Пока не рассыплется фарфор

Пункт о стране я перечитала при нём целиком, уже зная, что он смотрит не в бумагу, а на то, как я читаю. По окончании срока он обязывался обеспечить переезд во Францию в небольшой дом, пригодный для жизни, с мебелью, техникой и тем, без чего человек в первую ночь чувствует себя не жильцом, а беженцем. Не его викторианский особняк, лишь небольшой дом. Место, которое можно назвать своим, и от этого мне стало теплее, чем от любого обещания океана за окном.

- Небольшой? - переспросила я.

- Именно так. - он подошёл ко мне и сел рядом, на пол.

- То есть ты не собираешься купить мне пентхаус с видом на океан?

- Нет.

Я впервые за несколько минут улыбнулась по-настоящему, не горько и не для защиты.

- Как жаль.

Я нарочито театрально вздохнула.

- Ты должна начать новую жизнь, в безопасном месте. Роскошь не равна безопасности. Я продумываю план, который укроет тебя от него.

Я ничего не ответила, потому что плохо понимала, как это работает.

Дальше деньги. Единовременная сумма на первые два месяца: еда, транспорт, быт, и после передачи этой суммы он не нёс обязательств по моему дальнейшему содержанию, кроме того, что прямо написано в договоре. Я задержалась на цифре. Нулей было не столько, чтобы купить себе другую биографию до конца дней, но достаточно, чтобы женщина с университетским барахлом в рюкзаке на секунду потеряла голос.

- Здесь больше, чем я когда-либо держала сразу.

- Я знаю.

- А потом всё?

- Потом всё.

- Ты не будешь платить за мою жизнь?

- Нет. Дом будет твой. Но содержать ты себя будешь сама.

- Оплата за еду?

- Нет.

- Если я потрачу эти деньги за две недели?

- Это будет твоя проблема.

Я посмотрела на него, и лицо опять вспыхнуло, уже не от цифры, а от того, как спокойно он отказывался быть моим содержанием, будто заранее знал, что жалость я приму хуже, чем голод.

- Как романтично.

- Мы ведь договорились, что романтики не будет.

Я едва заметно усмехнулась и перелистнула страницу, мне нравилось, что он выполняет свою часть сделки, а я смогу позаботиться о себе сама.

Там было написано то, из-за чего я и спустилась, хотя поняла это только сейчас. Все его обязательства по документам, жилью и деньгам возникали не после шестидесяти дней, не после моей бумажной смерти и не после того, как я отработаю компаньонку до последнего ужина. Они возникали в момент подписи. Женщина, которая придёт на смену Эйлин Бирн, начинала существовать в ту секунду, когда моя рука коснётся бумаги, и именно это, а не смерть и не квартира, испугало меня сильнее всего.

- Значит, как только я подпишу, ты начинаешь всё это делать?

- Да.

- Даже если завтра я передумаю?

- Если ты расторгнешь договор до завершения срока, последствия определены в следующем разделе.

Конечно. У него на всё был пункт. Я снова посмотрела на страницу и подумала, что новая жизнь пугает не потому, что её может не быть, а потому что после неё уже нельзя будет винить в своём одиночестве ни его, ни Брэда, ни этот дом.

Совместное времяпрепровождение я прочла почти со смехом. Ужинать, разговаривать, гулять, смотреть фильмы, играть в шахматы, быть друг другу компанией.

- Формулировка звучит так, будто я подписываюсь на двухмесячный отпуск с очень странным человеком, - сказала ему это вслух, черт.

- Формулировка тебе не нравится? - спросил он.

- Она звучит так, будто ты боишься, что без пункта я просто запрусь в гостевой и буду выходить только за яичницей Гленды.

- Ты можешь отказаться.

- Не напоминай, - сказала я тише, чем хотела, потому что отказ был роскошью, которой у меня не было.

А потом бумага добралась до того, от чего вспыхнуло уже не только лицо, но и шея, и я порадовалась, что свитер высокий, хотя радость эта была жалкой и ни от чего меня не спасла.

Никаких романтических отношений. Никаких признаний, никаких предложений начать то, чему в этом доме не было имени, никаких требований взаимности, никаких нарочных попыток вызвать ревность и никаких притязаний на исключительность. Я перечитала пункт медленно, не потому что не поняла его, а потому что слишком хорошо поняла, и понимание это легло на щёки жаром, которого я не заказывала и который нельзя было списать на камин.

Следующий был ещё прямее.

Никакого секса. Никаких поцелуев. Никаких интимных прикосновений. Никаких действий, которые бумага, не краснея, называла сексуальными, хотя у меня от одного этого слова свело пальцы на краю листа.

