Вторая молодость Валентины Петровны

– Что хотел?

– Ничего. Сначала возжелал, чтобы дежурный в таксопарк позвонил, нам такси вызвал, а потом передумал. Велел за руль садиться только мне.

На улицах было малолюдно. Зима, снег, основной поток людей, возвращавшихся с работы, уже добрался домой. Мигали переключавшиеся светофоры, золотились окна пятиэтажек, фонари-«гусаки» заливали голубовато-белым светом площадь Героев Социалистического Труда с парадной мраморной трибуной.

Александр притормозил, пропуская дребезжащий трамвай и двух пешеходов, оскальзывающихся на «зебре». Он убеждал себя «жива-жива-жива», изредка поглядывал на окаменевший профиль Валентина, и вдруг задумался – а какие указания дали его напарнику, когда их поставили в «двойку»? У него никогда не было якоря, откуда бы взяться? Рос безотцовщиной, мать самосвал задавил – перебегала трассу, хотела поменять муку на яйца в другой половине деревни. Дед с бабкой его бы и в школу не отправили, неохота было возиться, дрова приставили колоть и радовались. Так бы, наверное, и подох возле поленницы с тяжеленным для семилетки топором, но попался на глаза заехавшему на побывку соседу. Тот маленького Сашу расспросил, похвалил за то, что с топором хорошо управляется, а через месяц вернулся, сунул деду с бабкой толику денег и увез никому не нужного пацана в интернат.

Тогда еще теории «якорей» не было, для подготовки в отряд собирали сирот – сообразительных, выносливых, радовавшихся сытой жизни. Тех, кто не смог привыкнуть к жесткому дисциплинарному режиму и не одолел первую ступень ускоренной школьной программы, отчисляли, переводили в училища попроще, а то и возвращали домой – если имелись родственники.

Золотые иглы и нити, которые им вживляли в мозг для снижения порога болевой чувствительности, частенько давали необратимые последствия. Иногда инородные тела не приживались, иногда вызывали психические расстройства. Позже Александр узнал, что отключение болевых центров способствует развитию мозговых опухолей. Именно поэтому их отправляли на задания молодыми, после быстрого и интенсивного обучения и ускоренной военной подготовки. Велик был шанс, что к тридцати годам боец отряда «Злато» превратится в развалину.

Изначально отряд создавался для операций за рубежом, в основном в Южной Америке, где скрывались от правосудия некоторые высокопоставленные нацисты, сбежавшие из Германии незадолго до победы СССР в Великой Отечественной войне. И не только за рубежом – их привлекали к ликвидации предателей внутри страны. Сейчас подготовка «золотых солдат» была прекращена, как бесперспективная. Несколько человек не вернулось из зарубежных командировок – их ничего не привязывало к дому, не было ни родителей, ни жен, ни детей. Несколько растворились на просторах большой страны, и никто не знал, живы они или успешно скрываются от командования.

Валентина готовили в последнем потоке, пытаясь учесть теорию «якоря». Военные просеяли всю страну, отобрали две пары близнецов и десять мальчишек из двоен и даже троен. Между близнецами действительно существовала связь. Валентина держала Валентина, он бы никуда не сбежал – в командировке в Эквадоре все время страдал, что не может накупить бананов и сувениров, рвался домой, чтобы хотя бы что-то шепотом рассказать сестре. Он не собирался оставаться на чужбине.

И, скорее всего, имел инструкции по ликвидации своего напарника, лейтенанта Щукина, если тот внезапно рехнется или попробует сбежать.

«Можно будет и спросить, – подумал Александр, мысленно совмещая адрес морга при больнице и карту города. – Это отвлечет и его, и меня. Или отвлечемся, или же вцепимся друг другу в глотки. Как прежде уже не будет. Нужно говорить».

Он с трудом нашел морг. Пришлось объехать вокруг «больничного кубика», отыскать вторые ворота, вскрыть запертую на замок калитку. Валентин долго барабанил в темно-серую железную дверь, дождался, пока откроют зарешеченное окошко, показал удостоверение и сообщил, что он приехал опознать Валентину Петровну Мельникову. Служебное удостоверение сыграло свою роль. Валентина впустили, а Александру велели ждать на улице. Он не стал устраивать скандал и ломиться следом. Понимал, что не верить можно пока не увидишь тело. А потом упадет заслонка и неизвестно что произойдет.

