Будь моей

Юридический отдел позвонил через восемь минут. Женщина с безупречно вежливым голосом уточнила границы ордера, основания для изъятия и вероятность утечки медицинских данных в прессу. Я слышала, как за её вопросами закрываются двери, собираются совещания и выбираются формулировки, защищающие учреждение. Джеймс отвечал цифрами статей и номерами приложений, пока я смотрела на фотографию Кейти. Для больницы она уже превращалась в риск, для прессы — в заголовок, для нас — в центр схемы. Только для Мэри она оставалась дочерью, и ни одна система не могла сохранить эту часть данных.

— Если кто-то вошёл в систему под чужой учётной записью, найдите его раньше, чем больница успеет потерять журналы, — сказал он. — И не предупреждайте половину администрации заранее. Чем больше людей узнает о проверке, тем быстрее исчезнет всё полезное.

Я забрала подписанные бумаги, но не ушла. Крегг заметил это, отложил ручку и посмотрел на меня с тем выражением, которое обычно появлялось перед особенно неприятным разговором. Он слишком хорошо знал: если я продолжаю стоять у его стола после того, как получила необходимое, значит, впереди ещё одна просьба.

— Что ещё, Самнер?

— Нам нужно обратиться к городу.

Крегг медленно вынул сигару изо рта. Ему не нравились журналисты, публичные заявления, камеры и всё, что могло превратить расследование в городской спектакль. Однако ещё меньше ему нравилась мысль, что убийца уже выбрал следующую жертву, пока мы продолжаем хранить молчание.

— Мы покажем фотографию Кейти и попросим восстановить её последние дни, — продолжила я. — Где её видели, с кем она разговаривала, не замечал ли кто-нибудь рядом с домом, университетом или больницей незнакомого человека. Без подробностей убийства и без информации о письмах.

Крегг подошёл к окну и несколько секунд смотрел на парковку. За стеклом сотрудники спешили к машинам, кто-то курил у входа, патрульный помогал женщине открыть замёрзшую дверь. Обычный город продолжал жить, не подозревая, что среди его жителей может находиться человек, уже выбирающий следующую жертву.

— Никаких подробностей о сердце, препарате и письмах, — наконец сказал он. — Не называете способ убийства, не говорите о постановке тела и не произносите слово «маньяк». Всё, что известно только нам и преступнику, остаётся внутри отдела.

Крегг вернулся к столу и взял папку с фотографиями. На верхнем снимке Кейти стояла возле озера, прищурившись от солнца, а ветер растрепал её волосы так сильно, что половина лица скрылась за светлыми прядями. Девушка смеялась, не пытаясь выглядеть красивой, и именно поэтому фотография казалась почти болезненно живой.

— Сначала получи согласие матери, — сказал капитан. — Если она откажется, никакого обращения не будет. И не дави на неё значком, Самнер: эта женщина уже потеряла больше, чем большинство людей способны вынести.

Миссис Риверс временно разместили в небольшой гостинице неподалёку от «Мемориала». Номер пах дешёвым мылом, старым ковролином и кондиционером, который безуспешно пытался нагреть воздух, а на столе стоял нетронутый завтрак. Яичница покрылась тонкой блестящей плёнкой, хлеб засох по краям, кофе остыл, не потеряв горького запаха.

Женщина сидела у окна в той же одежде, что и вчера, и смотрела на город с выражением человека, оказавшегося по другую сторону стекла. Рядом лежал телефон Кейти, который мать забрала из пакета с личными вещами и теперь держала возле себя, словно дочь могла в любой момент позвонить на собственный номер. Когда мы вошли, она не поднялась и не предложила нам сесть.

— Вы нашли того, кто это сделал? — спросила она вместо приветствия.

— Пока нет.

Я не стала смягчать ответ словами о лабораториях, проверках и возможных версиях. Для человека, потерявшего ребёнка, все наши процедуры сводились к одному простому факту: убийца продолжал ходить по тем же улицам, что и остальные. Миссис Риверс медленно кивнула, будто другого ответа и не ожидала.

