Грех невинности

«Сама развешу, — подумала Света. — Маме меньше работы».

Она не стала переодеваться. Кто её увидит на заднем дворе в шесть утра? Только птицы да старый кот, который грелся на солнце у забора. На ней была белая ночная рубашка — длинная, до бедра, из тонкого хлопка, с кружевом по вырезу. Волосы распущены, падают по спине ниже лопаток, прикрывают ягодицы. Босая. Свежая после сна, с ещё сонными, тёплыми глазами.

Она взяла таз с бельём, выскользнула через чёрный ход на задний двор.

Воздух был прохладным, но солнце уже пригревало. Света подошла к верёвке, закреплённой между двумя старыми яблонями, и начала развешивать — простыни, наволочки, махровые полотенца. Работа спорилась. Она тянулась вверх, зацепляла прищепки, и каждый раз, когда поднимала руки, рубашка задиралась, открывая длинные стройные ноги выше колена, выше бедра — туда, где белая ткань уже почти ничего не скрывала.

Она не думала об этом. Ей было легко и радостно — утро, солнце, тишина, мама рядом. Света развесила последнюю простыню, выпрямилась, откинула голову назад, закрыла глаза и потянулась всем телом к небу — руки вверх, пальцы растопырены, лицо подставлено первым лучам.

Улыбнулась. Сама себе. Сама этому утру.

И открыла глаза.

Он стоял на балконе второго этажа. В тёмном халате, с чашкой кофе в руке. И смотрел на неё.

Света замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и гулко. Как давно он там стоит? Сколько времени он за ней наблюдал? Минуту? Пять?

Если вчера в кобинете ей показалось, что он пожирает её взглядом — то сейчас нет. Не показалось.

Он смотрел на неё так, будто раздевал. Будто видел каждую линию её тела под тонкой белой тканью. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, опустился на шею, ключицы, грудь — и ниже, туда, где рубашка задиралась, когда она тянулась. И обратно — в глаза. Медленно. Тяжело. С голодом, от которого у Светы подкосились ноги.

Она опустила глаза. Рванула рубашку вниз, хотя та и так уже была на месте. Схватила пустой таз и, не оборачиваясь, почти побежала к чёрному ходу.

Ей показалось — или она действительно услышала за спиной короткий, хриплый смешок?

Он усмехнулся.

Света влетела в дом, захлопнула дверь, прислонилась к косяку спиной, прижимая таз к груди, как щит. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Щёки горели, дыхание сбилось.

«Что это было? — пронеслось в голове. — Почему он так смотрит? Почему я не могу… почему у меня ноги трясутся?»

Она постояла так минуту, другую, потом взяла себя в руки, убрала таз в кладовку и пошла в комнату. Переоделась в джинсы и толстовку — высокий ворот, чтобы шею спрятать. Не потому что было холодно. Потому что чувствовала его взгляд на своей коже — до сих пор.

— Ты чего такая красная? — спросила мать, когда Света зашла на кухню. — Бельё развесила?

— Да, мам. Всё развесила.

— Хорошо. Слушай, Света, — мать вытерла руки о полотенце и посмотрела на дочь внимательно, строго. — Ты часто не появляйся перед хозяином, ладно? Даже если он и разрешил. У нас есть свои обязанности, свои комнаты. Лишний раз лучше не попадаться на глаза.

Света кивнула. Слишком быстро.

— Хорошо, — сказала она и отвернулась к плите, делая вид, что разогревает чайник. — Так даже лучше.

Мать ничего не ответила — ушла в столовую накрывать на завтрак.

За утро Света больше не видела его ни разу. Она не выходила из комнаты — сидела, гладила бельё, слушала, как за стеной ходят другие слуги. Их было немного: Надежда Павловна — старшая домработница, две девушки-уборщицы — одна совсем молоденькая, Зоя, лет двадцати, с веснушками и вечной улыбкой, другая постарше, Лидия, молчаливая и серьёзная. Повар — тётя Галя — гремела кастрюлями на кухне и ругалась с продуктами вполголоса.

Зоя заглянула к ним в комнату — принести чистые тряпки — и увидела Свету.

— О, новенькая? — спросила она с любопытством. — А я думала, Надежда Павловна одна живёт.

— Я дочка, — улыбнулась Света. — Погостить приехала. Помогаю маме, чем могу.

— Хозяин не ругается?

— Он разрешил.