Он обошел вокруг морга, оставляя следы на снегу, дыша глубоко и размерено. В голове роились обрывки воспоминаний. Когда впервые услышал про якорей – усмехнулся и не поверил. По разнарядке захаживал к мелким, проводил тренировки, присматривался. Близнецы Коля и Семен были похожи друг на друга как две капли воды. Одинаковые голоса, мимика, движения. Борис и Дима разительно отличались. Борис, более высокий и крепкий, пошел на операцию по вживлению игл, а мелкий и худощавый Дима не прошел по медицинским показаниям. Но остался в части, проходил обучение, тренировался по индивидуальному графику. Сейчас Александр понимал, что Диму придерживали, как Валентину для Валентина. В те времена он не вникал – не до пацанов на пять лет младше, ему уже двадцать стукнуло, на первое задание должны были отправить. Потом краем уха слышал, что одинаковые с лица Коля и Семен сбежали из учебного корпуса, добрались до черноморского побережья и попытались уплыть в Турцию. Силенок не хватило. Хоть и обучали плаванию, и терморегуляцию корректировали – у начальства на полке пылился план поисков тайной фашистской базы в Арктике – а море переплыть никто из «золотых солдат» не способен.

Сплетен было много, а правду он не выяснял – зачем? Только получив Валентина в напарники, узнал, что за его сестрой присматривали. Взяли семью на обеспечение, привозили продукты, оплачивали обучение в художественной школе, покупали вещи – и школьную и спортивную форму, и повседневную одежду. Бабушке в руки денег почти не давали, чтобы не прятала в тайник, экономя на внучке.

Валентина мимолетно упомянула об этом, когда они сидели в кафе-мороженом после кино. Сказала про краски и художественную школу и тут же на фильм переключилась. «Двенадцать стульев» с Арчилом Гомиашвили ее расстроил – хоть и читала книгу, а все равно расплакалась, когда Киса Воробьянинов Остапа опасной бритвой полоснул. Финал – пролет камеры над Москвой и памятниками – немного растворил осадок. Валентина, узнав, что он не раз бывал в столице, спросила, светясь любопытством:

– Ты все это видел? И здание СЭВ, и памятник Маяковскому?

– Да, – ответил Александр. – Я жил в гостинице «Пекин». Она огромная и красивая. Если получится, летом возьмешь отпуск, съездим, погуляем по Москве.

– С Валей?

– Как захочешь, – он решился спросить – пусть намеком, но приблизиться к ответу на важный вопрос. – Можно с Валькой. А можно вдвоем, в свадебное путешествие. Разрешение на брак мне одобрят. Ты из наших. Сестра напарника. Препятствий не будет.

Валюшка вспыхнула, заалела щеками. Отодвинула стакан из-под молочного коктейля, намотала светлую прядь на палец. Застенчиво улыбнулась и одарила его надеждой:

– Это неожиданно. Надо обдумать. Но мне нравится идея. Вдвоем было бы интересно.

– Подумай, – от сердца отлегло – не отказала сразу «нет», значит, считает нормальным, а не чудовищем. – Если согласишься, на Новый год заодно и помолвку отметим.

– На Новый год скажу, – Валентина улыбнулась чуть смелее и шире. – Проводишь меня домой? Завтра рано вставать, боюсь, что будильник не услышу.

Перед глазами снова поплыли алые пятна. Услышала будильник. Вовремя встала. Пошла на работу, и там умерла. Александр стиснул кулаки и начал мысленно перебирать запасы в оружейной комнате рядом с тиром. Узнать, кто поленился сбить сосульки. Убить голыми руками. А потом заложить взрывчатку в каком-нибудь цеху, рассчитать, откуда точно начнется сильный пожар, и уничтожить мерзкое место, поставив Валентине достойный памятник-мавзолей. С пеплом, костями и осколками зеркал.

«Жива-жива-жива».

Кровь стучала в висках, пятна помельтешили и растворились в морозном воздухе. С грохотом открылась дверь морга. Валентин вышел на ступеньки, держа в руках небольшой сверток и пальто. Александр подошел к нему вплотную. Наклонился, принюхался. Пальто слабо пахло Валентиной, формалином и кровью.