— Нам нужна ваша помощь, — сказала я. — Мы хотим обратиться к жителям города и показать фотографию Кейти. Попросить всех, кто видел её в последние дни или замечал рядом что-нибудь необычное, связаться с полицией.

Женщина перевела взгляд на телефон дочери. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась потёртого чехла с маленькой трещиной у камеры, а затем медленно сжались. Несколько секунд она молчала, и каждый из них заставлял меня сильнее ненавидеть собственную просьбу.

— Вы хотите показать её по телевизору?

— Только фотографию, которую выберете вы. Мы не расскажем подробности смерти и не позволим превратить Кейти в сенсацию. Люди должны увидеть не жертву, а девушку, которой она была.

— А это поможет?

В вопросе не было надежды, только усталость человека, которому больше нечего предложить взамен на чудо. Я не могла пообещать, что обращение приведёт нас к убийце, и не имела права прикрывать неизвестность красивыми словами. Поэтому сказала единственное, в чём была уверена.

— Это может заставить кого-нибудь вспомнить деталь, которую он раньше счёл незначительной. Иногда расследование меняет один звонок.

Миссис Риверс поднялась и подошла к небольшому чемодану у кровати. Из бокового кармана она достала фотографию у озера и несколько секунд держала её у груди, словно прощалась ещё раз. Потом протянула снимок мне.

— Возьмите эту. Вчера он сделал из неё кого-то другого, а здесь она настоящая. Пусть люди увидят, какой Кейти была до него.

Я приняла фотографию обеими руками. Бумага сохранила тепло её пальцев, и на мгновение мне показалось, что я держу не снимок, а последнюю вещь, которую мать ещё могла сделать для дочери. Джеймс отвернулся к окну, давая себе несколько секунд вернуть лицу профессиональное выражение.

— Кейти в последнее время рассказывала о незнакомых людях? — спросила я. — Может быть, кто-то подходил к ней в университете, звонил, присылал сообщения или слишком часто оказывался рядом?

Миссис Риверс покачала головой, но затем нахмурилась. Она открыла телефон дочери и долго листала переписки, не читая их, словно сам вид знакомых имён мог вытянуть из памяти что-нибудь важное. Наконец её палец остановился на коротком сообщении, отправленном за три дня до смерти.

— Она спросила, не меняли ли мне смену, — сказала женщина. — Я ответила, что работаю в ночь с четверга на пятницу, как обычно. Тогда не придала этому значения: Кейти иногда звала подруг, когда меня не было дома.

— Она объяснила, зачем спрашивает?

— Нет. Просто написала и больше к этому не возвращалась.

Я попросила показать время сообщения. Кейти написала матери в девять сорок две вечера, почти сразу после того, как её ноутбук зафиксировал удалённое подключение. Если убийца уже находился внутри системы, он мог увидеть ответ, однако мог получить расписание и другим способом.

— Кто в больнице знал, что вы работаете именно эту ночь? — спросил Джеймс.

— Практически все в отделении. График висит в комнате персонала и доступен через внутреннюю систему. Иногда мы меняемся сменами, но в тот раз всё шло по плану.

Перед уходом миссис Риверс взяла меня за руку. Её ладонь была холодной и сухой, а пальцы сжались с неожиданной силой. Женщина посмотрела мне прямо в глаза, впервые с момента нашего появления в номере.

— Когда будете говорить о ней, не называйте её бедной девочкой, — попросила она. — Кейти ненавидела, когда её жалели. Скажите, что она была упрямой, громко смеялась и спорила со мной из-за каждой мелочи.

— Скажу.

— И найдите его.

Я не дала обещания вслух. Некоторые обещания слишком велики, чтобы произносить их человеку, который будет ждать исполнения каждую минуту. Но фотографию Кейти держала так крепко, что её край врезался в ладонь.