Я подняла глаза не сразу. Сначала дочитала до точки, потом ещё раз, потом всё-таки посмотрела на него и тут же пожалела, потому что взгляд, против воли, задержался на рте, который маска оставила живым, и от этой задержки стало стыдно уже не за пункт, а за себя.

- Ты… действительно написал «никаких поцелуев», - сказала я тихо, без насмешки, просто потому что молчать дальше было бы нечестно.

- Да.

- Я спрашиваю не чтобы тебя задеть. Мне нужно понять, зачем это на бумаге, если я и так не собиралась переходить черту. Ты помогаешь мне. Я это помню. И не хочу, чтобы благодарность выглядела как нечто иное.

Он помолчал. Огонь щёлкнул в камине, и в этом щелчке было больше звука, чем в его ответе.

- Затем, чтобы потом никто не мог сказать, что молчание было разрешением. Ни я. Ни ты. Ни тот, кто когда-нибудь прочтёт эту папку и решит, что два месяца в одном доме уже сами по себе обещание.

Лицо вспыхнуло так, что скрывать было бесполезно. Я опустила глаза на строчку, провела по ней пальцем и не стала говорить, что думала о его губах ещё до того, как пункт запретил о них думать.

- Хорошо, - сказала я. - Пусть останется. Так честнее.

Когда я дошла до пункта о чувствах, я перечитала его дважды и всё равно не поняла, чего именно от меня хотят. Там было написано, что чувствовать мне не запрещается, но запрещается намеренно растить эти чувства, проверять их, кормить ревностью и превращать дружбу в обязательство. Слова стояли ровно, по-бумажному, и именно поэтому от них стало жарко: я не могла взять в толк, как договор отличит любовь, которая случилась сама, от любви, которую я будто бы вырастила нарочно, и кто будет судьёй этой разницы, если два месяца мы проведём в одном доме, где благодарность и так слишком легко принять за нечто большее.

- Я не понимаю этот пункт, - сказала я, и в голосе было только честное замешательство. - Объясни, пожалуйста, по-человечески. Что я не имею права сделать?

- Чувствовать ты можешь что угодно. Симпатию, благодарность, влечение, если это вдруг случится, хоть никто этого и не планировал. Ни я, ни эта бумага не можем повлиять на рождение чувства. Запрет в другом. Ты не приходишь ко мне с этим чувством как с долгом. Не просишь, чтобы я ответил тем же. Не просишь остаться. Не проверяешь, ревную ли я, и не превращаешь два месяца компании в роман, который я потом обязан продолжить. То, что ты чувствуешь, - только твоё.

Вот теперь я поняла. Жар от этого не стал меньше, но хотя бы получил имя: мне было стыдно не оттого, что любовь запрещена, а оттого, что бумага заранее допускала её и тут же ставила границу, как ставят границу огню, который ещё даже не разгорелся. Я опустила глаза на строчку, потому что смотреть на его губы в эту минуту было бы уже не вопросом, а нарушением, которого я не хотела совершать даже взглядом.

- Спасибо. Так яснее. И да, я могу обещать именно это. Если я почувствую к тебе больше, чем благодарность, что вряд ли, разумеется… Я оставлю это при себе. Но всё же… Переформулируй этот пункт. Чувства очень тяжело отследить. И уж тем более обещать как-то контролировать их глубину и трансформацию во что-либо. Такого обещания человек сдержать не может. Ты, кстати, тоже. Подумай об этом.

- Тогда пункт будет коротким, - сказал он, понимающе улыбаясь, - Чувства не запрещены. Они ничего мне не должны и ничего не должны тебе. Но признание, которого ты ждешь в ответ, просьба об отношениях, просьба остаться и любая попытка сделать из этих двух месяцев роман считаются нарушением.

- Да. Это мне понятнее. И с этим могу согласиться.

Я пометила абзац карандашом, не вычёркивая его со злостью, а просто отмечая место, где бумага должна заговорить человеческим языком, и только после этого смогла читать дальше, уже не спотыкаясь на каждом слове о страх понять его неправильно.

Последний раздел я читала уже тише, почти про себя, хотя он сидел напротив и имел право слышать каждое слово. После полного исполнения договора я получала одно желание. Одно. Что угодно, если оно не нарушало закон, не причиняло намеренного вреда другому человеку и не требовало, чтобы я осталась в этом доме. Я перечитала запрет остаться дважды.

- Ты действительно всё это мне дашь? - спросила я. - Новую жизнь. Если я подпишу, Эйлин Бирн для тех, кто её ищет, умрёт. Через два месяца я с новыми документами уеду во Францию, и въеду в небольшой дом?

- Да.

- И ты не станешь потом требовать от меня ничего сверх этого договора?

- Всё, что ты должна мне, находится здесь. Остальное не долг.

Я посмотрела на толстую пачку бумаги.