– Сказали забрать, – еле слышно проговорил Валентин. – Это она. Это точно она. И ее пропуск. Пропуск не нужен. Сказали, что надо будет найти ее паспорт. Я спросил, не нужно ли привезти какие-то вещи, а она…

Напарник замолчал, сглотнул – похоже, не мог справиться со спазмом. Продолжил:

– А санитарка сказала, что ее надо хоронить в свадебном платье. Так принято. Она незамужняя. Значит, христова невеста. Я не знаю, где брать свадебное платье. Надо спросить у Буравчика. Он обещал, что мне помогут. Все сделают. Как ты думаешь, они смогут купить свадебное платье?

– Не знаю, – честно ответил Александр, забирая у него пальто. – Куда поедем? Назад, в институт? Или заедем к вам домой? Где ее паспорт?

Глава 3. Валентина. По памятным местам

Утром она рассовала в мешки все вырезки и тетради, подшивки журналов сложила стопкой в углу комнаты и позавтракала йогуртом и бананом. Смартфон услужливо показал ей ленту новостей, пестрившую разнообразными заголовками о конце света. «Календарь майя, последний день». «Доживем ли до вечера?». «Сегодня, двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года ожидается апокалипсис».

– Ну да, ну да, – пробормотала она.

Широко разрекламированный конец света по календарю майя не вызывал у нее ни трепета, ни страха. Прививка супружеской конспирологией была достаточно сильна.

– Если и будет конец света, встречу его на свежем воздухе, – пообещала себе она, оделась, взяла сумку с необходимыми мелочами, проверила, на месте ли кошелек и смартфон и подхватила мешки с мусором.

Трамваи и троллейбусы, связывающие спальный микрорайон с центральной частью города, шли почти пустыми – утренний час пик миновал, а до вечернего было далеко. Валентина Петровна уселась у окна и смотрела на унылый пейзаж. Как будто не декабрь, а поздняя осень. Голые деревья, зеленеющая на газонах трава и высаженные городским благоустройством чахлые петуньи и маргаритки в подвесных вазонах. Троллейбус долго ехал между многоэтажными домами, потом вывернул на набережную, позволяя пассажирам полюбоваться лентой обмелевшей реки. Валентина Петровна рассмотрела граффити на опорах моста, убедилась в наличии «пробки» и в очередной раз подивилась тому, как разросся и переполнился автомобилями город. Она обернулась, взглянула на сияющие башни микрорайона, выросшие вдоль реки и на месте бывших огородов, подумала, что хоть в чем-то ей повезло.

Старый и разваливающийся бабушкин дом и прилегающий к нему участок был выкуплен строительной компанией, возводившей в районе ее детства такие же высотки-башни. Взамен ей предложили однокомнатную квартиру в спальном районе, и она согласилась, чуть не плача от счастья. К этому времени умерла свекровь, а родственники мужа ухитрились без его ведома приватизировать родительскую квартиру. Приватизировать и продать. И идти бы Валентине Петровне обратно в старый дом, но удача повернулась лицом и появилась своя квартира. Она чуть не развелась – муж уже заметно сдвинулся на конспирологии, детей рожать не позволял возраст, а тогда зачем? Но муж упросил пустить его пожить, пока идут суды по родительской квартире, делал ремонт, перевозил мебель, служил подспорьем и предметом зависти одиноких соседок. В новый дом много знакомых переехало – строительная компания кварталами землю скупала, и Валентине приятно было слышать, как их с мужем нахваливают: «Смотрите-ка, сколько лет вместе, а не ругаются, живут душа в душу. Семеныч мужик рукастый, полочки в туалете соорудил – закачаешься. Свекруха, конечно, Валюху доводила, а теперь-то поживут для себя».

«Для себя» получилось не такое как хотелось. Валентина Петровна быстро устроилась на работу в небольшой фотосалон, научилась обращаться с ксероксом, относила пленки для проявки в центральный пункт, приносила оттуда напечатанные фотографии. Получала немного, зато от дома два шага, на проезд тратиться не надо. Зеркально-фурнитурный комбинат к тому времени давно закрылся – приватизировали, оборудование на металлолом продали, потому что устаревшее, а цеха бросили. Муж на работу так и не устроился: сначала судился, получил от брата с сестрой ощутимую компенсацию за родительскую квартиру, понемногу вносил деньги в семейный бюджет. Иногда подрабатывал мастером на все руки – вешал карнизы, менял замки, выключатели и смесители. До того, как у мужа инсульт случился, жили почти как соседи. Валентина Петровна ругалась, не желая видеть и слышать телевизор, но решительного шага не делала и опостылевшего не выгоняла. Куда он пойдет? А люди что скажут? Что она взбесилась на склоне лет?