Я убрала фотографию в папку только у выхода. Бумага успела нагреться в ладони, и этот простой факт казался неправильным: лицо Кейти сохраняло тепло моей кожи, когда сама она лежала в холодильной камере. Матери не нужны были наши формулировки о версиях и сроках; ей требовался человек, которого можно ненавидеть вместо пустой квартиры. Пока у нас не было даже этого.

В больнице «Мемориал» дневная смена уже набрала привычную скорость. По коридорам торопились врачи, катились тележки с инструментами, за стойкой регистратуры звонили сразу три телефона, а воздух пах антисептиком, разогретой едой из столовой и человеческой усталостью. Смерть Кейти оставила здесь почти незаметную пустоту, но больница не могла позволить себе остановиться.

Наш начальник службы информационной безопасности, невысокий мужчина по имени Рой Беннет, встретил нас в небольшом кабинете без окон. Он постоянно поправлял очки влажными пальцами и выглядел так, будто официальный запрос полиции лишил его не только завтрака, но и нескольких лет жизни. На экране ноутбука уже были открыты журналы доступа к расписанию персонала.

Беннет разговаривал с системой увереннее, чем с нами. Его пальцы быстро находили нужные журналы, а голос становился спокойнее всякий раз, когда вопрос можно было перевести в дату, терминал или идентификатор. Это успокаивало и меня: цифровая запись не жалела ни одну живую душу, не боялась администрации и не пыталась защитить чью-то карьеру. Но любая система показывала только то, что её научили сохранять, а человек с нужным доступом мог оставить в ней тщательно подготовленную правду.

— Я проверил последние две недели, — сказал он. — К профилю миссис Риверс обращались двадцать семь раз, но большинство входов связано с расчётом зарплаты, заменами смен и обычной работой отделения.

— Большинство? — переспросила я.

Беннет прокрутил таблицу вниз и выделил две строки. Первый вход принадлежал старшей медсестре и совпадал с утверждением графика, второй был выполнен поздно вечером с технической учётной записи. Именно после него Кейти написала матери и уточнила ночную смену.

— Что за техническая запись? — спросил Джеймс.

— Сервисный аккаунт для обновления медицинской системы. Он не закреплён за конкретным сотрудником и обычно используется автоматически. Проблема в том, что в указанное время никаких обновлений не проводилось.

— Отключение провели вручную.

— Похоже на то.

Беннет открыл подробности авторизации. Запрос пришёл из внутренней сети больницы, с устройства, подключённого к служебному сегменту, однако серийный номер компьютера в журнале отсутствовал. Кто-то либо использовал старый терминал, не внесённый в новую систему, либо сумел заставить сервер принять поддельные данные.

— Из каких помещений можно подключиться к этому сегменту? — спросила я.

— Практически со всех служебных этажей, включая лаборатории, административный корпус, операционные и морг. Но без физического доступа в здание подключение невозможно: извне сеть закрыта.

Джеймс тихо выругался. Больница снова превратилась из одного адреса в небольшой город, населённый сотнями людей, каждый из которых имел форму, пропуск и убедительную причину находиться внутри. И всё же впервые у нас появилось подтверждение: кто-то действительно проверял график матери Кейти незадолго до убийства.

— Камеры? — спросила я.

Беннет отвёл взгляд и машинально поправил очки. На техническом этаже в тот вечер проводили замену части системы наблюдения, поэтому несколько коридоров не записывались почти три часа. Работы были плановыми, документы оформлены правильно, а заявку подали за месяц до убийства.

— Кто запросил отключение? — спросил Джеймс.

— Подрядчик, обслуживающий оборудование. Все бумаги у меня есть.

Беннет распечатал заявку и протянул её мне. Внизу стояла электронная подпись сотрудника компании и номер договора, а в графе согласования значилось имя заместителя директора больницы. На первый взгляд документ не содержал ничего подозрительного, кроме слишком удачно выбранного времени.

— Нам нужны данные всех, кто входил в здание в этот промежуток, — сказала я. — Пропуска, парковка, журналы лабораторий и операционных, выдача препаратов, доступ в морг. Отдельно – сотрудники подрядчика и список терминалов, которые не числятся в новой системе.

