Грех невинности

МегаМегафон

Грех невинности

Грех невинности...

Глава 1

Дверь была тяжёлой, из морёного дуба. Светлана прижалась к косяку, боясь дышать. Сквозь резные панели доносились звуки, от которых немели пальцы.

— …я не понимаю, о чём ты говоришь! — женский голос срывался на плач.

А потом заговорил он. Низко, жёстко, твёрдо — каждое слово как гвоздь:

— Заткнись. Завтра в девять утра отвезите её в частную клинику. Сделают аборт. И на поезд — в свою деревню. Чтобы я её больше никогда не видел.

Света зажала рот ладонью.

Дверь распахнулась, мимо пробежала рыдающая блондинка. Света смотрела ей вслед, потом перевела взгляд на свои руки. Они дрожали. А в правой, зажатой так, что побелели костяшки, был тест. Две полоски.

И тут время остановилось. Света провалилась в воспоминания — ровно на месяц назад, в тот день, когда всё началось.

Тридцать дней назад

Она шла по ночной дороге уже больше часа. За спиной — рюкзак, в который она накидала всё, что успела схватить. Впереди — темнота, пустое шоссе и никаких фар.

Вот уже полтора часа, как она вылетела из особняка. Сначала — через чёрный двор, потом — через калитку, потом — быстрым шагом по тихому переулку, а когда поняла, что никто не догоняет, сбавила скорость и просто пошла. В сторону города. К вокзалу. К любой скамейке, где можно досидеть до утра.

Машины не попадались. Только ветер, только редкие фонари и собственная тень, которая вытягивалась вперёд, а потом сжималась под ногами.

Воспоминания о том, что случилось час назад, всё ещё жгли изнутри.

Она пробыла в особняке три дня. Мать попросила — «всего десять дней, Света, пока общежитие не откроется». Надежда Павловна работала в этом доме уже семь лет, получала хорошие деньги, жила в чистой отдельной комнате с окном. Она не бедствовала. Она просто хотела побыть с дочерью — наговориться, накормить домашним, почувствовать, что они рядом, как раньше в деревне.

Хозяин разрешил. Коротко, без лишних слов: «Делайте что хотите, Надежда Павловна. Вы не обязаны меня спрашивать». И забыл.

Первые три дня Света его почти не видела. Она помогала матери — мыла полы, протирала пыль, гладила бельё. Делала всё тихо, аккуратно, чтобы не попадаться на глаза. Он для неё был просто голосом из кабинета или тенью в конце коридора. Они ни разу не пересеклись.

На третий день под вечер мать попросила:

— Света, выручай. В погреб надо, за вином. Я с пирогами — не могу отойти.

— Конечно, мам.

Она взяла ключ, спустилась. В погребе пахло сыростью и старым деревом. Света нашла нужную полку, потянулась за бутылкой — и в этот момент дверь наверху скрипнула.

Она обернулась.

На ступеньках стоял он. В рубашке с закатанными рукавами, расстёгнутой на груди. Глаза тёмные, тяжёлые. Он смотрел на неё так, будто она влезла в его личное пространство, и это его бесило.

— Ты кто? — спросил глухо.

Света сглотнула. Сердце забилось где-то в горле.

— Я Света.

— Какая, на хрен, Света? — Он шагнул вниз. — Как ты сюда попала?

— Я дочка вашей домработницы. Надежды Павловны. Вы разрешили мне остаться.

Он нахмурился, вспоминая. Потом вдруг схватил её за локоть и потащил вверх по лестнице. Света спотыкалась, пыталась не упасть — он тащил не оглядываясь. Через коридор, через холл. Она слышала только стук своих каблуков и его тяжёлое дыхание.

В гостиной он резко толкнул её вперёд. Света не удержалась — упала на колени. Слёзы хлынули сами собой, но она сжала зубы.

— Надя! — крикнул он так, что люстра задрожала.

Мать выбежала из кухни, вся белая, с полотенцем в руках. Увидела дочь на коленях — и бросилась к ней.

— Простите, Игнат Михайлович! Простите, ради бога! Она не хотела, она просто…

— За что ты извиняешься, мама? — Света подняла голову, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Голос дрожал, но в нём уже звенело что-то твёрдое. — Я ничего не сделала.

— Молчи! — мать замахала руками.

— Я просто зашла в погреб за вином! — Света с трудом встала, колени болели. — Ты сама меня попросила! Я не воровала, не ломала! За что ты извиняешься?