Двери троллейбуса зашипели, возвращая ее в реальность.

– Остановка «Набережная», – объявил приятный мужской голос. – Следующая остановка «Улица Ленина». Осторожно, двери закрываются.

Валентина Петровна вытянула шею, вглядываясь в просвет между высотками, возведенными на берегу. Не смогла разглядеть ни колоннаду – один из входов на территорию НИИ, возле стадиона – ни величественное здание главного корпуса. Троллейбус свернул, поехал в горку, и, через пару остановок, высадил ее в самом сердце города, историческом центре.

Валентина Петровна попыталась вспомнить, сколько лет назад она сюда выбиралась, и не смогла. Переехала в спальный район и замкнулась в границах «квартира-работа-магазин-поликлиника-рынок-квартира». Центр осовременился. Старые купеческие особняки отреставрировали, низенькие развалюхи снесли в пользу высотной застройки. Улицы покрывала тротуарная плитка, сияли витрины магазинов, из репродукторов на столбах лилась музыка – какое-то местное радио – на деревьях, несмотря на день, мигали разноцветные новогодние гирлянды. Валентина Петровна покосилась на свое отражение в витрине – неприметная пенсионерка в темных брюках и теплой кофейной толстовке – поправила седую прядь и сумку на плече, и зашагала к площади Героев Социалистического Труда. Оттуда ей надо было свернуть направо и спуститься к реке и зданию военного НИИ.

Она довольно быстро устала от музыки и рекламных объявлений – динамики на магазинах перекрикивали старые репродукторы, вызывая головную боль вместо желания что-то купить. Звуки утихли, когда последние кварталы центральной улицы превратились в широкий пешеходный бульвар. Валентина Петровна неторопливо миновала художественный музей и краевую библиотеку, обнаружила, что возле библиотеки теперь возвышается памятник Пушкину, прошла вперед, отмечая, какими огромными стали бульварные платаны, и остановилась как вкопанная, подавляя желание протереть глаза.

«Я сошла с ума? У меня ложные воспоминания?»

Площади Героев Социалистического Труда с огромной мраморной трибуной, флагами, фонтанами и плакучими ивами не было. Не было, хоть щипай себя за бедро, хоть не щипай.

На ее месте возник приземистый торгово-развлекательный центр с огромной автостоянкой. Валентина Петровна некоторое время обозревала изменившийся пейзаж, а потом перешла дорогу и направилась к въезду на стоянку, перегороженному длинным шлагбаумом. Охранник был ее ровесником – может быть, на пару лет младше – и охотно дал объяснения. Даже не рассмеялся после вопроса: «Простите, а трибуна где?».

Площадь и прилегавшую к ней небольшую парковую зону с фонтаном «одуванчиком» и мостиком, перекинутым через большой бассейн, сняли с городского баланса. Предлогом было то, что фонтаны устарели и ремонт или прокладка новой системы разорят городскую казну. Плакучие ивы, каштаны и кусты «невесты» обследовали, сочли, что деревья слишком старые, могут упасть и угрожают человеческим жизням.

– И можжевельник вырубили, который космонавты высаживали, и березы. Только две голубые ели возле ТЦ остались, – махнул рукой охранник. – Но их не видно, они возле запасного выхода.

Смотреть на ели Валентина Петровна не пошла. И фамилию бизнесмена, семь лет назад выкупившего землю у города, не запомнила – зачем? Больше нет ни мостика, ни фонтанов, ни клумб, на которых с весны до поздней осени цвели и одуряюще пахли розы.

Она поблагодарила охранника и отправилась к зданию военного НИИ, подозревая, что ее и там ждет какой-то не особо приятный сюрприз. Внутри, на огороженной забором территории она не была, но от брата и Саши знала, что среди жилых и служебных зданий был разбит парк, колоннада возле реки служила пропуском на стадион, где на футбольном поле проводились товарищеские матчи местных и заезжих военных команд. В институте кого только не было: в разных корпусах трудились специалисты по военно-политическому прогнозированию, архивисты, аналитики и физики. Когда она спросила, зачем туда перевели Сашу и брата – для охраны архивов или будут посылать в командировки, чтобы редкие бумаги добывать? – они ей уклончиво ответили, что в институте проводят эксперименты по путешествиям во времени. Есть какая-то установка, отправляющая людей в будущее. Если получится туда сходить, хотя бы одним глазком заглянуть на полвека вперед, можно добыть много разной информации.

