте было не страшно. Даже тепло.

Мишель чувствовала её. Она уже давно следила за ними из тёмного угла. Это была прекрасная старуха в элегантном чёрном платье. На губах сверкала красная, как кровь помада. Она двинулась к ней. Мишель улыбнулась, больше не чувствуя удушения.

Смерть распахнула свои вороновые крылья, собиралась поцеловать её, но тут Мишель услышала звук, который не должна была.

Дверь подвала распахнулась.

— Мишель!

Голос отца: сквозь пелену, сквозь Смерть. Старуха огорчённо посмотрела на Мишель.

«В другой раз» — услышала её шёпот девушка, прежде чем крылья раскрылись и Смерть исчезла.

Мишель не видела, как он подбежал. Не чувствовала, как схватил её за ноги и приподнял, снимая нагрузку с шеи. Не слышала, как ругался, перерезая верёвку ножом. Но воздух — воздух вернулся. Мишель согнулась, закашлялась, хватая его ртом.

Эдвард держал её за плечи, тряс. Лицо у него было белым, как мел, а глаза — безумными.

— Ты совсем сдурела?! — заорал он. — Ты хоть понимаешь, что натворила?!

Мишель не отвечала. Она не могла. Горло горело, голос не шёл.

— Самоубийство — самый страшный грех! — отец отшвырнул верёвку в угол. — Ты хоть знаешь, что тебя ждало бы? Ад! Вечный Ад! И не только тебя — ты бы утащила за собой Софи, меня, мать! Ты бы всех нас в геенну огненную ввергла! Ты об этом думала, когда петлю вязала?!

Мишель смотрела на него. В глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только пустота. Она уже в Аду.

Эдвард замолчал. Он смотрел на неё долго, тяжело. Что-то в его взгляде изменилось — не гнев, не ярость. Что-то холодное и решительное.

— Нет, — сказал он тихо. — Так нельзя. Ты должна запомнить это. Навсегда.

Он поднялся, подошёл к столу, где лежали инструменты. Мишель видела, как он берёт скальпель. Тот самый, которым когда-то — в другой жизни — спасал людей. До Бога. До безумия. До этого подвала.

Он вернулся к ней. Присел на корточки.

— Прости меня, дочь моя, — сказал он. — Но это для твоего же блага.

Лезвие блеснуло. Мишель не успела даже дёрнуться.

Отец провёл скальпелем по её шее — быстро, точно, профессионально. Так, как учили в медицинском. Так, чтобы не задеть артерию. Он знал, куда резать, знал, как оставить шрам, который никогда не заживёт полностью.

Кровь потекла по шее, горячая, липкая. Мишель захрипела, схватилась за горло руками, но отец уже прижимал к ране тряпку.

— Тише, тише, — бормотал он. — Всё заживёт. Но я надеюсь, что ты запомнишь это навсегда.

Он перевязал её — аккуратно, бережно. Мишель не могла кричать, не могла говорить. Она вообще не была уверена, что сможет когда-нибудь снова издать хоть звук.

Отец посмотрел на неё, вытирая руки.

— Вот теперь, — сказал он спокойно, — ты понимаешь.

Мишель поняла. Она поняла, что из его лап не выберется никогда. Что бы она ни сделала — он найдёт способ вернуть её, даже из Ада.

Несколько месяцев она не могла говорить. Только хрипела, шептала. Шрам на шее зажил, но остался — тонкая розовая полоса, которую она всю жизнь будет прятать под воротником.

И понимание. Тихое, холодное.

Выхода нет.

Глава 5. Блаженны нищие духом

Айдан

Мишель говорила тихо, будто боялась, что их услышат. Рассказ был короткий, обрывчатый. Но Айдан узнал историю шрама на шее, узнал, когда именно всё началось. Теперь оставалось самое главное.

— Маме становилось всё хуже, у нас были все врачи Лондона, даже приезжали из других стран. Никто не помог. Она слегла, а сердце болело всё чаще. Я… — Мишель прокашлялась, она смотрела вниз, иногда лишь поднимая глаза на Айдана. — Две недели назад ко мне пришла сестра. Она плакала и извинялась. Тогда Софи рассказала, что собиралась продать душу, чтобы спасти меня и маму. Но ей отказали.

Айдан никогда не нервничал настолько сильно. Он не знал, что такое возможно чувствовать, будучи демоном. Айдан невольно начал теребить края своего пальто, висевшего на спинке скамьи впереди. Вот почему Несс не рассказала ему сразу? Этой реакции она ждала? Признаться, Айдан был ошеломлён. Он произвёл быстрые вычисления в голове и ответил:

— Софи младше тебя на шесть лет. Значит сейчас ей семнадцать. Она несовершеннолетняя.

— Да, — кивнула Мишель. — В агентстве ей отказали. Софи никогда так много не плакала. Это была безысходность. И в продаже души она видела последний шанс.