Беннет побледнел ещё сильнее, представив объём работы, но спорить не стал. Он пообещал подготовить выгрузку к вечеру и попросил не сообщать руководству о сервисной записи до завершения внутренней проверки. Я ответила, что теперь это часть расследования убийства, а значит, решение о том, кого уведомлять, больше ему не принадлежит.

У выхода из административного корпуса нас догнала молодая медсестра. Она несколько раз оглянулась, прежде чем заговорить, и держала руки в карманах халата, словно боялась, что дрожь выдаст её раньше слов. На бейдже было написано: «Лора Бишоп, отделение неотложной помощи».

— Я слышала, вы спрашивали о миссис Риверс, — сказала она. — Возможно, это неважно, но за несколько дней до её смены один мужчина интересовался, когда она работает ночью.

— Какой мужчина?

— Я не знаю. Он был в форме технической службы, с пропуском, инструментами и всем остальным. Сказал, что нужно проверить терминал в комнате персонала и убедиться, что ночью кто-то будет на месте.

— Вы видели его лицо?

Лора покачала головой. Мужчина работал в маске, объяснив это пылью из вентиляции, и почти всё время стоял спиной. Она запомнила только рост, спокойный голос и тонкий запах, оставшийся после его ухода.

— Какой запах? — спросила я.

Медсестра нахмурилась, пытаясь подобрать слово. Затем неуверенно произнесла, что это были цветы – лёгкие, сладковатые, похожие на дорогой освежитель или чужой парфюм. Название она вспомнить не смогла, но мне оно уже не требовалось.

Перед глазами снова возникла квартира Кейти: чёрный экран телевизора, идеально сложенные журналы и мягкий аромат, совершенно чужой морозному утру. Я почувствовала, как внутри медленно затягивается невидимый узел. Запах переставал быть частью декорации и превращался в след.

— Когда именно он приходил? — спросил Джеймс.

— Во вторник вечером. Примерно за три дня до того, как нашли Кейти.

Я записала её данные и попросила никому не рассказывать о разговоре. Лора быстро кивнула и ушла, почти сразу растворившись в потоке белых халатов. На мгновение мне показалось, что больница проглотила её так же легко, как могла скрыть человека в технической форме.

— Теперь у нас есть запах, график и ложный сервисный вход, — сказал Джеймс, когда мы вышли на улицу. — Но нет лица, имени и камеры. Просто замечательно.

— Зато мы знаем, что он не просто наблюдал за Кейти издалека. Он вошёл в больницу, выяснил смену её матери и подготовил себе свободную квартиру.

— И сделал это заранее.

Я посмотрела на окна «Мемориала». За каждым из них кто-то лечил, ждал, боялся или надеялся, не подозревая, что несколько дней назад по тем же коридорам мог спокойно идти убийца. Он надел чужую форму, прикрепил пропуск и превратился в часть пространства, которое никто не привык рассматривать внимательно.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение пришло от пресс-службы: обращение назначили на шесть вечера, фотографию Кейти уже подготовили для эфира. Внизу стоял короткий вопрос: кто будет говорить от лица следствия.

— Я, — сказала я, убирая телефон.

— Уверена?

— Нет.

Джеймс открыл машину, но не сел. Несколько секунд он смотрел на меня поверх крыши, словно пытался решить, стоит ли повторять то, что уже говорил за последние сутки. В конце концов он просто кивнул.

— Тогда я буду рядом.

К шести вечера холл департамента заполнили камеры, кабели и люди с микрофонами. Фотографию Кейти установили на мольберте возле трибуны, рядом с ней любое официальное заявление казалось кощунством. Я вспомнила просьбу её матери и вычеркнула из подготовленного текста слова «бедная девушка».

Красная лампочка на камере загорелась, и в помещении стало тихо. За стеклянными дверями продолжал шуметь город, но передо мной оставались только объективы и фотография девушки, которой никто уже не сможет вернуть голос. Я положила ладони на края трибуны и посмотрела прямо в камеру.