«Скорее всего, установка никого никуда не отправила, иначе бы муж о путешествиях во времени с утра до вечера рассказывал. Наверное, эксперименты были неудачными. Или их забросили из-за отсутствия финансирования. А потом сдали машину времени на металлолом, позабыв о ее первоначальном назначении. Или не было там ничего, а Саша с Валей мне пыль в глаза пустили, чтобы молодая дурочка восхищенно повздыхала».

Раздумывая и осматриваясь по сторонам – на месте квартала с низенькими домишками выросли здание банка и частная медицинская клиника – она уткнулась в дом, служивший приметой прежней эпохи. Крепкое жилое четырехэтажное здание – бюджетная «сталинка» без особых изысков – где на первом этаже когда-то был «Гастроном» и сберкасса. Теперь на их месте сияли вывесками кофейня, магазинчик фейерверков и два бутика. Валентина Петровна опасливо заглянула в кофейню, поздоровалась со скучающим юношей и заказала себе кофе и две слойки – с мясом и с сыром. В теплом помещении стало ясно, что она все-таки замерзла. На солнце было тепло, она видела электронный термометр, показывающий +13, но в тени было гораздо меньше, да и зябкий ветер выдувал из-под одежды крохи тепла.

«Много ходить не буду, – решила она, грея руки о стаканчик. – Гляну, на месте ли ворота, на сами здания через забор посмотрю, и пойду к троллейбусу. Лучше еще раз приеду. Сейчас не сезон для долгих прогулок».

Тихая музыка смолкла. Молодой человек щелкнул пультом, оживил экран огромного телевизора, висевшего на стене. Грянули позывные какой-то передачи, суетливо дергающийся ведущий провозгласил:

– Итак, пока не случился апокалипсис – майя, что же вы такие неточные, мы ждем! – давайте вспомним, что происходило двадцать первого декабря в прошлые годы. День двадцать первого декабря в истории, встречайте!

Валентина Петровна слушала перечисление событий – а куда было деваться? – и ни капли не удивлялась тому, что ни одного из них не помнит. Шарль де Голль был избран президентом французской республики, когда они с братом пошли в школу и им было по восемь лет – не интересовались они в столь нежном возрасте новостями международной политики. Пуски межпланетной станции «Луна-13» и космического корабля «Аполлон-8» в конце шестидесятых тоже ничем не отозвались. Как и встреча Никсона и Элвиса Пресли в семидесятом, о которой она вообще не знала. Да и заключение Основополагающего договора между ГДР и ФРГ в семьдесят втором году… хотя…

Валентина Петровна встала, забрала недопитый кофе и коснулась двери под сообщение, что следующим важным событием было подписание Алма-Атинской декларации в девяносто первом, в которой еще раз подтверждалось, что СССР прекращает свое существование, а на его месте образуется Содружество Независимых Государств.

На этом моменте она закрыла за собой дверь, отсекая навязчивую информацию – вспоминать девяностые ей категорически не хотелось – и зашагала к зданиям НИИ, перебирая в уме озвученные ведущим факты. Что-то с чем-то сцепилось в памяти. Может быть, новость про межпланетную станцию?

– Нет! – сообщила она себе, остановившись как вкопанная. – Договор между ГДР и ФРГ! Точно! Радио у вахтера работало в тот день, когда меня чуть сосулькой не убило. Правильно! Это мой второй день рождения. Елки-палки! Ровно сорок лет.

Ошеломление от срока и факта схлынуло, когда она поймала на себе неодобрительный взгляд девушки, выгуливавшей декоративную собачку.

«Решила, что бабка рехнулась».

Валентина Петровна прикусила язык и поспешила к НИИ, выбросив в урну стаканчик с остатками остывшего кофе. Слишком крепкий. Сердце заныло.