— И раз сестра не смогла продать душу, то эту жертву решила принести ты. — Айдану было тяжело обращаться к девушке в такой форме, но она сама попросила.

— Софи не знает, что я обратилась в агентство. Ей и не нужно. — Мишель посмотрела на алтарь. Голова распятого Иисуса свисала вниз, но создавалось ощущение, что он смотрит с осуждением на девушку.

— Ну что? — Мишель заправила выпавшую из пучка прядь за ухо. — Я смогла тебя развеселить? Будет что рассказать коллегам?

Айдан почувствовал вину. Он не должен был заставлять Мишель вспоминать даже толику того ужаса, что она пережила.

Айдан посмотрел на распятие.

«Ну и где же здесь справедливость? Почему ты не ответил на её молитвы?»

— Хочешь верь, хочешь нет, но мне жаль. — Айдан умел утешать девиц, попавших в беду. Умел убеждать девушек пойти на сделку. Умел подставлять плечо для слёз.

Но Мишель отличалась от всех, кого он когда-либо пытался приободрить. Это уже не вылечить, не облегчить. Мишель была права — у неё попросту нет иного выхода.

— Так агентство поможет мне? — С надеждой в голосе произнесла девушка.

— Разумеется.

Агентство никому никогда не помогало. Они заключали сделки. Это другое. Но Айдану хотелось подарить ей хотя бы немного надежды перед смертью. Да и её семья действительно получит шанс на новую жизнь.

Айдан щёлкнул пальцами, и на коленях девушки появился контракт с ручкой.

— Подпишите в конце в правом нижнем углу. Можете прочитать, я дам вам время.

— Я же просила, — Мишель тяжело вздохнула, перебирая страницы. Айдан вздохнул, он снова перешёл на «вы».

— Прошу прощения, просто… Твоя история… Мишель, твой отец попадёт в Ад. Это я гарантирую. Его ждёт вечность, полная мук и боли.

Девушка горько усмехнулась, изучая контракт.

— Мне главное, чтобы мама вылечилась и увезла Софи подальше от него. У моей сестры ещё есть шанс на будущее.

Айдан кивнул.

— Мы сделаем всё в наилучшем виде. После подписания контракта, сделку вступит в силу. Твоя мама сразу же исцелится.

Мишель посмотрела на Айдана, а затем, взяв в руки ручку, поставила подпись. Контракт засверкал алым и телепортировался к хозяину.

— У нас есть ещё две недели, но… — Айдан, проверив контракт, захлопнул папку и та исчезла. — Мишель, если ты готова, только если ты готова, то я могу забрать твою душу прямо сейчас.

Девушка посмотрела на ворота церкви. Она уже давно всё для себя решила. Возможно, ещё тогда, когда желала встретить смерть в подвале. Прошло три года, но легче ей явно не стало.

— Сегодня отец наказал меня за потерю корзинки и опоздание на обед. — Мишель поднялась, отряхнула платье. — Моё тело останется здесь?

— По условиям контракта, да. Так как ваша мать была смертельно больна — это плата жизнь за жизнь. Есть случаи, когда душа переходит во владения Ада после смерти тела, но в этом …

— Жизнь за жизнь, — повторила Мишель. — Да, я понимаю. Всё хорошо.

Она прошла к алтарю, отодвинула чаши и подсвечники на край и, запрыгнув, села. Мишель распустила пучок волос и расстегнула ворот, скрывающий шрам. Айдан занервничал ещё больше.

— Всегда мечтала так сделать, — она провела рукой по золотому столу. — Ты сможешь оставить моё тело на алтаре? Хочу, чтобы отец нашёл здесь меня утром…

Айдан поднялся, попытался подобраться, закатал рукава рубашки и направился к алтарю. Любая другая девушка на её месте выглядела бы как распутница, демоница, оскверняющая самое святое место в церкви. Но Мишель больше походила на ангела, спустившегося прямо с Небес для благословления всех немощных.

— Да, могу, — ответил он, приблизившись. Его торс коснулся её коленей и Мишель вздрогнула, но не отпрянула.

— Я думала, что демон, который придёт забирать мою душу, будет страшнее.

— Это комплимент? — улыбнулся Айдан, осматривая её лицо в отблеске свечей. Карие глаза казались почти что чёрными в полумраке.

— Я хочу верить тебе. — Она посерьёзнела. — Хочу увидеть, как мама ходит. Хочу услышать смех Софи.

— И услышишь. Ты же прочитала условия?

Мишель кивнула. Пока душа будет в ожидании своего рока, она сможет увидеть родных в качестве призрака. Эту услугу оказывало только «Альма Трейд» — очередная причина, по которой они были лучшими на рынке.

— И не дай Бог ты меня обманешь, Айдан Флеминг. Тогда я стану твоим кошмаром.