Мать схватила её за плечи, пытаясь успокоить, но Света мягко, но твёрдо отстранилась.

— Надежда Павловна, — голос хозяина прозвучал ледяной плитой, — что здесь происходит? Почему я не в курсе, что в моём доме посторонние люди разгуливают как у себя?

— Вы… вы же разрешили, — прошептала мать. — На прошлой неделе. Вы сказали, что даже не надо было об этом спрашивать.

Он замолчал. Смотрел на мать, потом на Свету. В глазах что-то мелькнуло — он вспомнил. Лицо осталось каменным, но Света заметила эту короткую тень узнавания.

Она повернулась и пошла к выходу.

— Света! — крикнула мать.

— Я не останусь здесь, мам.

Забежал в комнату, схватила рюкзак набросала свои вещи.

Она вышла через чёрный ход во двор. Мать бежала за ней, звала. У калитки Света обернулась, посмотрела матери прямо в глаза — и сказала тихо, но твёрдо:

— Иди в дом. Я сама разберусь. Я не пропаду. Ты же меня знаешь.

Она уже хотела отвернуться — и вдруг краем глаза заметила в окне второго этажа фигуру. Он стоял, руки в карманах брюк, глаза бешеные — такие злые, что у неё внутри всё оборвалось.

Но Света выдержала этот взгляд. Секунду. Две. Потом подняла подбородок повыше — и шагнула за ворота.

Вот теперь она шла по пустой ночной дороге. Город остался где-то сзади, впереди — только темнота и редкие кусты вдоль обочины.

Машин не было. Ни одной.

Света почти не смотрела по сторонам — шла и прокручивала в голове этот вечер. Его хватку. Материны извинения. Свой страх. И ту секунду, когда она посмотрела ему в глаза и не отвела взгляд.

Она сделала это. Она не сломалась.

— Ну и правильно, — пробормотала она себе под нос. — Ничего не случилось. Переночую на вокзале, завтра позвоню в общежитие…

Сзади послышался звук мотора.

Света машинально шагнула на обочину, не оборачиваясь. Мимо проехала машина — большая, чёрная, дорогая. Она проехала и вдруг затормозила метрах в двадцати впереди. Остановилась.

Света не смотрела в ту сторону. Она опустила голову и продолжала идти, думая о своём. О матери. О том, что завтра надо купить билет. О том, что в рюкзаке осталось три тысячи рублей.

Она почти поравнялась с машиной, когда стекло на водительской двери бесшумно опустилось.

Света не повернула голову. Прошла мимо.

— Сядь в машину.

Голос низкий, спокойный, с приказными нотками. Она узнала его сразу — этот голос звучал в гостиной полтора часа назад.

Света остановилась. Медленно повернулась.

За рулём сидел водитель — незнакомый мужчина в чёрной куртке, он смотрел на неё с лёгким удивлением, как на невиданную зверушку. А на заднем сиденье — он. Игнат Михайлович. Полулежал, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё сквозь тонированное стекло внимательно, тяжело.

— Спасибо, — сказала Света ровно. — Я обойдусь.

И пошла дальше.

Она слышала, как машина сзади тронулась. Как проехала вперёд. Как снова остановилась — уже метрах в тридцати. Но она не смотрела. Шла, глядя прямо перед собой.

Краем глаза увидела: дверь машины открылась, он вышел. Сделал короткий жест рукой — и водитель, поняв без слов, кивнул и остался на месте, захлопнув дверь.

Игнат Михайлович закурил. Прислонился к капоту. Ждал.

Она прошла мимо. Не посмотрела на него. Просто прошла — как мимо столба, как мимо дерева.

— Стоять.

Голос резанул по нервам. Света остановилась, но смотрела не на него — в темноту перед собой. Он докурил, бросил окурок, растоптал носком дорогого ботинка. Подошёл. Встал так, что она волей-неволей видела его плечо, его руку, засунутую в карман брюк.

— Ты кто такая? — спросил он тихо, с непонятной интонацией.

Света медленно повернула голову. Посмотрела ему в глаза. В темноте они казались почти чёрными.

— В каком смысле? — спросила она спокойно.

— В прямом. Ты кто такая, что смеешь вести себя так со мной?

Она посмотрела на него сверху вниз — он был выше, но она выпрямила спину так, что почти сравнялась. Взгляд не отвела. Внутри всё дрожало, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала:

— Я? Я никто. И вы для меня никто, чтобы я вам отвечала.