— Повезло тебе, — Зоя понизила голос. — Он вообще-то строгий. Я полгода работаю, а боюсь до сих пор. Как увижу в коридоре — сразу к стене прижимаюсь и молюсь, чтобы не заметил.

— А что он сделает?

— Не знаю, — Зоя пожала плечами. — Просто боюсь. Глаза у него тяжёлые. Как гипнотизирует.

Света кивнула, не отвечая. Она знала эти глаза. Утром на балконе они гипнотизировали. И ей это почему-то не мешало — пугало, но не отталкивало.

Около одиннадцати Света выглянула в окно и увидела, как он вышел из дома. В тёмном костюме, с портфелем в руке. Сел в чёрную машину — ту самую, в которой он вёз её вчера — и уехал, даже не взглянув на окна.

Света выдохнула с облегчением. И тут же поймала себя на мысли, что внутри что-то ёкнуло — разочарование? Не может быть.

День потянулся медленно. Она помогала матери — мыла посуду, протирала пыль в гостиных, поливала цветы. Без него дом казался больше и тише. Света даже успела подружиться с Зоей — они вместе смеялись над чем-то на кухне, пили чай с печеньем.

К вечеру Света валилась с ног. Непривычная работа дала о себе знать — ныла спина, гудели ноги. Она еле дождалась ужина, быстро перекусила с матерью в их комнате и рухнула на кровать.

— Устала? — спросила Надежда Павловна, поправляя одеяло.

— Очень, — пробормотала Света, уже закрывая глаза. — Но хорошо.

Мать поцеловала её в макушку, выключила свет и скоро засопела рядом.

А Света не спала.

Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Перед глазами стоял он. На балконе. С чашкой кофе. Как он смотрел на неё — медленно, раздевая взглядом, как будто она была не девчонкой в ночной рубашке, а… неважно.

Она перевернулась на бок, потом на живот. Закрыла глаза. Открыла. Встала, попила воды из графина — вода была тёплой и противной. Легла снова.

Время тянулось бесконечно. Света смотрела на часы — половина первого. Мать спала крепко, лицом в подушку, дышала ровно.

В два ночи Света поняла, что не заснёт.

Она тихо, на цыпочках, выскользнула из комнаты. На ней была та же белая ночная рубашка — больше нечего было надеть, мать постирала её джинсы. Волосы распущены, длинные, почти до пояса. Босая.

Коридор тонул в полумраке — только тусклые ночники у стен давали призрачный свет. Света прошла бесшумно, как тень, стараясь не скрипнуть половицей.

Кухня встретила её запахом лимона и мыла. Здесь было темно — только маленький светодиод на вытяжке горел тусклой красной точкой. Света нащупала ручку холодильника, открыла.

Холодный белый свет ударил в лицо, и на секунду она зажмурилась. Потом открыла глаза, достала бутылку с холодной водой — стеклянный графин, который мать наполнила утром — перелила в стакан. Прижала стакан к губам и пила жадно, большими глотками, чувствуя, как ледяная вода течёт по горлу, по груди, как капли скатываются по подбородку на шею, в ложбинку между ключицами.

Она выдохнула, наполнила стакан. Поставила графин обратно в холодильник, закрыла дверцу.

Темнота сомкнулась вокруг снова.

Света протянула руку к столу, чтобы взять свой стакан — и в этот момент из темноты раздался голос. Низкий, спокойный, чуть хриплый со сна — или с вина.

— Не спится.

Света вскрикнула. Коротко, гортанно — как зверёк, которого схватили за хвост. Потом зажала рот обеими ладонями, прижалась спиной к холодильнику. Сердце ухнуло в пятки и оттуда прыгнуло обратно в горло.

Она стояла, часто дыша, привыкая к темноте. И постепенно начала различать.

В углу кухни, за большим обеденным столом, сидел он. В тёмной футболке, без пиджака, с закатанными рукавами. Перед ним — бокал красного вина, почти пустой, бутылка, и тарелка с нарезанным сыром, к которой он даже не притронулся.

Он смотрел на неё. В темноте глаза блестели — она видела этот блеск, даже не видя лица.

— Вы меня напугали, — выдохнула Света, убирая ладони от рта. Голос дрожал — она слышала это.

— Чего ты испугалась? — он взял бокал, сделал глоток, не сводя с неё глаз. — Сюда никто не проникнет. Даже если и захочет — без моего ведома.