Здания с колоннами остались на месте. Исчезла старая кирпичная ограда со столбами, увенчанными шарами. Бывший административный корпус – об этом здании ей говорил Валентин, упомянул, что там кабинет одного из начальников – облепляли разномастные вывески. «Массажный салон». «Адвокаты». «Микрозаймы». «Анализы за полчаса». Шлагбаум, автостоянка. Ангар из металлочерепицы на площадке посреди бывшего парка. Пристройка-кафетерий, указатель «Дизайнерское бюро здесь». Валентина Петровна ускорила шаг, добралась до участка, огороженного уцелевшим куском забора, обернулась, вытянула шею, чтобы прочитать одну из верхних вывесок – не букинистическая, а букмекерская контора. Действительно, странно было бы.

Она чуть не упала – споткнулась об трещину в асфальте, благоустройство до этого участка улицы не добралось – и увидела зияющую дыру в заборе на месте старого КПП. Автоматические ворота давно демонтировали, въезд прикрыли вездесущей металлочерепицей, а потом кто-то отогнул один лист и протоптал короткую дорожку на территорию бывшего НИИ – без лишних глаз и шлагбаумов.

Валентину Петровну одолело любопытство и она заглянула в дыру. Что там, внутри? Очередной склад-ангар?

Как ни странно, за дырявым забором сохранился нетронутый, только сильно обветшавший уголок ушедшей эпохи. Аллея змеилась по уцелевшему кусочку парка. Валентина Петровна увидела массивную гипсовую вазу на пьедестале и изуродованную скульптуру, достала смартфон и сфотографировала их через дыру. Фото вышло не очень четким, любопытство разгорелось – дорожка от деревьев вела к двухэтажному зданию с колоннами и вазами – и это подтолкнуло ее сделать глупость.

Она перешагнула через перекладину и вошла туда, куда ее не звали – ни сейчас, ни сорок лет назад. Шум машин с набережной стал чуть тише, в большом здании играла музыка и перекрикивались мужские голоса. Валентина сфотографировала вазу, перешла к статуе, делая снимки с разных сторон и решая загадку: «Что это за изваяние?»

Головы у фигур были отбиты. Одна указывала рукой вдаль, вторая держала автомат – возможно, Калашникова. Никаких поясняющих надписей на кубе-основании не было, и Валентина, вздыхая, огляделась по сторонам. Фонтан! Сухая чаша завалена мусором, в центре высится что-то непонятное. Сначала показалось – диковинный цветок. После приближения и тщательного осмотра стало ясно – это что-то морское. Побитые временем рыбы, похоже, дельфины, стоящие хвостами на витых ракушках.

От дельфинов дорожка привела ее к пустой чаше – только мусор и пара торчащих трубок – и входу в здание с колоннами. Дверь была приоткрыта, Валентина Петровна подумала, что если там есть охранник, и он спросит, почему она тут разгуливает без разрешения, то она ему ответит, что ищет туалет. Зря в кафе не зашла. Надо будет заглянуть на обратном пути.

Она отступила на несколько шагов, чтобы поймать все здание в кадр, обратила внимание, что окна на втором этаже заколочены фанерой, сделала два снимка и вздрогнула, услышав за спиной низкое ворчание.

«Собака?»

Бродячие собаки были опасной и нерешаемой проблемой южного города. Плодились, сбивались в стаи, кормились на складах и стоянках у добросердечных сторожей, на помойках возле магазинов и кафе. Зимой, когда псам становилось холодно и голодно, стаи и одиночки нападали на людей.

Валентина резко обернулась, приготовилась прикрикнуть и топнуть ногой, отгоняя охамевшее животное, и отпрянула, чуть не потеряв равновесие. На дорожку выполз человек. Старик. Бомж. Нечленораздельно рычащий и упирающийся руками в асфальт, чтобы встать на ноги. Временное оцепенение отпустило, и Валентина побежала прочь – к зданию. Не кричала, не звала на помощь – горло перехватило. Силы и проворство были уже не те, что прежде, да и крепкий кофе аукнулся. По ступеням входа она поднялась запыхавшись, открыла дверь и обнаружила, что внутри разруха. Огромный вестибюль загромоздили железки, коробки и доски. В воздухе витал запах сырой затхлости – здание не отапливалось.

Валентина поняла, что помощи здесь не дождешься, развернулась и со сдавленным писком шагнула назад, в темный и заплесневелый вестибюль. Потому что бомж обрел резвость, встал на ноги и поднялся по ступенькам, слепо водя головой и хватая воздух руками. Была бы Валентина Петровна помоложе – смогла бы убежать, проскользнуть, не позволив к себе прикоснуться. Но левое колено предательски хрустнуло, а натруженные ноги подкосились.