«Уже стала» — захотелось ответить Айдану.

История этой забитой и отчаянной души, которая была так близко к Богу, но не получила спасение, ещё долго будет жить внутри него. Он никогда не привязывался к клиентам, даже когда общался с ними месяцами, годами. Но случай с Мишель был уникален. Она пошла на жертву вместо сестры, её вера была сожжена отцом-фанатиком, а жизнь оказалась хуже Ада.

Это не было просто очередным заданием. Интересно, Несс это понимала? Когда Айдан вернётся, её ждёт разговор. Стоило ему провести в обществе Мишель несколько жалких часов, как он уже размяк. Ему хотелось поскорее оказаться в Аду, посидеть в одиночестве, выпить, в конце концов. Голову заполнило множество мыслей, и он желал поскорее от них избавиться.

Наверняка в его долгой жизни ещё появятся такие случаи, как Мишель. И он точно знал, что они уже есть, просто не все догадались обратиться за помощью к обратной стороне.

— Демон, — позвала его Мишель. — Я готова. Делай, что должен.

Айдан размял шею, хрустнул позвонками. Ну вот и всё. Сейчас он заберёт душу Мишель Харрингтон и вернётся в Ад. О деле по заключению каких-либо сделок с Эдвардом Харрингтоном не было и речи. Айдан точно знал, что если увидит этого священника — не раздумываясь убьёт и лично дотащит его душонку до котлов. Пусть этим лицемером занимается Патрик или кто-либо другой «со смазливым личиком».

Айдан поднял руку. Ладонь зависла в воздухе, призывая силу, что текла в венах. Он делал это тысячи раз. Касание. Изъятие.

— Не бойся, — сказал он тише. — Просто… расслабься.

Мишель кивнула. В её глазах блеснул страх, но она не отвела взгляда. Айдан коснулся пальцами её груди — туда, где под тканью платья билось сердце, где душа держалась за тело последними нитями. Когда на руке выросли когти, они двинулись к душе.

И… Ничего.

Айдан нахмурился. Ещё раз. Ладонь нагрелась, пальцы задрожали от напряжения. Контракт в его груди отозвался — алой вспышкой, глухим гулом, будто зверь, которого разбудили и ткнули носом в пустую миску.

И… Ничего.

— Что за чёрт? — оборвал он себя и отступил на полшага.

— Что-то не так? — Мишель посмотрела по сторонам.

Он не ответил. Снова шагнул к ней, сильнее сжал её плечо. Мишель охнула, но не отстранилась. Айдан закрыл глаза. Сосредоточился. Он чувствовал её душу. Она была там, внутри, тёплая, живая, полная боли и печали. Он дотянулся до неё. Обхватил. Потянул.

И… Ничего.

Душа не поддалась. Не выскользнула, не рассыпалась, не пошла за его зовом. Она просто… осталась. Будто приросла к телу. Будто кто-то другой уже держал её — крепче, чем он.

Айдан открыл светящиеся глаза. Мускулы дрогнули.

— Не выходит, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Я не могу забрать твою душу.

Мишель смотрела на него, в её взгляде не было страха, только странное, почти детское недоумение.

— Но… контракт? — она коснулась пальцами ворота. — Ты же сказал…

— Контракт заключён, — перебил Айдан. Он уже не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что касались её груди и не нашли ничего. — Договор подписан, но душа не поддаётся.

Он отступил ещё на шаг. Свечи замерцали, будто ветер прошёл по пустой церкви. Но ветра не было. Это задрожал он — Айдан Флеминг, собиратель душ, впервые облажавшийся на задании за три сотни лет.

— Что это значит? — тихо спросила Мишель.

Айдан провёл рукой по волосам.

— Я не знаю.

Он смотрел на неё — на девушку, которая сидела на алтаре и на удивление сочеталась с ним, словно была частью церковной утвари. На её распущенные волосы, на расстёгнутый ворот, на шрам, который она больше не прятала. Он видел тысячи душ. Забирал их. Разрывал связи. Айдан знал, как звучит сопротивление, как пахнет страх, как чувствуется момент, когда душа отрывается от тела — с влажным, тошнотворным треском, будто корень вырывают из грунта.

Но это…

— Я забирал души у тех, кто принадлежал Раю, — проговорил он, не глядя на неё. — У убийц. У детей. У стариков, которые молились до последнего вздоха. У тех, кто проклинал Бога. У тех, кто не верил ни во что. Я видел, как душа упирается, как цепляется, как рвётся. Но я никогда не видел, чтобы она не отдавалась вообще. Будто её что-то держит. Нечто сильнее меня.

Мишель медленно сползла с алтаря. Ноги коснулись холодного камня, и она пошатнулась. Задрала голову, заглядывая в глаза Айдану.

— И что делать?

Айдан покачал головой, смотря на алтарь со двинутыми к краю чашами для причастия.