Он усмехнулся. Коротко, хрипло. Как будто она его удивила.

— Сядь уже в машину, — сказал он уже другим тоном, без приказа. Почти устало. — Мать волнуется. Я забыл про тебя, а потом вспомнил.

— Спасибо, я пешком.

— Света.

Он произнёс её имя так, будто пробовал на вкус. Она не дрогнула.

Неожиданно он сделал шаг, схватил её за лямку рюкзака, дёрнул — и Света, потеряв равновесие, полетела спиной в открытую дверь машины. Рюкзак придавил её к сиденью. Она не успела ни вскрикнуть, ни возмутиться — он уже скользнул следом, захлопнул дверь и бросил водителю:

— Поехали.

Света сидела, вжавшись в кожаную обивку, тяжело дыша. Рюкзак сдавил плечи. Она попыталась высвободиться — он не глядя положил тяжёлую ладонь ей на колено. Не больно. Просто — тяжело.

— Не дёргайся, — сказал он спокойно. — Всё равно не убежишь.

Она посмотрела на его руку. Потом ему в лицо. Он не смотрел на неё — смотрел в окно, на проплывающие фонари. И улыбался краем губ. Так, что Свете стало по-настоящему страшно.

Не за себя. За то, что произойдёт дальше.

Машина свернула к знакомым кованым воротам.

Настоящее. Коридор особняка.

Света вынырнула из воспоминаний, как из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле. Тест с двумя полосками всё ещё был зажат в кулаке.

Да. Всё было именно так. Она показала характер — и он это запомнил. Наверное, именно поэтому и забрал её тогда с дороги. Не потому, что мать волновалась. Потому что она посмела посмотреть на него сверху вниз, а он не привык, чтобы на него так смотрели.

Потом были другие дни. Страшные. Запретные. О которых она не могла думать без тошноты и стыда.

А теперь — тест. Две полоски.

За дверью кабинета затихли шаги. Кто-то прошёл по коридору — тяжёлый, уверенный шаг.

Света сунула тест в карман джинсов, выпрямила спину, как тогда на дороге, и медленно повернулась.

В конце коридора, в полумраке, стоял он. Игнат Михайлович. Смотрел прямо на неё.

— А ты чего здесь забыла? — спросил он ледяным тоном.

Света молчала. Карман жёг. Дыхание перехватило.

— Я… я искала маму, — выдавила она.

Он усмехнулся. Той же усмешкой, что тогда, на дороге.

— Врёшь.

И шагнул к ней.

Глава 2

Настоящее .

Света уже собралась уходить — сделала шаг к чёрной лестнице, когда из-за угла, бесшумно, как тень, вышел он.

Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, тяжёлое, гулкое, как набат.

Он остановился в трёх шагах. В тёмном домашнем свитере, с влажными после душа волосами — только что мылся, пахло от него дорогим гелем и тем особым мужским запахом, от которого у Светы внутри всё переворачивалось. Он смотрел на неё холодно. Отстранённо. Как на неодушевлённый предмет — на кресло, на лампу, на пятно на паркете.

— Чего тебе? — спросил он низко. Без злости. Без интереса. Просто — констатация факта: ты здесь, я тебя вижу, объяснись.

Света сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Она чувствовала каждую клеточку своего тела — как дрожат пальцы, как холодок ползёт по позвоночнику, как под ложечкой сосёт от страха. Но голос, когда она заговорила, прозвучал почти ровно:

— Я… это я. К маме.

Он чуть склонил голову набок. Глаза — тёмные, непроницаемые — скользнули по её лицу, задержались на губах, потом на шее, потом снова поднялись к глазам. Этот взгляд был как прикосновение — грубое, бесцеремонное, от которого хотелось то ли убежать, то ли, наоборот, шагнуть вперёд.

— У моего кабинета, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Что забыла?

— Я её ищу, — ответила Света. — Маму.

Он помолчал. Несколько секунд — бесконечных, тягучих, как расплавленный воск. Смотрел на неё так пристально, что Света почувствовала, как её щёки заливает жаром. Она не могла понять — ей это кажется или он действительно пожирает её взглядом? Каждую морщинку на блузке, каждый непослушный волосок, каждое движение её грудной клетки, когда она дышит.

— Тебе есть что мне сказать? — спросил он вдруг.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая завеса.