— Кейти Риверс было восемнадцать лет, — начала я. — Она училась, спорила с матерью, громко смеялась и строила планы, которые кто-то решил у неё отнять. Мы просим каждого, кто видел Кейти в последние дни или замечал рядом с её домом, университетом либо больницей «Мемориал» что-нибудь необычное, связаться с полицией.

Я перечислила даты, маршруты и номер горячей линии. Не сказала ни слова о сердце, мононити, препарате и теле, усаженном перед телевизором. Убийца должен был услышать только то, что мы позволяли ему знать.

— Даже если деталь кажется вам незначительной, позвоните, — продолжила я. — Иногда человек запоминает голос, запах, машину или случайную встречу и не понимает её значения до тех пор, пока не становится слишком поздно. Для Кейти уже поздно, но ещё не поздно остановить того, кто это сделал.

Вопросы посыпались сразу после заявления. Журналисты спрашивали о серийном убийце, угрозе городу, письмах и связи преступления с моей семьёй, хотя последняя информация официально нигде не появлялась. Крегг оборвал конференцию раньше, чем я успела понять, откуда они получили эту формулировку.

В кабинете нас уже ждал первый поток звонков. Люди сообщали о подозрительных соседях, странных преподавателях, бывших мужьях и мужчинах, которые слишком долго смотрели на девушек в автобусах. За двадцать минут горячая линия получила семьдесят четыре обращения, большинство из которых не имело никакого отношения к Кейти.

Я сняла трубку очередного звонка, ожидая услышать ещё одну бессвязную историю. На другом конце несколько секунд молчали, и в динамике слышалось только тихое дыхание. Затем незнакомый мужской голос произнёс одну фразу:

— Вам не следовало показывать её такой живой.

Связь оборвалась прежде, чем я успела ответить. На экране аппарата не осталось номера, а система записи показала только пустую дорожку длиной в восемь секунд. Я нажала повторное воспроизведение, но вместо голоса услышала лишь слабый шорох.

Джеймс подошёл ближе и наклонился к аппарату. На записи едва различимо звякнул фарфор, затем где-то вдалеке прошипела кофемашина и прозвучал короткий женский смех. Эти звуки могли принадлежать сотням заведений города, но вместе они создавали слишком узнаваемую картину.

— Он звонил из кафе, — сказал Джеймс.

— Или хотел, чтобы мы так подумали.

Я снова включила запись и прислушалась. Перед тем как связь оборвалась, на заднем плане кто-то произнёс женское имя, но слова утонули в шуме. Цифровики могли очистить дорожку, однако для этого требовалось время.

Телефон на моём столе завибрировал почти сразу. Пришло письмо с неизвестного адреса, а во вложении находилась фотография телевизионного экрана с моим лицом у трибуны. Снимок был сделан несколько минут назад, и в нижнем углу отражалась прозрачная чашка с листьями зелёного чая.

Под фотографией стояла одна строка:

«Теперь выбери, кого будешь спасать следующей».

Я увеличила отражение. За чашкой виднелась размытая женская фигура в светлой блузке, сидевшая за столиком с несколькими подругами. Она смеялась, повернув голову в профиль, и совершенно не подозревала, что уже стала частью чужой композиции. Где-то в городе убийца сидел напротив своей следующей жертвы и смотрел прямой эфир. Пока я рассказывала Огасте о Кейти, он уже выбирал, кого заставит нас оплакивать следующим.

Глава 7

Телефоны в участке продолжали звонить, сотрудники спорили над отчётами, кто-то торопливо проходил по коридору с папкой под мышкой, однако после вчерашнего обращения к жителям города всё это ощущалось иначе. Теперь расследование перестало быть внутренним делом полиции. О нём говорила вся Огаста.

Я сидела за столом, просматривая сводку звонков с горячей линии. За ночь их поступило больше двухсот. Большинство оказались бесполезными: люди сообщали о бывших соседях, странных прохожих, подозрительных преподавателях и даже о собственных родственниках, с которыми давно были в ссоре. Страх всегда заставляет человека видеть опасность там, где раньше он видел обычную жизнь.