Она сглотнула. Тяжело, вязко, как будто глотала не слюну, а страх.

— Спокойной ночи, — сказала она коротко.

Не дожидаясь ответа, она потянулась к столу за стаканом. Ей нужно было уйти. Сейчас. Немедленно. Пока сердце не выпрыгнуло из груди и не забилось в агонии на кафельном полу.

Он встал.

Света даже не услышала, как он поднялся — просто вдруг поняла, что он уже не сидит, а стоит. И движется к ней. Не быстро. Медленно, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

Она попятилась. Спиной упёрлась в холодильник. Холодный металл обжёг кожу через тонкую ткань рубашки. Дальше отступать было некуда.

Он подошёл вплотную. Так близко, что Света чувствовала жар его тела, запах — вино, табак, что-то ещё, мужское, тяжёлое, от чего кружилась голова. Он смотрел на неё сверху вниз — и она не могла отвести взгляд. Стояла, вжавшись в холодильник, и смотрела в его глаза, чёрные в полумраке, блестящие, с крошечными искрами от красной лампочки вытяжки.

Он поднял руку. Медленно. Света замерла — не могла дышать, не могла пошевелиться.

Тыльной стороной ладони он провёл по её щеке. Нежно. Почти ласково. Собрал капли воды, которые ещё не высохли на коже — с подбородка, с шеи, спустился к ключицам, туда, где ложбинка между грудями начиналась под тонким кружевом рубашки.

Света вздрогнула. По телу пробежала волна мурашек — от его пальцев к позвоночнику, от позвоночника к кончикам пальцев.

— Что… — голос сорвался, превратился в шёпот, — что вы делаете?

Она не отвела взгляд. Смотрела на него, а внутри всё кипело — страх, стыд, и ещё что-то, чему она не знала названия. Что-то тёмное, запретное, что заставляло её стоять на месте, вместо того чтобы бежать.

Он поднёс палец к губам. Не торопясь. Глядя ей прямо в глаза — так, что у неё перехватило дыхание. И облизнул его. Медленно, собирая капли её воды.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Голос низкий, хриплый, почти интимный. Как будто они были не на холодной кухне в два часа ночи, а в спальне. Как будто она сама пришла к нему. Как будто она хотела этого.

Света почувствовала, как пол уходит из-под ног. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она не знала, что происходит. Не понимала себя. Почему она не убегает? Почему стоит, как приклеенная, и смотрит в его глаза, в которых читается что-то такое, от чего внутри всё переворачивается?

Она сделала глубокий вдох — и вдруг, как кошка, потянулась мимо него к столу, схватила свой стакан и выскочила из кухни. Бегом, босиком, по холодному полу, через тёмный коридор, не оглядываясь, пока слёзы — от страха, от стыда, от непонятного ей самой возбуждения — не хлынули из глаз.

Она влетела в комнату, затворила дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит мать. Но Надежда Павловна спала — усталая, тихая, ничего не подозревая.

Света стояла в темноте, прижимая стакан к груди, и чувствовала на своей щеке, на шее, на ключицах след от его пальцев. И его взгляд — тяжёлый, чёрный, раздевающий — всё ещё стоял перед глазами.

«Господи, — прошептала она одними губами. — Что со мной происходит?»

Она не знала тогда, что это только начало. Что через месяц она будет стоять в этом же коридоре, сжимая в кармане тест с двумя полосками, и вспоминать эту ночь — каждое его слово, каждое движение, его облизнутый палец и его «Спокойной ночи» — как момент, после которого её жизнь раскололась на «до» и «после».

Но сейчас она просто сползла по двери на пол, обхватила колени руками и просидела так до самого утра. Не засыпая. Думая о нём.

Глава 4

Мать отправила Свету на второй этаж — протереть пыль в библиотеке. «Только тихо, — сказала она. — Хозяин в кабинете, не ходи мимо, если не надо. Библиотека через одну дверь от него».

Света взяла тряпку, ведро с водой и поднялась наверх. Библиотека оказалась огромной — стеллажи до потолка, лестница на колёсиках, мягкие кресла у камина. Пахло старыми книгами, кожей и пылью — той самой, которую она пришла вытирать.

Она работала быстро, стараясь не задерживаться. Протёрла полки, сложила книги, которые валялись на столике, проехалась влажной тряпкой по подоконникам. Всё шло хорошо, пока она не потянулась за верхнюю полку и не зацепила рукавом край стопки фолиантов.