Света почувствовала, как тест в кармане джинсов жжёт кожу через ткань. Две полоски. Секунда — и она может всё рассказать. Увидеть его лицо. Узнать, что будет дальше — пощадит или раздавит, как ту блондинку Настю.

Она сжала пальцы в кулак и сказала:

— Нет.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но что-то в его глазах изменилось — стало острее, голоднее. Он смотрел на неё так, будто раздевал. Будто знал каждую родинку на её теле. Будто помнил ту ночь — каждое её движение, каждый сдавленный всхлип.

Света хотела отвести взгляд — но не смогла. Стояла и смотрела в ответ, понимая, что проигрывает эту безмолвную дуэль, но сдаваться не собиралась.

— Я… я уезжаю завтра, — выдавила она, чтобы заполнить тишину. Чтобы он перестал на неё так смотреть.

— А учёба? — спросил он с лёгкой, почти небрежной насмешкой. И тут же, не дожидаясь ответа, пожал плечом. — Хотя мне какое дело.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Света выдохнула — такой глубокий, полный выдох, что закружилась голова. Колени тряслись. Она прислонилась к стене, прикрыла глаза на секунду.

— Света.

Она вздрогнула. Он стоял уже на первой ступеньке, но обернулся. Лицо в полумраке — половина в тени, половина подсвечена тусклым бра. Глаза блестят.

— Если что-нибудь понадобится, — сказал он негромко, почти ласково, отчего мурашки побежали по спине, — ты знаешь, где меня искать.

И ушёл наверх, не оборачиваясь. Света слышала его шаги — уверенные, тяжёлые — и как хлопнула дверь спальни. Потом тишина.

Она сползла по стене, присела на корточки, уткнулась лицом в колени. Сердце колотилось где-то в ушах. «Если что-нибудь понадобится»… О господи. Ей сейчас нужна была только одна вещь — чтобы он никогда не узнал про ребёнка. Но она чувствовала: он уже что-то подозревает. Отсюда этот взгляд. Эти вопросы.

Через минуту в кармане завибрировал телефон.

Света достала его, разблокировала экран — и онемела.

Уведомление от банка: «Поступление: +150 000 руб. Отправитель: Игнатов И.М.»

Она уставилась на цифры, не веря своим глазам. Сто пятьдесят тысяч. Она таких денег в руках никогда не держала. В деревне за год столько не зарабатывали. Что это? Плата за молчание? Откуп? Забота? Или просто жест — смотри, я могу, я всё могу?

Пальцы сами нажали на кнопку перевода обратно. Зависли над кнопкой «Отправить». Света смотрела на экран, на эти нули — и вдруг представила: платная клиника, десять тысяч. Анализы, лекарства, если что-то пойдёт не так. Ей даже доехать до города не на что. Мать пришлёт ещё пять — но это её кровные, её пенсия.

Света убрала телефон. Не отправила.

Стыд обжёг щёки — но она заставила себя не думать об этом. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь она вернёт каждую копейку. Каждую. А пока — это не её деньги. Это деньги для ребёнка. Того, кого она, возможно, не оставит.

Она поднялась, поправила выбившуюся прядь волос и пошла к комнате матери.

Воспоминание. Тот же вечер, месяц назад.

Тогда всё было иначе.

Машина остановилась у кованых ворот. Водитель вышел, открыл дверь. Игнат Михайлович выбрался первым, даже не взглянув на Свету. Сделал знак водителю — и тот кивнул, сразу ушел куда-то по своим делам.

— Выходи, — бросил он через плечо.

Света выбралась из машины, сжимая лямки рюкзака. Ноги затекли, спина болела — она просидела на заднем сиденье, вжавшись в дверь, всю дорогу, стараясь не касаться его даже случайно. Он не смотрел на неё. Курил, открыв окно, и молчал.

В дом зашли через парадный вход — в первый и последний раз. Света ступала по мраморному полу босиком — её кроссовки остались там, на дороге, когда он закинул её в машину, она даже не успела обуться. Холод пробирал до костей, но она не жаловалась.

— Надя! — позвал он громко, и голос разнёсся по особняку, ударился о высокие потолки.

Мать выбежала из кухни. Увидела дочь — босую, растрёпанную, с красными глазами, в рюкзаке за спиной — и лицо её стало белым, как бумага.

— Господи, Света… — она кинулась к ней, обхватила за плечи. — Что случилось? Что ты… как ты…

— Всё в порядке, мам, — тихо сказала Света, погладив мать по руке. — Я… я просто решила уйти. А он догнал.