- Спасибо. Я не умею говорить это красиво, и не хочу, чтобы оно прозвучало как лесть. Без тебя у меня не было бы этой папки. Была бы ночь, пустая машина и человек, который обещал меня убить, зная, что ему это сойдёт с рук. Ты предлагаешь мне всё это. Ты предлагаешь конец моему личному Аду. За это я буду тебе благодарна до конца времён. Не просто благодарна… Обязана, всю свою жизнь.

Он улыбнулся. Но это была уже совсем другая улыбка, не хулиганская ухмылка, не дерзкая и не наблюдающая, а просто дружеская, понимающая улыбка парня по соседству, и… этого было довольно, чтобы я снова отвела глаза, не из страха, а из уважения к границе, которую мы только что согласились не переступать.

- Ты ничем мне не обязана, Эйлин. Весь твой долг в этом договоре - быть рядом, слушать мои глупые шутки на протяжении двух месяцев и постараться воспринимать меня как друга. Дальше никаких обязательств.

Как друга. Это же легко. Я неотрывно смотрела на его красивые пальцы, на веснушки, усыпавшие их, словно созвездия в зимнем небе, как он монотонно покручивал в руке свой бокал, как расслабленно поднёс его к красивой линии губ и сделал медленный глоток. Почему вдруг мне стало трудно дышать?

- Я не подпишу сегодня, - сказала я, когда молчание стало слишком долгим. - Не потому, что не верю тебе. А потому… что нельзя в один вечер согласиться умереть на бумаге и сделать вид, что рука не дрожит. Но три пункта я прошу переписать.

Он кивнул, не перебивая.

- Первая. Ты сегодня не вошёл, хотя я сказала «войдите». Впиши это. Моя комната не общая. Мне нужно место, куда никто не входит без спроса. Не из недоверия к тебе. Из памяти о дверях, которые открывались, когда я просила их не открывать.

- Впишу.

- Вторая. Если границу тела нарушишь ты, новая жизнь не отменяется и не становится платой, которую можно отнять. Я не думаю, что ты это сделаешь. Ты не похож на человека, который пишет «никаких поцелуев», чтобы потом проверить, насколько бумага слабее желания. Но я уже жила там, где безопасность забирали за непослушание. Не оставляй мне эту память в договоре.

Какое-то время был слышен только огонь. Я не торопила его.

- Справедливо, - сказал он наконец. - Если нарушу я, обязательства по твоей новой жизни сохраняются. Твои ко мне в этом случае прекращаются.

- Спасибо. И третья, про чувства. Её мы уже обсудили.

- Согласен.

Он медленно взял у меня папку. Карандаш, которым я отметила три места, остался между страницами, тонкий, как граница, которую мы только что назвали вслух.

- К утру всё перепишу. Подпись может подождать, пока ты не прочтёшь его заново.

- Тогда до утра, Дэмиен. И ещё раз спасибо. Не за комнату и не за тосты. За то, что ты не заставил меня унижаться, чтобы остаться в живых.

Он лишь грустно улыбнулся, и едва заметно кивнул.

Я поднялась первой. Он не стал провожать меня до главной лестницы, и в этом тоже была деликатность.

В коридоре портреты по-прежнему смотрели мимо. Зеркал не было. Я несла на лице жар, которого никто, кроме меня, не видел, и этого оказалось достаточно.

В гостевой я закрыла дверь и повернула ключ не от него, а для себя: чтобы комната, ещё не вписанная в договор, уже стала местом, куда не входят без спроса. Свитер пах дорогой и домом сразу. Синяки под ним ныли ровно, без драмы. Я легла поверх покрывала, не раздеваясь, и долго смотрела в тёмный потолок, где не было ни его глаз, ни его губ, ни бумаги с моим именем.

Я медленно выпустила весь воздух, пытаясь привести мысли в порядок. Утром я прочту договор заново. Если в нём будет моя комната, моя несгораемая новая жизнь, я подпишу. И причин для этого было уже как минимум две. Во-первых, потому что мне некуда идти. А во-вторых… Потому что парень в маске, зная это, не воспользовался ситуацией, и за одну эту сдержанность ему можно было доверить своё имя, даже если имени этому оставалось жить лишь до утра.

Но уснуть не получалось. В голове крутились строчки, которые я не дочитала, и одна из них не давала покоя: про дом, про то, что он будет моим. Это слово - «мой» - казалось слишком хрупким, чтобы доверять ему на слух. Мне нужно было увидеть это напечатанным.

Я встала и тихо, почти на цыпочках, спустилась в библиотеку. Дверь была приоткрыта, из щели тянуло теплом и запахом старой бумаги. Дэмиен сидел за столом, свет лампы падал на маску, делая её почти прозрачной, и на стопку бумаг, которую он раскладывал по папкам.