Книги посыпались вниз с гулким, тяжёлым стуком.

Света чертыхнулась про себя, присела на корточки, начала собирать. И в этот момент дверь библиотеки открылась.

Он стоял на пороге. В светлых брюках, тёмной рубашке с закатанными рукавами — домашний, расслабленный, но от этого не менее опасный. В руке — пустая чашка из-под кофе.

— Я думал, у нас мыши завелись, — сказал он, глядя на неё сверху вниз.

Света замерла с книгой в руках. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Извините, — сказала она, опуская глаза. — Я случайно. Я сейчас уберу.

— Не торопись.

Он не уходил. Вошёл в библиотеку, поставил чашку на стол, подошёл к окну. Встал спиной к ней, глядя на темнеющий сад.

Света сидела на корточках, перебирая книги, и чувствовала его присутствие каждой клеткой. Воздух стал плотным, тяжёлым. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. И своё — прерывистое, как у загнанного зверька.

— Ты избегаешь меня, — сказал он, не оборачиваясь.

Это был не вопрос. Утверждение.

Света замерла.

— Я… нет, — выдавила она. — Я просто работаю.

— Ты работаешь в других комнатах, когда я в кабинете. Ты уходишь с кухни, когда я захожу. Ты перестала выходить во двор по утрам, — перечислил он спокойно. — Это называется «избегаю».

Она подняла голову. Он всё ещё стоял к ней спиной, но в голосе слышалась усмешка.

— Я не думала, что вы замечаете, — сказала Света тихо.

Он медленно повернулся. Посмотрел на неё — присевшую на корточки, в джинсах и простой футболке, с растрёпанными волосами, собранными в небрежный пучок. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, на шее, на ключицах, которые виднелись в вырезе футболки.

— Я замечаю всё, что происходит в моём доме, — сказал он. — Особенно когда это касается красивых девушек в белых рубашках на заднем дворе.

Света вспыхнула. Щёки залило жаром, она опустила глаза, уставилась в пол.

— Я… я не знала, что вы смотрите.

— Я всегда смотрю.

Он сделал шаг к ней. Света вскочила на ноги, отступила на шаг, упёрлась спиной в стеллаж. Книги за спиной качнулись, но не упали.

Он остановился в шаге от неё. Не прикасался. Просто стоял и смотрел — так же, как тогда на балконе: голодно, тяжело, раздевая.

— Чего ты боишься? — спросил он тихо.

— Я… не боюсь.

— Врёшь.

Он поднял руку. Света сжалась, но не отшатнулась. Его пальцы коснулись её подбородка — мягко, почти невесомо. Подняли её лицо так, чтобы она смотрела на него.

— Чего ты боишься, Света? — повторил он, и его голос стал ниже, хриплее.

Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, с золотыми искрами от лампы. Внутри всё дрожало: страх, стыд, и то самое тепло внизу живота, которое она пыталась заглушить.

— Я боюсь… — прошептала она. — Я боюсь, что вы мне нравитесь.

Слова вырвались сами. Она не планировала их говорить. Они вылетели из самого нутра, помимо воли, и повисли в воздухе — честные, голые, страшные.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Нежность? Света не успела понять. Потому что в следующий миг он наклонился и поцеловал её.

Это не было грубым. Не было насильственным. Он не держал её, не прижимал к стене, не сжимал в тисках. Просто — наклонился и коснулся её губ своими.

Мягко. Медленно. Так, как будто пробовал на вкус — как то вино в погребе, как ту воду, что стекала по её шее в ночной кухне.

Света не дышала. Мир вокруг исчез — библиотека, стеллажи, ведро с водой, даже время. Остались только его губы — тёплые, сухие, с горьковатым привкусом табака и кофе. И его рука — не на затылке, не на талии, а просто на её щеке, пальцы перебирают выбившуюся прядь волос.

Он поцеловал её ещё раз — чуть дольше, чуть глубже, проводя языком по её нижней губе, и Света почувствовала, как ноги становятся ватными. Она схватилась за его плечо — не отталкивая, а чтобы не упасть.

И вдруг — испугалась.

Не его. Себя. Того, как её тело плавится в его руках. Того, как низ живота пульсирует в такт сердцу. Того, что она готова — прямо здесь, прямо сейчас — на всё, что он захочет.