— Я же просила тебя не высовываться! — зашептала мать, быстро-быстро оглядываясь на хозяина. Он стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за ними спокойно, как за спектаклем.

— Игнат Михайлович, — мать выпрямилась, повернулась к нему. Голос дрожал, но звучал твёрдо — она знала, что должна сказать это. — Спасибо вам большое, что привезли её. Вы её больше не увидите, я обещаю. Извините, пожалуйста, за беспокойство.

Она поклонилась — низко, как умела, с достоинством старой прислуги, которая знает себе цену.

Игнат Михайлович молчал. Смотрел то на мать, то на Свету. Тяжело, долго, непроницаемо. Света подняла на него глаза — и снова попала в этот взгляд. В нём не было ничего — ни злости, ни благодарности, ни сожаления. Стекло. Пустота.

— Кофе мне в кабинет, — сказал он наконец.

— Хорошо, сейчас принесу, — Надежда Павловна кивнула, схватила Свету за руку и почти силком утащила на кухню.

В кухне пахло пирогами и корицей. Мать заметалась — схватила турку, насыпала молотый кофе, поставила на плиту. Руки дрожали. Света села на табурет, обхватила себя руками, пытаясь согреться. Холод уже ушёл, но внутри всё равно трясло.

— На вот, надень, — мать бросила ей шерстяные носки из шкафчика. — Где обувь?

— На дороге осталась. Он меня… в машину закинул.

Мать закрыла глаза на секунду, будто молясь. Потом сняла с плиты турку, разлила кофе в тонкую фарфоровую чашку — ту, из сервиза, который хозяин сам привёз из Италии.

— Неси, — кивнула она Свете. — Только осторожно, чашка дорогая.

— Мам, я отнесу? — удивилась Света.

— Я сама. Ты сиди, отдыхай.

Она взяла поднос, шагнула к двери — и в этот момент её нога скользнула на кафеле. Поднос качнулся, чашка накренилась, горячий кофе тёмной струёй хлынул на руку матери, на её форменную блузку, на передник.

— Ай! — мать отдёрнула руку, поставила поднос на стол. Кожа на запястье мгновенно покраснела, вздулась волдырём.

— Мам! — Света вскочила, схватила её за руку. — Сильно? Давай под холодную воду!

— Всё, всё, ничего страшного, — мать морщилась, но пыталась улыбнуться. — Боже, какая я неуклюжая. И чашку жалко, и кофе…

— Ничего не жалко, — Света подвела её к раковине, включила холодную воду. — Стоять, не дёргайся.

— Света, мне надо кофе отнести, он ждёт, — мать пыталась вырвать руку.

— Я отнесу.

— Нет-нет, вдруг он разозлится! Он не любит, когда кто-то чужой в кабинет заходит без спроса. Я сама, сейчас мазь какую-нибудь найду и…

— Мам, — Света повернула её к себе, заглянула в глаза. Спокойно, твёрдо, как говорят с детьми, которые боятся темноты. — Он простой человек. Он не монстр. Он должен понять, что ты не просто так не принесла кофе. Ты обожглась. С кем не бывает.

— Света, ты не знаешь его, он может…

— А ты знаешь? — перебила Света. — Ты работаешь на него семь лет и боишься сказать лишнее слово. Может, пора перестать?

Мать замолчала. Посмотрела на дочь долгим, усталым взглядом — и вдруг кивнула.

— Хорошо. Только… — она достала из ящика чистую салфетку, вытерла пролитый кофе со стола. — Только извинись за меня, ладно? Скажи, что я случайно. И глаза не поднимай, когда будешь с ним говорить. Стой смирно, не перечь, и всё будет хорошо.

Света хотела возразить — но не стала. Взяла турку, налила свежий кофе в другую, точно такую же чашку, поставила на поднос. Посмотрела на своё отражение в закопчённом окне — бледное, испуганное, но с горящими глазами.

— Иду, — сказала она и вышла из кухни.

Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг гулко отдавался в тишине. Света поднялась на второй этаж, прошла мимо портретов в золочёных рамах, мимо хрустальных бра, мимо тяжёлых портьер, за которыми угадывались ночные окна.

Дверь кабинета была приоткрыта. Она постучала — три коротких, тихих удара.

— Можно? — спросила она, чуть повысив голос.

— Войдите, — ответили изнутри.