— Я не знаю. Но это похоже на… — он замолчал. Слова были чужими, будто он произносил их на языке, которого не учил. — На связь. Когда-то — возможно, очень давно — наши души были связаны.

— Не понимаю, — Мишель начала теребить мочку уха.

Айдан наконец посмотрел на неё.

— Я не могу забрать то, что уже принадлежит мне.

В тишине, нарушаемой лишь треском свечей, удивлённый вздох Мишель показался почти что оглушающим.

— Но я не помню тебя, Мишель. Я не помню, чтобы когда-либо тебя встречал. А ты?

Она долго смотрела на него, изучала.

— Нет, — ответила спустя несколько секунд. — Но когда ты касался меня… мне показалось, что я знаю твои руки. Будто… нечто знакомое, родное.

Айдан закрыл глаза, нахмурился.

— Несс это не понравится, — пробормотал он.

— Кто такая Несс?

— Та, кто отправила меня за твоей душой. — Айдан коснулся броши, подаренной Мараком. — И если я прав… она уже знает, что что-то пошло не так.

— Тогда что теперь? — спросила Мишель. — Ты оставишь меня здесь?

— Контракт уже подписан и я обязан забрать душу, так как являюсь исполнителем, моё имя вписано в нём. Но эта связь… пока она существует, стандартная процедура изъятия невозможна.

Айдан лихорадочно соображал. Если он вернётся в агентство без души Мишель, Марак будет в ярости. Несс и Грегор — тем более. Адская бюрократия не прощала сбоев, особенно когда речь шла о душах, проданных по всем правилам. Его могли понизить в должности. Могли лишить метки. А могли попросту сожрать.

В мыслях тут же появился Марак, нанизывающий тёплую душу Айдана на вилку и кладущий её к себе в зубастый рот.

— Мишель, ты же не ведьма?

— Прошу прощения? — тонкие брови девушки сползли к переносице.

— Я работаю в Аду более трёх сотен лет. Если наши души действительно связаны, то это случилось минимум три века назад. А значит твоя душа древнее тела. Нужна большая сила, чтобы сохранить душу и передать её через поколения.

— По-твоему я похожа на бессмертную ведьму? — Мишель скрестила руки и вздёрнула бровь. — Может это с тобой что-то не так?

Айдан не узнавал Мишель. Она явно была рассержена и того гляди, начнёт бросаться на него с ругательствами прямо в церкви. Хотя… Её истеричность можно было понять: Мишель почти умерла, отбросила всё, а тут опять какие-то неурядицы.

— Ладно, — сказал он. — Идём со мной.

— Куда?

— В Ад.

Мишель отшатнулась.

— Но я живая! Я не пойду в Ад раньше времени! Контракт гласит «после смерти», а не «в процессе»!

— Контракт гласит, что твоя душа переходит в распоряжение «Альма Трейд». — Айдан сам не верил, что это говорит. — Несмотря на то, что я не смог забрать душу, условия с нашей стороны уже выполнены. А значит ты принадлежишь Аду. Пока я не выясню природу нашей связи и не найду способ её разорвать, ты будешь при мне.

— Как трофей? Как пленница?

— Как клиент, — отрезал Айдан. Он тоже был раздражён, но Мишель нужно было понять, что на этом мирская жизнь окончена. — С особыми условиями обслуживания.

— Пока душа во мне — я часть этого мира, а не твоя собственность.

— Технически — моя, — Айдан призвал контракт и помахал перед ней. — Подпись твоя? Твоя. А то, что душа привязана к телу, лишь условность, которую мы обязательно решим.

Мишель скрестила руки на груди. Её глаза метали молнии. Где-то вдалеке слышался колокольный звон — кажется, Биг-Бен отбивал полночь.

— Я смогу встретиться с сестрой и мамой, пока ты разбираешься с этой проблемой?

Айдан подумал и кивнул.

— Да, я организую встречу. Но твоей душе всё равно придётся жить в Аду большую часть времени. По контракту…

— Я поняла, — перебила его Мишель. Она посмотрела на распятие. — Веди.

***

Мишель

Мишель не знала, увидит ли ещё церковь, это место, полное её боли и тщетных молитв, поэтому обернулась, задерживая взгляд на ликах святых.

Скорбный лик Богоматери, ближайшие ученики Христа — апостолы: Пётр, Павел, Андрей и Иоанн, Святой Себастьян, пронзённый стрелами, Христос на кресте — все они её осуждали. Но Мишель требовалось нечто больше, чем умиротворённое молчание с фресок.

Айдан Флеминг пусть и был демоном, исчадием Ада, тем, кого отец учил избегать всю жизнь, но Айдан был живым, он пришёл, ответил на зов. Её желание исполнится, пусть и жертвой собственной души. Это была справедливая плата за спасение мамы.