Она оттолкнула его. Не сильно — скорее отпрянула, оторвалась от его губ, прижала ладонь ко рту. Глаза расширенные, дыхание сбитое.

— Я… я не могу, — выдохнула она. — Не надо. Пожалуйста.

Он не двинулся с места. Стоял, опустив руки, и смотрел на неё — спокойно, без злости, без разочарования. Только в глазах — голод, который он явно с трудом сдерживал.

— Я не держу, — сказал он тихо. — Ты сама решаешь, Света.

Она смотрела на него, тяжело дыша. Футболка сбилась, открывая полоску живота. Волосы выбились из пучка. Губы припухли от поцелуя.

— Мне… мне нужно идти, — прошептала она.

И побежала.

Не оглядываясь, вылетела из библиотеки, пронеслась по коридору, слетела по лестнице, вбежала в свою комнату, захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

Губы горели. На языке — привкус кофе и табака. Внутри — пожар, который она не могла потушить.

Он не пошёл за ней.

Два часа спустя. Погреб.

Света спустилась за вином. Мать попросила — «гости будут, надо подать к столу». Она взяла ключ, спустилась по крутой лестнице, нашла нужную бутылку. Повернулась, чтобы уйти.

И услышала шаги.

Он спускался. Медленно, как хищник, который не торопится, потому что уверен в своей добыче.

Света попятилась, прижалась спиной к стеллажу. Бутылки жалобно звякнули.

— Зачем вы здесь? — спросила она дрожащим голосом.

Он ничего не ответил. Подошёл вплотную. Прижал её к стене — не больно, но так, что она не могла пошевелиться. Одной рукой упёрся в стеллаж рядом с её головой, второй — скользнул по её талии.

— Ты свела меня с ума, — сказал он тихо, почти шёпотом. — С первого дня, как я тебя увидел.

Его губы коснулись её шеи — легко, невесомо. Она вздрогнула.

— Ты такая красивая, — продолжал он, целуя её шею, ключицы, поднимаясь к уху. — Такая нежная. Я не могу думать ни о чём, кроме тебя.

— Игнат Михайлович… — прошептала она, задыхаясь.

— Молчи, — он провёл пальцами по её щеке. — Дай мне сказать.

Он говорил тихо, хрипло, почти интимно. Слова лились, как мёд — тягучие, сладкие, от которых у неё кружилась голова. Он говорил, как она прекрасна, как её глаза сводят его с ума, как он не спал ночами, думая о ней.

Его рука скользнула под её футболку. Пальцы коснулись живота — горячие, шершавые. Света вздохнула, вцепилась в его плечи.

— Я хочу тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Хочу так, что готов сжечь этот дом.

Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё горело — страх, желание, стыд, надежда. Слишком много чувств для одного маленького тела.

— Приходи сегодня ночью, — прошептал он. — В кабинет. Я буду ждать.

Он поцеловал её в губы — коротко, почти целомудренно. Отступил на шаг. Схватил с пола бутылку вина, которую она выронила.

— Возьми, — сказал он, протягивая её. — Твоя мать ждёт.

Света взяла бутылку дрожащими руками. Вылетела из погреба, не оглядываясь.

Та же ночь. Комната Светы.

Она лежала на диване, укрывшись тонким одеялом, и смотрела в потолок. Мать спала рядом — ровно дышала, иногда вздыхала во сне. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу бледную полосу.

Света не спала. И знала, что не уснёт.

Перед глазами стоял он. В погребе. Как прижал её к стене. Как целовал шею. Как шептал: «Ты свела меня с ума». Его пальцы под её футболкой. Его голос, хриплый, низкий: «Я хочу тебя».

Она коснулась своих губ — они всё ещё горели. Закрыла глаза и снова почувствовала его — тёплого, жёсткого, пахнущего кофе и табаком.

«Что со мной происходит? — думала она, переворачиваясь на бок. — Почему я не могу выбросить его из головы?»

Она знала, кто он. Хозяин дома. Богатый, властный, опасный. И всё равно — тянулась к нему. Как цветок к солнцу, которое может сжечь.

«Приходи сегодня ночью», — сказал он.

Она хотела ли этого? Она не знала. Совсем не знала. Боялась. Боялась себя, боялась его, боялась того, что может случиться.

Время тянулось бесконечно. Света смотрела на светящийся циферблат будильника на тумбочке: час ночи, половина второго, два часа. Мать спала, посапывая в подушку. Весь дом затих — даже старые половицы перестали скрипеть.