Она толкнула дверь.

Кабинет оказался огромным — стены в книжных шкафах от пола до потолка, огромный письменный стол из тёмного дерева, кожаные кресла. На стене — картина, которую Света не узнала, но почувствовала: дорогая. И запах — кофе, табак, кожа — очень мужской, плотный, от которого перехватывало дыхание.

Он сидел за столом, листал какие-то бумаги. Даже не поднял голову, когда она вошла.

Света поставила поднос на край стола, аккуратно переставила чашку поближе к нему.

— Извините, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Моя мама говорила, что вы больше не увидите меня, но… она обожглась. Руку горячим кофе. Вот поэтому я принесла вам кофе. Я надеюсь, ничего серьёзного.

Он поднял голову. Посмотрел на неё — поверх очков, которые надел, видимо, для чтения. Вблизи, при свете настольной лампы, его лицо казалось другим — не таким каменным. Уставшим. С морщинками у глаз, которых она раньше не замечала.

— Давно прошло? — спросил он. Голос — ниже, чем обычно, без металлической ноты.

— Что?

— Ожог. У Надежды Павловны.

— А… нет, только что. — Света пожала плечами. — Несколько дней — и пройдёт. Кожа красная, но волдырь маленький. Я завтра мазь куплю.

Он кивнул. Отодвинул бумаги, взял чашку, сделал глоток. Не поморщился — значит, кофе был хороший.

— Вам что-нибудь ещё надо? — спросила Света, чувствуя, что должна уйти, но ноги не слушаются. Стоят на месте, как вкопанные.

— Нет, — он смотрел на неё поверх чашки. — Можете отдыхать.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Она развернулась и пошла к выходу. Три шага. Два. Один. Рука уже легла на дверную ручку, когда Света почувствовала — не сейчас. Не могу уйти. Скажи. Скажи то, что хочешь сказать уже целую вечность.

Она обернулась.

Он всё ещё смотрел на неё. Чашка застыла в воздухе у губ. В глазах — странное выражение, которое она не умела читать. Может, удивление. Может, ожидание. Может — голод.

— Вы… — начала Света и запнулась. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. — Вы не будете злиться, если будете видеть меня здесь? Я бы хотела помогать маме по хозяйству. Пока живу у неё. Она устаёт, а я умею гладить, убирать, мыть посуду. Я не буду вам мешать. Обещаю.

Он поставил чашку. Снял очки. Медленно, как будто делал это нарочно, чтобы она видела каждое движение — как он складывает дужки, как кладёт их на стол, как проводит пальцем по переносице.

— Помогай, — сказал он наконец. Просто. Обыденно, как о погоде. И добавил тише: — Только в мой кабинет не заходить. Это моя территория.

Света кивнула. Сердце забилось чаще — не от страха, нет. От чего-то другого, чему она боялась дать имя.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он смотрел на неё. В упор. Тяжело. Неотрывно. Света чувствовала этот взгляд каждой клеточкой — как щекой чувствуют жар от печки. Он пожирал её глазами — губы, шею, ключицы, грудь под тонкой блузкой, и обратно — в глаза. Долго. Очень долго. Она стояла, не дыша, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Тишина звенела, как струна, которую вот-вот перережут.

— Можешь идти, — сказал он. Голос сел, стал хриплым.

Света вышла в коридор. Прислонилась спиной к стене, закрыла лицо ладонями. Сердце выскакивало из груди — не от страха. От того, что она чувствовала то же самое, что тогда, в погребе, когда он прижал её к стене. Те же мурашки, то же головокружение, ту же странную, запретную тягу — к нему. К мужчине, который был вдвое старше, который был хозяином, который вышвыривает женщин, стоило им забеременеть.

«Господи, — прошептала она, сползая по стене на корточки. — Господи, что со мной не так?»

Она не знала тогда, что через месяц будет стоять в этом же коридоре, сжимая в кармане тест с двумя полосками.

И знать не хотела.

Но судьба уже всё решила за неё.

Глава 3

Утро. Особняк. Задний двор.

Света проснулась рано — солнце только начало золотить верхушки деревьев за окном, а в комнате матери уже никого не было. Надежда Павловна, как всегда, хлопотала по дому с шести утра.

Света потянулась, скинула одеяло и поняла, что спать больше не хочет. На стуле у кровати лежало чистое бельё — вчера мать нагладила стопку простыней и полотенец, но так и не развешанные тоже стояли.