Джеймс поставил передо мной бумажный стаканчик с кофе и опустился в соседнее кресло. По его лицу было видно, что спал он не больше трёх часов, однако усталость уже превратилась в привычное состояние. Он молча положил на стол распечатку последних соединений с горячей линии.

— Цифровики очистили запись, — сказал он. — Номер определить не удалось. Использовали цепочку переадресаций через несколько серверов. Но есть кое-что другое.

Он перевернул лист.

— На фоне действительно слышна кофемашина.

Я внимательно посмотрела на спектрограмму.

— И?

— Эксперты считают, что звук настоящий. Не наложенный.

— Звонок из кафе настоящий.

— Или специально записал звонок там заранее.

Я медленно кивнула. Убийца никогда не оставлял нам ничего случайного. Если мы слышали кофемашину, значит, он хотел, чтобы мы её услышали. Вопрос заключался в другом: была ли это настоящая подсказка или ещё одна ловушка.

Телефон внутренней связи коротко пискнул.

— Самнер, Такер, — раздался голос секретаря. — Доктор Тарани просила вас немедленно спуститься в лабораторию. Она сказала, что пришли окончательные результаты токсикологии.

Мы переглянулись. Это было именно то, чего мы ждали.

Лаборатория встретила нас привычным запахом спирта, пластика и холодного металла. Здесь всегда было прохладнее, чем в остальном здании, а белый свет ламп казался слишком ярким для человеческих глаз. За стеклянной перегородкой сотрудники криминалистического отдела молча работали с образцами, словно любое лишнее слово могло нарушить хрупкую точность их мира.

Тарани стояла возле большого монитора, просматривая результаты анализа. Увидев нас, она сняла очки и устало потерла переносицу.

— Хорошая новость, — сказала она без привычного приветствия. — Мы наконец знаем, что было у Кейти в крови.

— Судя по твоему лицу, хорошей эту новость назвать сложно, — заметил Джеймс.

— Хороших новостей в моей работе вообще немного.

Она вывела на экран химическую формулу.

— Рокуроний.

Название препарата осталось между нами тяжёлым и пока ещё непонятным доказательством.

— Миорелаксант, — первой нарушила её Тарани. — Используется в анестезиологии во время операций. Препарат полностью расслабляет скелетную мускулатуру, поэтому пациента обязательно подключают к аппарату искусственной вентиляции лёгких.

Желудок болезненно свело. До этой минуты рокуроний оставался названием в отчёте; теперь у препарата появилось ощущение беспомощного тела, которое продолжает всё понимать.

— То есть Кейти…

Тарани закрыла таблицу анализа.

— Кейти всё понимала.

Тарани произнесла это спокойно. Без попытки смягчить смысл сказанного.

— Судя по концентрации и состоянию тканей, препарат ввели незадолго до наложения петли, — сказала Тарани. — Сознание Кейти потеряла уже в самом конце, когда началась тяжёлая гипоксия. Лигатура перекрыла кровоток быстрее, чем дыхательный паралич успел стать самостоятельной причиной смерти, поэтому основной причиной остаётся странгуляция. До этого она понимала происходящее, но практически не могла двигаться.

Джеймс медленно выдохнул.

— Господи…

— Именно поэтому на теле почти нет следов борьбы, — продолжила Тарани. — Она хотела сопротивляться, но организм ей больше не подчинялся.

Я молчала. Перед глазами снова возникло лицо Кейти. Её аккуратно застёгнутая блузка. Сложенные на коленях руки. Идеально уложенные волосы. Теперь эта картина выглядела ещё страшнее.

— Насколько сложно достать такой препарат? — спросила я.

Тарани переключила слайд.

— Для обычного человека – практически невозможно.

На экране появился перечень медицинских учреждений.

— Рокуроний относится к препаратам строгого учёта. Каждая ампула проходит регистрацию, хранится в специальных условиях и списывается после использования. Купить его через интернет или в аптеке нельзя.