И в этот момент телефон на тумбочке завибрировал.

Света вздрогнула. Протянула руку, взяла телефон, поднесла к глазам. Экран осветил её лицо холодным белым светом.

Одно новое сообщение.

Она открыла.

«Поднимись в мой кабинет».

Сердце пропустило удар. Потом забилось часто-часто, как птица в клетке. Она смотрела на экран, перечитывая слова снова и снова. Он написал ей. В два часа ночи.

Её пальцы дрожали, когда она набирала ответ:

«Зачем? Уже поздно».

Ответ пришёл через несколько секунд.

«Жду!»

Света уставилась на экран. Одно короткое слово. Без объяснений. Без просьб. Приказ. Но в этом «жду!» было что-то ещё — нетерпение, которое он едва сдерживал. Она чувствовала это каждой клеткой.

Она колебалась.

Сидела на диване, прижимая телефон к груди, и смотрела на спящую мать. Надежда Павловна даже не пошевелилась.

«Если я поднимусь, — подумала Света, — что-то произойдёт. Я знаю это. Что-то, после чего я не смогу быть прежней».

Света закрыла глаза. Вспомнила его поцелуй в библиотеке. Как он не держал её, не прижимал к стене, не требовал. Просто поцеловал — и отпустил. Дал ей право выбора.

«Ты сама решаешь», — сказал он.

Она открыла глаза. Посмотрела на дверь. На тёмный коридор за ней.

«Я решаю».

Она встала. Бесшумно, как тень, натянула джинсы под ночную рубашку. Волосы распущены, босиком. Сердце колотится где-то в горле.

Она выскользнула из комнаты, притворила дверь, стараясь не скрипнуть.

Коридор был тёмным. Света пошла к лестнице. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, ладони вспотели. Она дважды останавливалась, думая вернуться. Но что-то — любопытство? страх? желание? — толкало её вперёд.

Лестница на второй этаж показалась бесконечной. Света поднялась, прошла мимо библиотеки — тёмной, пустой — и остановилась перед дверью кабинета.

Дверь была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый свет.

Света подняла руку, чтобы постучать — и замерла. Пальцы дрожали.

Она сделала глубокий вдох. Ещё один. Постучала — три коротких, тихих удара.

— Войди, — раздалось изнутри.

Света толкнула дверь.

Кабинет встретил её запахом кофе, книг и табака. На столе горела настольная лампа, освещая лишь небольшую часть комнаты. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку. В тёмной футболке, без пиджака, босиком. Волосы чуть влажные. Глаза блестели в свете лампы.

— Закрой дверь, — сказал он.

Она закрыла. Щёлкнул замок.

— Подойди.

Света сделала шаг. Второй. Третий. Остановилась в метре от стола.

Он встал. Медленно обошёл стол. Остановился напротив — так близко, что она чувствовала тепло его тела.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я… я не знаю, зачем, — прошептала она.

— Ты знаешь.

Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Внутри всё дрожало — страх, желание, стыд, надежда.

— Я боюсь, — выдохнула она.

— Чего?

— Вас. Себя. Этого.

Он поднял руку, коснулся её щеки.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Я не сделаю тебе больно.

— Обещаете?

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал её. Глубоко, жадно, как будто ждал этого всю жизнь. Одна его рука легла на её затылок, пальцы запутались в волосах. Вторая — на талию, притягивая ближе.

Света не сопротивлялась. Её руки сами обвили его шею.

Он оторвался от её губ, перевёл дыхание, посмотрел ей в глаза.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Да, — прошептала она.

— Я хочу услышать это ещё раз.

— Да, — повторила она твёрже.

Он подхватил её на руки и отнёс в глубину кабинета, где на широком кожаном диване были разбросаны пледы.

— Если захочешь остановиться, скажи, — сказал он, нависая над ней. — Одно слово — и я уйду.

Света смотрела на него снизу вверх — на его лицо, освещённое далёким светом лампы, на его глаза, в которых горело что-то тёмное и нежное одновременно.

— Не уходите, — прошептала она.

Он улыбнулся и поцеловал её снова. А потом были его руки, его губы, его шёпот на ухо — и её тихие стоны, которые она закусывала губой. Он был нежен — странно, удивительно нежен для такого человека. Гладил её по волосам, целовал веки, шептал: «Тише, тише, я здесь».